Жертва искусству⁠⁠

Старомодное письмо, написанное от руки, слишком длинное для эпохи чатов и смайликов, приехало в издательство как безбилетник. Автор приколол его к последней странице рукописи романа «Повешенный». Роману еще только предстояло стать книгой, но уже сейчас никто не сомневался – книгу ждет успех, поклонники и экранизации. Рукопись пройдет редактора, типографию и станет бестселлером. Через сотню лет люди все еще будут читать  полный эмоций и поэзии роман о жертвенности, о том, что за все в жизни приходится платить.

Главный редактор лично принял пакет с рукописью, прочел ее, и только тогда нашел само письмо. Оно начиналось с середины, без вступления и приветствий. Может быть, автор слишком спешил, а может просто потерял первый лист, на котором оставил начало своей истории. Но не начало важно в ней, а конец. В комфорте кожаного кресла редактор взял лист бумаги и прочел:

«Я не мог писать. Вообще. Мысли путались, слова скакали. Я начинал  писать предложение, и к концу уже забывал, о чем оно, а писанина занимала десяток строчек. Я резал ее на множество коротких фраз, и они теряли смысл, повторяя одно и то же разными словами.

Собственные герои вызывали отвращение. Плоские, никчемные, как будто отштампованные из пластика на заводе убогих литературных персонажей, и даже там  угодившие в брак. Тупая блондинка, строгая учительница,  крутой  полицейский, который крутит пистолет на пальце и спрашивает: «И это твой лучший удар?».  Они навевали тоску даже на меня самого. Хотя и не так сильно, как навевали ее мои же диалоги:

– Привет!

– Привет.

– Как дела в школе?

–  Все хорошо. А как ты?

Попробуйте прочесть такой разговор на всю страницу, и не возненавидеть автора!

В искрометном (как казалось) вступлении к роману я вдруг находил пять страниц чистки зубов, и еще пять, в которых героиня протирает пыль. Я придумывал интригу, и забывал, в чем она состоит, выдумывал загадки, и не мог придумать их решение. Хемингуэй когда-то находил свое вдохновение на дне бокала дайкири, пока сидел в кубинском баре, и я пошел по его стопам. Я пил, и наделся разбудить этим воображение, но оно пьянело и засыпало еще раньше меня, а я сидел перед ноутбуком с пустой головой.

Иногда тупость сменялась агрессией, и тогда я ругался на весь мир. Когда я прикончил бутылку текилы, ради вдохновения в начале новой главы, и понял, что вообще не помню, о чем эта глава, я вышел из себя. Мой крик и бутылка вместе полетели по комнате. Недолгий полет стеклянного снаряда закончился красивым ударом прямо в экран моего любимого ноутбука.

Я привязываюсь к вещам, берегу их, даже иногда даю им имена. Ноутбук приносил мне удачу, на нем я написал свой первый рассказ. Удачи оказалось не слишком много, и уже три года  я не писал ничего. По крайне мере, ничего такого, что кто-то взялся бы напечатать.

Теперь ноутбук погиб, и книга в нем была непоправимо испорчена. Вот тогда  и прозвучал звон. Кто-то повесил колокол в моей голове и лупил по нему молотком, но звон был прекрасен. Я слушал его, стоя перед разбитым ноутбуком, и смотрел в пустоту. И в это пустоте  видел новый сюжет. Видел бесконечный снег и человека, идущего на лыжах, в одежде, заляпанной кровью. Я знал, кто он, откуда и куда идет, как все началось, и как все закончится. Я знал даже, что роман «Вьюга над сердцем» станет мои возвращением  в мир настоящей литературы.

Ноутбука у меня больше не было, зато идея – была. Я включил старый компьютер. Он грелся, трещал, как пылесос, но работал. Пальцы сами танцевали на клавиатуре, я печатал не думая, как будто кто-то стоял рядом и диктовал мне каждое слово.  Начало книги завораживало. Я схватил читателя за шиворот, макнул носом в невообразимую загадку, и уже знал, как буду ее разгадывать. Герой обрел характер и глубину, свои силы и изъяны, я мог говорить с ним в своей голове.

