Зверокрад⁠⁠

Началось всё с Михалыча. Держит он у нас в райцентре половину автосервисов и пару магазинов. Человек серьёзный, из 90-х, с понятиями. А я у него вроде как по особым поручениям. Не киллер, не бык. Я — поисковик. Только ищу я не совсем обычным способом.

У меня с детства башка болит. Мигрени такие, что свет белый не мил. А потом понял: если таблетки не жрать, а, наоборот, расслабиться и в боль провалиться — я видеть начинаю. Как будто к сознанию чужому подключаюсь. К животине любой: к собаке, к вороне, к крысе. Я — зверокрад.

Вызвал меня Михалыч в свой офис.

— Гриша, — говорит, — беда. Курьер мой пропал. Толик-Толмач. Вёз пакет документов, в город должен был передать. Там подписи, печати, всё серьёзно. Если эти бумаги всплывут не там — меня закроют, а бизнес распилят. Найди.

Дал мне шапку его вязаную. Я её в руки взял — и сразу холодом повеяло. Тиной. И страхом, липким таким, животным.

— У реки он, — говорю. — В районе Чёртова Яра.

— Он же, сука, на тот берег должен был переправиться! — Михалыч стукнул кулаком по столу.

Поехали мы туда. Ноябрь, слякоть, туман такой, что капота не видно. Приехали к Яру. Нашли только лодку резиновую к коряге прибитую. Пустую.

Михалыч на меня смотрит.

— Давай, Гриша. Отрабатывай.

Я сел на корточки у самой воды. Холодно, сыро. В висках стучит. Глаза закрыл. Нужно найти кого-то местного. Кого-то, кто под водой шарит.

Нашёл. Выдра. Живёт под корнями старой ивы. Сердце у неё частит, как швейная машинка.

«Ныряй», — приказываю.

Больно это. Будто сам в ледяную воду лезешь. Выдра сопротивляется, ей есть хочется, а не трупы искать. Но я её волю быстро подавил. Погнал под воду.

Вода мутная, зелёная. Ил, мусор, покрышки старые. И вдруг — пятно тёмное. Толик!

Висит в воде, странно так. Руки вверх тянет, будто молится. Подплываю ближе.

Его ко дну пришпилили. Арматурой. Ржавый прут, "десятка", насквозь через грудь и в глину. И карманы вывернуты. Куртку порезали, видимо документы искали.

Вышел я из транса, кровь из носа хлещет, в глазах темно.

— Нашёл, — хриплю. — На дне он. Арматурой прибит. Бумаг нет.

Михалыч сразу побелел.

— Кто?

— Сейчас...

Опять глаза закрываю. На этот раз ищу крысу. Крысы всё знают, они везде. Нашёл одну — жирную, серую, в подвале местной наливайки, что в километре отсюда.

В наливайке гул, шансон орет, воняет кислым пивом и мочой. Крыса бежит по трубам, я её глазами смотрю.

В углу столик. Сидят двое. Один — Яшка-Писарь, местный торчок, вечно в долгах. Второй — Степа Рваный, отморозок, за бабки мать родную продаст.

— Скинули, — шепчет Рваный. — Надежно. Рыбы его за неделю обглодают.

— А бумаги? — Яшка трясется, стакан расплескивает.

— В тайнике. На острове, в дупле. Завтра заказчику отвезем.

Я из транса вышел, Михалычу всё выложил.

Он ребят своих кликнул. Поехали мы на тот остров.

Там эти двое уже тайник потрошат. Увидели нас — и дёру в камыши. А там, в камышах, свалка стихийная. Кабаны дикие там постоянно кормятся.

Я тогда злой был. Голова раскалывалась. Думаю: "Хрен вы уйдёте!".

Нащупал сознание секача. Огромный, килограмм под двести, щетина в репьях. Я ему в башку не просто залез, я ему свою ярость впрыснул.

Слышали мы только короткий человеческий визг. А потом хруст.

Когда подошли — Рваный уже не дышал, кабан ему грудину вскрыл, как консерву. А Яшка в грязи валялся, выл, на дерево лезть пытался.

Документы забрали. Кабан на нас посмотрел — глаза желтые, мутные, слюна капает — и ушел в туман.

Михалыч мне тогда денег дал. Много. Сказал: "Купи себе что хочешь, Гриша, и отдохни".

Я и купил ту дачу. Думал, отлежусь.

Зря.

***

Месяц прошёл. Я уже на даче живу, печку топлю, водкой глушу "эфир", чтоб чужие мысли в голову не лезли.

