«ЭВМ-Искра-93»⁠⁠

Меня зовут Лев, и когда-то я работал инженером в НИИ «Чертежмаш», где умные люди в серых халатах изобретали приборы для измерения кривизны пространства, которые должны были приблизить наступление коммунизма, но вместо этого просто помогали быстрее списывать казенный спирт.

Один мой приятель, непризнанный гений, работавший кочегаром в котельной Бауманского института, написал повесть. Ее напечатали на туалетной бумаге плохим гектографом и распространяли под видом руководства по пересадке герани. Никто не читал эту повесть, кроме майора КГБ и меня.

Вот о чем там шла речь.

В 1993 году на развалинах великой империи, где колбаса уже кончилась, а капитализм еще не начался, ученые из закрытого подмосковного академгородка создали Всезнающий ИИ. Его назвали «ЭВМ-Искра-93», потому что Минсвязи всегда нравились названия, которые звучат как спички, но с претензией на мировой пожар. Аппарат занимал три подвальных помещения, питался электричеством целого микрорайона и постоянно пах горелой изоляцией и щами из заводской столовой.

«Искра» могла ответить на любой вопрос.

Не почти на любой. Не с погрешностью в рамках партийной линии. Вообще на любой.

Если обычный гражданин в синих спортивных штанах спрашивал ее, где лежит второй югославский носок, «Искра» печатала на узкой бумажной ленте:

— За чугунной батареей. Правый. Моль доедает пятку.

Если спросить, кто украл триллион рублей из пенсионного фонда, она выдавала список из двенадцати фамилий с домашними адресами и телефонами их любовниц в Сочи.

Если спросить, существует ли Бог, «Искра» начинала бешено крутить бобины с магнитной лентой, после чего выдавала густой сизый дым и стук, похожий на азбуку Морзе. Стук означал: «Бог есть, но Он уехал на дачу и просил Его не беспокоить до понедельника».

Если спросить, почему мама больше любила старшего брата, который сейчас сидит в тюрьме за кражу трех бидонов сгущенки, «Искра» выдавала сухую справку о дефиците витаминов в марте 1974 года.

Особенно советским людям это не понравилось.

Через три месяца Временное правительство строго-настрого запретило гражданам задавать машине вопросы о том, что случилось до Беловежской пущи. Официально — ради сохранения гражданского мира. Неофициально — потому что миллионы людей в шерстяных беретах внезапно обнаружили, что вся их гордость, все их семейные мифы и кухонные споры были основаны на чистом вранье.

Человеческая память в бывшем СССР — как старый черно-белый телевизор «Рекорд»: показывает с помехами, звук шипит, а если стукнуть сверху кулаком, то и Великая Отечественная война начинает выглядеть более оптимистично.

Некоторые браки распались. Некоторые пары, наоборот, сошлись от безысходности.

Один ветеран труда из ЖЭКа №4 выяснил, что двадцать пять лет писал анонимные доносы на соседа за то, что тот якобы подслушивал «Голос Америки» через розетку. «Искра» выдала архивную справку: сосед был глух на оба уха с детства, а доносы ветеран писал потому, что ему очень нравилась соседская чеснокодавилка. Сосед получил бутылку водки в качестве извинения и инсульт в тот же вечер.

Я работал в Комитете по урегулированию исторической справедливости. Наша контора располагалась в бывшем Дворце культуры текстильщиков. Там пахло сыростью, старым паркетом и нереализованными надеждами. Мы принимали заявления от граждан, которым правда Октябрьской революции или их собственного развода показалась слишком неудобной.

Заявлений было море. Граждане несли их в серых картонных папках с завязочками, на которых было написано «Дело №». Люди верили, что завязочки делают их мелкие обиды важными для истории.

Вот что там писали:

«Прошу пересмотреть заключение ЭВМ. Не может быть, чтобы я в июле 1982 года на даче в Малаховке украл у зятя лобовое стекло от „Москвича“. Я ударник пятилетки, интеллигент, и у меня зрение минус шесть».

«Прошу провести проверку. Компьютер утверждает, что рецепт моих домашних хрустящих маринованных огурцов я подсмотрела в журнале „Работница“ за 1971 год. Утверждаю, что рецепт явился мне во сне, а журнал я использовала исключительно для растопки печи».

«Мама перед смертью божилась, что отписала чехословацкий гарнитур „Живана“ мне, а не сестре Люське. ИИ говорит, что гарнитур вообще был куплен на ворованные профсоюзные деньги. Прошу расстрелять ИИ».

Люди удивительно редко просили расстрелять маму. В основном они хотели сжечь вычислительную технику, на которую ушло три годовых бюджета области.

Такие дела.

Однажды к моему облупленному столу пришел мужчина лет сорока. Обычный советский инженер, который внезапно проснулся в несоветском мире. Уставший. В сером пиджаке с пузырями на локтях. Таких лиц было полно в очередях за подсолнечным маслом, пока очереди еще существовали, а масло не продавали в красивых пластиковых бутылках с портретами американских президентов.

Он положил на стол заявление на пожелтевшем бланке. В графе «Суть претензии» было написано карандашом: «Хочу вернуть ошибку».