Так все и началось

Я писал сразу  на чистовик, без правок, и закончил половину работы.  Всего две недели на половину шедевра! И тут мой творческий порыв засох. Я снова полил его добрым глотком текилы, но проверенное средство не помогало. Я пил, но не мог даже начать предложение. В разгар диалога мой герой вдруг онемел и потерял красноречие. Он ждал моих подсказок, но я не знал, что он может сказать.

Я сидел тогда в компании двух верных друзей – стакана текилы и кактуса в горшке. Мой сын говорил, что кактус добрый, просто его не научили, как не быть колючим. Он срезал острые кончики иголок маникюрными ножницами и прилепил на кактус игрушечные глаза. И прозвал его Зефирусом, от слова «зефир» - потому что в глубине души кактус добрый  и мягкий, как зефир. Пожалуй, он мог бы писать книги получше, чем его папаша.

Я пил с кактусом как с собутыльником, и вылил в горшок половину стакана текилы.

- Выпей за мой будущий успех, друг! -  сказал я кактусу, а он все пялился на меня, и я чувствовал себя идиотом, который говорит с растением. И который только что отравил его спиртом! Я ударил по горшку, и кактус упал на пол. Земля разлеталась, и грязь на полу взбесила еще сильнее. Пинать кактус, даже стриженный, я не посоветую никому, но боль привела меня в чувства.

- Папа, а что случилось с Зефирусом?  - услышал я через пару дней, когда мой сын осматривал помятый кактус, потерявший глаза.

- Он заболел! - ответил я.

Заболел? Пожалуй, можно сказать и так – причем заболел смертельно. После текилы и моих пинков кактус зачах, и я не хотел объяснять сыну, как это вышло.

- Я отвезу его в больницу для кактусов! – добавил я.

- К ветеринару?

- К  кактусатеринару! К специальному доктору, который лечит кактусы.

Кактусотеринар принимал пациентов в ближайшем мусорном баке. Туда и отправился  Зефирус. Пусть это глупо, сентиментально, но мне было слегка жаль его. И я снова услышал звон в голове. Прямо там, у мусорного бака, мой герой ожил и заговорил со мной. Он диктовал слова, а я записывал все на ладони. Когда место кончилось,  я выловил из бака старую газету, и писал на ней. Посреди  помойки родился лучший диалог, какой мне только доводилось сочинить, и наброски для трех новых глав.

Роман вышел в свет. Издатели одобрительно кивали, критики называли его «свежим» и «поэтичным», а читатели голосовали деньгами, скупая книги.  Но больше писать я не мог. Не мог даже представить, о чем можно писать.

Я купил новый ноутбук, и разбил его. Это не помогло. Колокол в голове молчал.

Из магазина удобрений я принес  мешок мочевины, щедро посыпал клумбу пионов под окнами, и полил ее водой. В таком количестве мочевина сожгла корни цветов. Листья пожелтели, и мертвые лепестки усыпали землю, на которой больше уже ничего не вырастет. Моя жена хлюпала носом, глядя на мертвую клумбу, и винила во всем кислотный дождь, но колокол в голове не зазвонил.

Я понял, что схожу с ума, и перестал искать звон. И тогда звон нашел меня сам.  Я не любил пионы на клумбе, я любил кактус по имени Зефирус. Любил счастливый ноутбук, и свою машину. Она старая,  и часто ломается, но я упорно не менял ее.

За рулем этой колымаги я был, когда ехал в грозу, под ливнем, почти ничего не видел, и едва не сбил девушку в синем дождевике. Ветер порвал его, закинул ей же на голову, вывернул зонт наизнанку. Она боролась со стихией на обочине, а я больше интересовался летящими ветками деревьев и мусорным баком, который весело катился мне навстречу. Она шагнула на мокрую дорогу, и я успел затормозить, но до смерти напугал и ее, и себя. И предложил подвезти.

Потоки воды заливали мой салон, промокший сарафан прилипал к ее груди, вместе с мокрыми волосами, а я не мог перестать смотреть.

- Если намерен так пялиться, то или сразу женись, или я выхожу! – так она мне сказала тогда.  И не вышла, а через два года я взял на руки нашего сына.