Но тут снова началось. Прибегает местный участковый, молодой пацан, глаза по пять копеек.

— Григорий, — говорит, — ты ж вроде... ну, видишь всякое. Помоги.

— Иди нахер, — говорю. — Я в завязке.

— Там дети, Григорий. Целая семья. На "Газели" ехали, переезжали в город. И пропали. Три дня уже найти не могут. Телефоны отключены.

Пришлось ехать.

Нашли мы ту "Газель" в лесополосе, километрах в двадцати от трассы. Стоит, дверцы нараспашку.

Вокруг тишина — аж в ушах звенит.

Подхожу к машине. Внутри — вещи разбросаны. Сумки, одежда. На сиденье — кукла детская, тряпичная. Самодельная, страшненькая такая.

Крови нет. Следов борьбы нет. Но есть запах.

Пахнет не бензином, не лесом. Пахнет паленой шерстью и озоном. Как после грозы, только затхло.

Смотрю на землю. Следы. Колея от "Газели" глубокая, груженая шла. А потом — бац. Следы обрываются, будто машина по воздуху полетела. И дальше, в грязи — отпечатки лап.

Волчьи. Сотни следов.

Но волки так не ходят. Эти шли строем. Как конвой.

— Что за херня? — шепчет участковый, за кобуру хватается.

Я куклу в руки взял. Чувствую — тепло ещё держит.

Закрываю глаза. Нужно найти свидетеля.

На "Газели", на зеркале, сидит ворона. Дремлет. Вхожу в нее.

Мир стал серым, резким.

Вижу: ночь. "Газель" едет. Вдруг из тумана выходят тени. Люди? Нет. Двигаются на четвереньках, но быстро. Волки. Огромные, черные. И глаза у них горят не желтым, а зеленым, гнилушным светом.

Машина глохнет. Водитель выходит, орет. Тени его окружают. Не нападают. Просто смотрят. Водитель резко замолкает. Глаза у него стекленеют. Он садится за руль и сворачивает в лес. Сам.

А за ним, из кустов, выходит старик. Высокий, в каких-то лохмотьях. На плече — ворон.

Старик поднимает руку, и лес расступается.

Меня выкинуло из вороны так, что я упал на снег. Блевал минут пять.

— Они не сами, — говорю участковому. — Их увели.

— Кто? Бандиты?

— Хуже. Хозяин. Черный Дед.

Участковый побледнел. Местные про Черного Деда давно легенды слагают. Мол, жил тут лесничий, еще при Союзе, двинулся умом, ушел в чащу. Говорят, он с лесом одним целым стал.

— Надо МЧС вызывать, ОМОН, — лепечет мент.

— Не успеют, — говорю. — Он их в "Черный Квадрат" погнал. Это урочище такое, там топи. Если до ночи не найдем — кормить им червей.

Пошли мы по следу. И чем дальше в лес, тем страшнее. Деревья там кривые, как пальцы артритные. Лишайник черный висит.

К вечеру нашли стоянку. Кострище. И там...

Лежит мужик, водитель той "Газели". Мертвый.

Глаз нет. Выжжены. Будто углями прижгли.

А рядом, на дереве, ножом вырезан знак: круг, перечеркнутый когтями.

— Знак Пожирателя, — шепчу. — Дед силу копит. Ему живые нужны, чтоб молодость вернуть. Глаза забирает — свет души пьет.

Участковый поплыл, за дерево держится.

— А дети где? Женщина?

— Дальше погнали. В само сердце.

И тут я почуял, что мы в ловушке. Лес вокруг зашуршал. Не ветер. Шаги. Мягкие, быстрые.

— К машине, бегом! — ору.

Но уже было поздно. Из кустов вышли они. Волки. Но не звери.

Это были люди. Одичавшие, в шкурах, грязные, с безумными глазами. Они рычали.

А позади них стоял он. Черный Дед.

***

Нас взяли без боя. Мента ударили дубиной по затылку, меня скрутили. Попытался я было в волка прыгнуть, перехватить контроль — куда там. У Деда защита такая, будто в бетонную стену башкой влетел. Он засмеялся только.

— Сильный, — говорит. — Пригодишься.

Притащили нас в овраг. Там норы вырыты, костры чадят, вонь невыносимая. В яме сидят пленники — женщина с той "Газели" и девочка лет пяти. Живые пока.

Дед к костру подошел, нож достал. Обсидиановый, черный.

