Вечный клинок. Глава 14⁠⁠

Несколько дней спустя город преобразился. Улицы, ещё недавно серые и угрюмые, запестрели флажками и бумажными фонариками. Торговцы вытащили на улицы лучший товар, дети бегали с крашеными яйцами, старухи гадали на рисовых зёрнах — скоро должен был наступить праздник урожая, и люди, несмотря на страх перед Кадзивой и его людьми, готовились веселиться. Может быть, именно потому, что страх стал слишком тяжёлым, они искали любой повод, чтобы выдохнуть, вспомнить, что жизнь продолжается. Страх, который ещё недавно сковывал город железным обручем, отступил. Не исчез, слишком глубоко въелся в души людей, притаился, спрятался за маской праздника. Кадзива, говорят, лично распорядился провести торжество с небывалым размахом. Указы о комендантском часе временно отменили. Даже самые бедные получили небольшие подачки — мешок риса, кусок ткани, монету. Так он покупал лояльность.

Город готовился к фестивалю. Это чувствовалось во всём — в воздухе, пахнущем свежей выпечкой и хвойными гирляндами, в суетливой беготне торговцев, украшающих свои лавки бумажными фонариками, в радостных криках детей, которые выпрашивали у родителей монеты на сладости и игрушки. Даже стражи, обычно хмурые и подозрительные, сегодня казались расслабленнее, словно сам дух праздника на время отодвинул в сторону страх и недоверие.

Акико шла по главной улице, держа в руках корзину с припасами, и смотрела на эту суету с чувством странной отрешённости. Словно ещё вчера она сидела со связанными руками на складе у реки и смотрела, как Такеши сражается с Юдзо, видела, как его рана затягивается на глазах, мышцы стягиваются, края срастаются, кровь перестаёт течь, словно время для его тела потекло вспять.

Она не спала всю ночь. Лежала на своей циновке, смотрела в потолок и прокручивала в голове всё, что видела за последние дни. Дуэль с Като, когда его рана зажила за одну ночь. Бой с охотниками на лесопилке, когда он получил удар кинжалом в плечо, а уже утром двигался так, будто ничего не случилось.

«Кто ты, Такеши?» — спрашивала она его в который раз. Каждый раз он уходил от ответа.

Сегодня, она решила, ответа не избежать.

Такеши сидел в тени старого дуба на окраине города, прислонившись спиной к шершавому стволу. Перед ним, на расстеленной тряпице, лежала нехитрая еда, рис с овощами, вяленая рыба, несколько рисовых колобков и кувшин холодного чая. Акико принесла это из мастерской, сказав отцу, что они с Такеши будут ужинать на природе, чтобы отдохнуть после всего произошедшего.

Отец не стал задавать вопросов. Старый Цубаеши вообще был немногословен, особенно когда речь заходила о том, что выходило за рамки обыденного. Он только посмотрел на дочь долгим, изучающим взглядом и кивнул.

— Возвращайтесь до темноты, — сказал он. — Будьте осторожны.

Она ела молча, чувствуя, как еда возвращает силы, но аппетита не было. Такеши тоже почти не прикасался к еде, сидел, смотрел на заходящее солнце и, казалось, о чём-то глубоко задумался.

— Ты обещал рассказать, — сказала Акико наконец, откладывая палочки. — Потом наступило.

Такеши повернул к ней голову. В его глазах, обычно таких спокойных, сейчас было что-то другое. Возможно, просто принятие того, что откладывать больше нельзя.

— Ты уверена? — спросил он. — Некоторые вещи нельзя забыть. Даже если очень хочется.

— Я видела твою рану, Такеши, — твёрдо ответила она. — Я видела, как она затягивается. Я не слепая и не глупая. Я хочу знать правду. Какую бы страшную она ни была.

Он помолчал. Вздохнул, понимая, что обратного пути не будет.

— Я не знаю, кто я, — сказал он наконец.

Акико замерла.

— Что значит — не знаешь?

— То и значит, — он взял чашку с чаем, сделал глоток, поморщился — чай остыл и стал горьким. — Я помню свою жизнь. Частично. Обрывками. Как старую книгу, из которой вырвано половина страниц, а те, что остались, выцвели на солнце и их трудно прочитать.

Он поставил чашку на траву, уставился на неё невидящим взглядом.

— Я помню, как меня звали. Не всегда Такеши — это имя я взял позже. Помню лица людей, которые были мне дороги. Помню битвы, которые проиграл, и те, которые выиграл, но я не помню, как всё это началось. Не помню, почему я стал таким.

— Таким? — переспросила Акико, хотя уже догадывалась, о чём речь.