Я не садился за руль других машин, до того дня, когда пьяный  водитель фургона решил проскочить на красный. Мне повезло. Фургон  ударил в заднюю дверь и смял ее,  машину пришлось резать, что бы вытащить меня, но я почти не пострадал. И стал, пожалуй, самым странным из всех людей, попавших в аварию.

Пока спасатели  пилили металл, я не звал на помощь, а только просил их не шуметь. Мои ноги зажало, но руки были свободны, я достал телефон, включил запись голоса и диктовал, диктовал, диктовал. Новое название, сюжет, имена героев, они лились сплошным потоком. Когда фургон уничтожил мою любимую машину, жертва искусству была принесена. Я услышал звон и снова мог писать.

Я понял принцип. Не знаю как, но я приносил жертвы. Не знаю, кому, и кто отвечал на них. Жертвой не может быть то, что испорчено и не имеет ценности. Жертвовать – это вовсе не бросать монетку нищему или отдавать сотню на благотворительность! Жертвовать – это лишать себя того, что любишь, ценишь, в чем нуждаешься. Жертва – всегда утрата! Я портил то, что мне нравилось, ломал то, чем дорожил, и получал свое вдохновение. Я писал, и с каждой новой жертвой делал это все лучше.

Но за лучшие книги нужно приносить большие жертвы. Нельзя два раза принести в жертву кактус, или второй раз разбить любимую машину. Жертвоприношения – не  поход по ровной дороге, а лестница, по которой надо карабкаться, и каждая следующая ступень выше прошлых. Каждая новая жертва должна быть больше тех, что уже принесены.

Писать без жертв я больше не мог. Даже то, что удавалось выдавить из себя в последние годы, третьесортное и примитивное, больше не приходило. Простой  список покупок для магазина оказалось сложно составить. Я не мог писать, и приносил жертвы. Каждая из них губила что-то важное в моей жизни, пока я не понял, что придумать новую жертву становится уже очень тяжело.

Мне поручили сценарий для мистического фильма, с ведьмами, призраками и картами Таро. Я взялся за работу с точными сроками, и до сдачи сценария оставалась неделя. Единственное, что я написал к тому времени – это слово «Сценарий» в верхней части пустого листа бумаги.  И я поджег дом.

Мои вещи, мои воспоминания, все горело в жертвенном костре, а мы втроем стояли во дворе и смотрели, как пожарники пытаются не дать огню переброситься на соседние дома. Я любил этот дом. Внутри него осталось так много прекрасных моментов! Я сжег их все. До сдачи сценария оставалось шесть дней. В номере отеля я почти не спал, не ел, не вставал из-за стола, и закончил работу за три дня.

Мы давно живем в новом доме, но это уже не мой настоящий дом. Не то место, где я первый раз поцеловал будущую жену, где плакал и смеялся мой сын. Не то место, где написал свой первый рассказ. Настоящий дом – это воспоминания, а не стены. Дом, в который мы заехали, был просто жилищем, мертвыми перегородками между комнатами, с потолком над ними, вот и все. Настоящего дома у меня больше не было. Но был Оскар за лучший сценарий, слава и деньги.

В этом жилище я начал писать свой главный роман. Тот самый роман, о котором грезят начинающие писатели, великое дело всей жизни, след в мировой литературе.  На всех курсах литературного мастерства дают один и то же главный совет: пиши о том, что знаешь. И я писал о том, что изучил лучше любого  – о  жертвах.  О том, что за самые сильные наши желания приходится платить самую жестокую цену. Я писал о человеке, который жертвует и отдает, что бы получить желаемое, и задается вопросом, как далеко он готов зайти?

Я назвал роман «Повешенный». Не только потому, что герою и правда предстояло задуматься о петле, но еще и в честь карты Таро, которая называется Повешенный, и означает принесение в жертву. Это единственная карта, которую я запомнил, пока писал сценарий. Она запала мне в душу, и стала названием новой книги.

«Повешенный» обещал стать моим наследием. Мой сын мог бы сказать однажды: «Это мой отец написал про повешенного!», и вызвать зависть одноклассников. Так  могло бы случиться! Но я снова застрял. За главную книгу жизни я должен отдать самое дорогое. Или так – или снова на дно, где я не могу написать даже адрес на конверте.