— Сейчас луна выйдет, — говорит. — Буду обновляться. А ты, колдун, смотри. Твою силу я на десерт оставлю.

Связали меня, бросили у дерева. Мента рядом кинули, он в отключке.

Лежу, думаю: всё, приплыли. Башка гудит, снова кровь носом идет.

Смотрю на Деда. Он над девочкой наклонился, что-то шепчет.

Нельзя силу волка использовать — он перехватит. Нельзя птицу — увидит.

Нужно что-то маленькое. Что-то, что под землей.

Слепыш. Есть тут такой грызун, вроде крота, только зубы огромные наружу торчат.

Нащупал его сознание под корнями. Тупое, злое, голодное.

"Иди сюда", — зову. — "Тут еда".

Слепыш прорыл ход прямо подо мной. Высунул морду.

"Грызи!" — приказываю, и картинку ему шлю: стяжки на руках — это корень сочный.

Зверюга впилась зубами в путы. Чуть мне вены не вскрыла, но перекусила.

Руки свободны. Хватаю с земли камень.

Встаю. Тихо так, тенью.

Охранник, что в шкуре волчьей стоял, даже не обернулся. Я ему камнем в висок — хрусть. Упал мешком.

Взял его топор.

Выхожу к костру. Дед уже нож занес.

— Эй, старый! — кричу.

Он оборачивается. Глаза бельмами затянуты, но видит меня насквозь.

— Ты? — ухмыляется. — Думаешь, железом меня возьмешь? Я — сам лес.

И рукой махнул. Меня будто прессом придавило. Воздух сгустился, дышать нечем. Ноги ватные.

Магия у него сильная. Древняя и чёрная.

— Иди ко мне, — шепчет. — Отдай свою силу.

И тут я вспомнил, что мне бабка в детстве говорила. "Не ты входи в зверя, Гриша. Зверя в себя впусти. Но помни: назад дороги не будет!".

Я понял. Человеком мне его не победить.

Я закрыл глаза. И представил Хозяина леса. Медведя-шатуна. Того, что спит в самой глубине, где корни переплетаются с костями мамонтов.

"Заходи", — сказал я ему. — "Бери это тело!".

Меня словно кипятком изнутри ошпарило. В голове что-то сломалось.

Я открыл глаза, и мир вокруг стал красным.

Я больше не чувствовал боли. Я не чувствовал страха.

Я зарычал. И от этого рёва огонь в костре пригнулся.

В ту же секунду паралич наложенный Дедом слетел как тонкая паутинка.

Я рванул вперед.

Одичавшие кинулись на меня. Я их раскидывал, как тряпичных кукол. Ломал хребты, вырывал кадыки. Я не отбивался. Я их убивал.

Дед визжал, кидался в меня огнем, но мне было плевать. Шкура горела, а мне было смешно.

Я схватил его за горло. Он был легкий, совсем сухой.

— Нет! — хрипел он. — Я дам тебе власть!

— Грррр, — только и ответил я.

И сжал руку. Голова его отделилась от тела с мокрым звуком.

Все стихло.

Оставшиеся одичавшие, лишившись хозяина, попадали на колени, закрывая головы руками.

Я стоял посреди поляны, тяжело дышал. От кожи шел густой пар.

В углу ямы плакала девочка.

Я посмотрел на неё. И мне вдруг захотелось... не спасти её. Мне захотелось, чтобы она замолчала.

Зверь внутри требовал тишины.

Я шагнул к яме.

— Григорий! — раздался крик сзади.

Это мент очухался. Стоит, пистолет на меня наставил, руки трясутся.

— Стой! Не подходи!

Я посмотрел на свои руки. А вместо них лапы и когти. Черные, грязные когти.

В луже увидел отражение. Глаза желтые, вертикальные зрачки. Человеческого там совсем не осталось.

Я зарычал на мента. Он выстрелил. Пуля чиркнула по плечу, но я даже не почувствовал.

Я мог бы убить их всех. Легко.

Но где-то там, глубоко, еще трепыхался Гриша-поисковик.

"Уходи", — шептал он. — "Уходи, пока не поздно!".

Я развернулся и рванул в лес.

***

Мент забрал женщину и ребенка. Они выбрались.

А я остался.

Дачу мою наверное продали. Паспорт мой, скорее всего, до сих пор у мента в столе лежит.

Я теперь тут. В Чёрном лесу.

Зверь остался навсегда. Но мы с ним договорились. Я слежу за лесом, а он дает мне силу.