Я подумал, что он перебрал портвейна «Агдам». Мой начальник, товарищ Глушко, прошедший войну и три партийных чистки, часто говорил, что человеческий мозг — это просто кочан капусты, который пытается казаться сложным прибором. Но этот инженер был трезв и не шутил.

— Какую ошибку, товарищ? — спросил я.

— Самую главную.

— Обычно люди просят переписать анкету, чтобы казаться чище перед профкомом.

— Я знаю. — Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые поняли, что поезд коммунизма ушел, а рельсы разобрали на металлолом. — В 1971 году я испугался, — сказал он. — Не поехал поступать в МФТИ. Побоялся, что срежут на экзамене по физике. Из-за этого не встретил девушку в красном берете на платформе в Долгопрудном. Из-за этого остался в нашем политехе. Из-за этого женился на Вале из планового отдела. Из-за этого у нас двое пацанов, которые сейчас торгуют турецкими куртками на рынке.

Он потер лоб ладонью.

— Я спросил эту вашу «Искру», что было бы, если бы я тогда сел в электричку.

— И что?

— Лучше.

Я покивал. К нам часто приходили после таких вопросов. Компьютеры любили голые цифры. Людям эти цифры казались холодными, как сибирская зима.

— Намного лучше?

— Намного. Там я академик. Живу в подмосковном поселке. У меня «Волга» М-24 с оленем на капоте и финская сантехника. И печень не болит от дешевого пива.

— Так в чем же загвоздка?

Инженер долго смотрел в окно, за которым на площади стоял памятник Ленину. У Ленина кто-то отбил нос, и теперь вождь мирового пролетариата выглядел так, будто тоже хотел задать «Искре» пару неприятных вопросов.

— В той жизни, где я академик, — тихо сказал он, — не было моих пацанов. Моих оболтусов, которые вчера принесли мне мешок картошки и польский одеколон.

Я промолчал. В Высшей партийной школе не учили, что говорить человеку, который выбирает между академическим пайком и двумя рыночными торговцами в вареных джинсах.

Он продолжил:

— Теперь я точно знаю, что прожил бракованную жизнь. «Искра» вывела это на перфокарту.

— Все мы живем как придется, — сказал я.

— Нет. Другие думают, что могли бы стать маршалами. А я знаю, что мог. Машина посчитала вероятность — девяносто восемь процентов.

Он достал из кармана потертую фотографию. Двое мальчишек на фоне ковра с оленями. У одного в руках пластмассовый автомат, у другого — сломанный луноход. Они улыбались так, как улыбаются только дети, не знающие, что рубль упал, а их страна испарилась.

— Я хочу забыть этот расчет, — сказал инженер.

— Технически невозможно, — ответил я. — Данные записаны на жесткий диск производства ГДР, его топором не прошибешь.

— Тогда удалите это.

— Что именно?

— Мою глупость.

Он забрал заявление, порвал его на мелкие клочки и пустил их по ветру прямо в открытую форточку. Клочки полетели над площадью, похожие на серый мартовский снег. Потом он ушел, немного сутулясь, как все советские инженеры, которые слишком долго носили в портфелях тяжелые чертежи.

Через неделю в Комитет пришла открытка с видом Гагр 1980 года.

На обороте было накарябано химическим карандашом:

«Передайте вашим академикам, что они дураки. Они создали аппарат, который знает всё. Но человеку не нужно знать всё. Человеку нужно верить, что завтра дадут премию, жена перестанет пилить, а на кустах в саду вырастут настоящие рубли. Без этого мы просто вымрем, как мамонты».

Подписи не было. Только та самая фотография пацанов на фоне ковра. И жирный круг, обведенный пальцем вокруг их лиц. Наверное, это была его личная высшая категория качества.

Я приколол эту открытку кнопкой к стене, прямо под портретом Карла Маркса. У Маркса на портрете был такой вид, будто он тоже хотел бы вернуть какую-то свою старую ошибку, совершенную в Лондоне.

Через год наш Комитет по урегулированию закрыли за неуплату аренды. В помещении устроили магазин по продаже импортных унитазов и немецкого шоколада.

Через два года сломалась «ЭВМ-Искра-93». Из нее вытащили все золотые контакты и сдали в ломбард, а цветной металл увезли в Китай. Перед тем как сдохнуть окончательно, машина напечатала на последнем куске ленты: «Граждане, выключайте за собой свет в туалете».

Никто, конечно, не выключил.

Через три года люди снова начали спорить на кухнях до хрипоты о том, кто у кого украл дрель в 1978 году. Начали путать даты, врать про свои подвиги на целине, преувеличивать зарплаты, прощать старые долги и любить друг друга вопреки здравому смыслу.

Весь этот привычный абсурд вернулся, и в квартирах снова стало грязно, шумно и тепло.

Компьютеры оставили только в банках и на ракетных базах, где военные до сих пор целились в Америку, которой тоже было не до них. Там людям действительно нужны были точные координаты.

А для жизни они оставили себе старые добрые ошибки. И это, пожалуй, было самое разумное, что они сделали с тех пор, как научились делать водку из опилок.