Ради своей карьеры герой «Повешенного» отказался от любви, а потом бросил работу, что бы вылечить сына от лейкоза, но возненавидел его за потерянную ради него карьеру. Он готов был жертвовать, но не понимал, что для него самое важное.

А я понимал.  Я не прощу  ни себе, ни другим, если «Повешенный» не выйдет в свет. Его будущее – сойти  с виселицы и стать новой  классикой. «Повешенного» будут изучать студенты  на уроках современной литературы. Через сто лет его будут читать, и будут читать через триста, как читают Гёте и Толстого. Меня никогда не забудут! Нужно только принести достаточную жертву. И дело не в том, что роман так уж хорош – жертва даст ему будущее. Жертва – это ключ ко всему.

Я взял нож и вошел в спальню жены.

Она спала, и венка билась на горле. Одно движение, и мой роман станет достоянием мировой культуры. Через двести лет никто не вспомнит, что я убийца, но «Повешенного» все еще будут читать. Она или мой сын? Кто умрет ради этой жертвы, а кто станет следующей? Жена не проснулась, когда я вышел из спальни, так и не решив, кто из них мне дороже.

Утром я понял, что нужно делать. Великий роман – это великая жертва! Ни дом, ни жена, ни сын не станут достаточным жертвоприношением. Любого из них слишком мало! Кто сказал, что я могу выбирать? Я должен отдать все! А жена или сын – это лишь часть того, чем я дорожу. Я должен потерять все, что имею.

И есть только один способ.

Маленький домик в лесу я купил, что бы творить в тишине. Он далеко от людей, там нет  никого, кто может помешать, побеспокоить, услышать крики. Я уехал туда. Гулял по лесу на закате лета, слушал птиц, и колокол  в голове звенел все сильнее. Он говорил, что я на правильном  пути. Конец лета – время, когда шляпки грибов разрывают землю. Я собрал их и потушил со сметаной на крохотной дровяной печке. Прекрасное блюдо из свежих бледных поганок.

Их яд не убивает быстро, и первое время я не чувствовал боли. А когда пришли рези в животе и тошнота, они уже не могли мне помешать. Мое тело горело, и я почти ничего не видел, но руки не отрывались от клавиатуры.

Теперь роман закончен. Его прочтут миллионы, и никто из тех, кто открывает первую страницу, не сможет даже помыслить, каким окажется конец. Они будут хохотать и плакать, будут проклинать меня и просить еще. Я немного жалел своих редакторов. Им придется забыть о профессионализме и хлюпать носом над страницами, смахивать слезы, вместо того, что бы хладнокровно править опечатки.

Я уже закончил последнюю строчку, и теперь пишу это письмо. Мне не выжить, а боль в голове стала уже такой невыносимой, что выжить я себе и не пожелаю. Я умираю. Но работа закончена. Что бы получить все, надо отдать все, и это – моя жертва. Только тот, кто умирает, теряет все. Только тот, кто жертвует самим собой, жертвует по-настоящему!».

На этом письмо заканчивалось, и редактор положил исписанный неровным почерком лист бумаги на стол.

- Роман на самом деле настолько хорош? – спросил его коллега, сидевший в кресле напротив.

- Роман еще лучше. Вспомни  любого классика, и можешь дать ему эту книгу как пример, и сказать: «Вот, учись, как надо писать!».

Они замолчали. Коллега закурил, и выпустил дым в потолок.

- Странный поворот получился, с этими его жертвами. Ты когда-нибудь видел такое?

- Не доводилось, – редактор покачал головой. – Обычно они выбирают самое очевидное. Сперва дом, собака, потом приятель, потом жена, дети – обычное дело, таких я встречал множество. А вот что бы принести в жертву нашему Господину себя, а не других  – это первый раз. Но каков результат! Кажется, его роман и правда будут изучать студенты.

- Кажется, – ответил человек с сигаретой, – мы сможем на нем очень хорошо заработать. Что у нас еще?

Редактор смахнул письмо в мусорную корзину, и взялся за новый пакет с рукописью.

Алексей Игнатов https://author.today/u/ignatovbooks