— Бессмертным, — сказал Такеши, и слово это повисло в воздухе, тяжёлое, как камень, — или почти бессмертным. Я не знаю точно, могу ли я умереть по-настоящему. Пока не получалось.

Акико смотрела на него, и в её голове проносились обрывки легенд, которые она слышала в детстве — о бессмертных воинах, проклятых богами, о странствующих монахах, которые живут тысячи лет, о демонах, принявших облик людей. Она никогда не верила в эти сказки,о сейчас, глядя в его старые, усталые глаза, она понимала, что сказки иногда оказываются правдой.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Не знаю, — он покачал головой. — Я перестал считать после того, как прожил три человеческие жизни. Может, двести. Может, триста. Может, больше. Времена сливаются в одно — войны, мир, снова войны. Лица меняются, имена забываются. Остаётся только дорога.

Он замолчал. Акико ждала, боясь прервать.

— Я помню обрывки, — продолжил он тихо. — Вспышки. Яркий свет. Очень яркий, такой, что глазам больно. Руки. Чьи-то руки, тёплые, заботливые. Они держали меня, когда я не мог стоять. Голоса. Я не понимал слов, но чувствовал, что они хотели помочь. Они делали что-то с моим телом. Операцию, наверное. Только такую, какой я никогда не видел потом. Ни в одной стране, ни в одну эпоху.

— Тебя... лечили? — спросила Акико.

— Скорее, переделывали, — горько усмехнулся Такеши. — Я не знаю зачем. Может, я был умирающим, и они хотели спасти меня. Может, я был подопытным, и они ставили на мне эксперимент. Может, всё вместе. Я не помню. Только свет, тепло и боль. Такую, что хотелось умереть.

Он замолчал. Ветер шевелил листву, где-то вдалеке слышались песни — жители города репетировали выступление к фестивалю.

— Потом я проснулся, — сказал он. — В поле, посреди битвы. Кругом были мёртвые. Я лежал среди них, весь в крови, с раной в груди, из которой торчал обломок копья. Я должен был умереть. Я знал это. Я чувствовал, как жизнь покидает меня.

Он посмотрел на свою руку, разжал и сжал пальцы.

— Я лежал там, смотрел в небо и ждал. Час проходил за часом, боль уходила, кровь переставала течь, рана затягивалась. Когда я смог подняться, обломок копья выпал сам, и под ним была только розовая, свежая кожа.

Акико слушала, затаив дыхание. Ей хотелось сказать, что это невозможно, что так не бывает, но она видела своими глазами.

— С тех пор это повторялось снова и снова, — продолжал Такеши. — Я получал раны, которые должны были убить меня. Меня рубили мечами, протыкали копьями, стреляли из луков. Однажды меня сбросили с обрыва, и я лежал на камнях со сломанной спиной, не в силах пошевелиться. Я ждал смерти. Я молил о ней, но она не приходила.

— А потом?

— Потом я вставал, — просто ответил он. — Сломанные кости срастались. Порванные мышцы восстанавливались. Даже шрамы и те исчезали со временем.

Он потёр левое предплечье, там, где совсем недавно был порез от стрелы.

— Раньше я заживал мгновенно. Удар и через секунду нет ни раны, ни боли. Теперь нужно время. Час, два, иногда целая ночь. Моё тело стареет. Медленно, гораздо медленнее, чем у обычных людей, но стареет. Я чувствую это. Кости уже не те, что раньше. Суставы ноют перед дождём. Мышцы восстанавливаются дольше. Я не знаю, сколько отпущено моему телу. Может, я проживу ещё сто лет. Может, завтра проснусь и обнаружу, что регенерация больше не работает и тогда... — он усмехнулся, — тогда я наконец-то узнаю, могу ли я умереть по-настоящему.

— Не говори так, — резко сказала Акико, и в голосе её прозвучала такая боль, что Такеши удивлённо поднял бровь.

— Ты боишься за меня? — спросил он.

— Да, — честно ответила она, не отводя взгляда. — Боюсь. Ты единственный, кто может защитить этот город от того, что в нём творится. Ты единственный, кто не боится Кадзиву и его людей. Если ты умрёшь...

— Если я умру, придут другие, — перебил он. — Всегда найдётся кто-то другой. Я не единственный, кто умеет держать меч.

— Ты единственный, кто дерётся не за деньги и не за власть, — возразила Акико. — Ты дерёшься, потому что это правильно. Потому что не можешь иначе. Потому что если не ты, то кто?

Такеши смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, благодарность, а может быть, та самая боль, которую он носил в себе так долго, что уже привык её не замечать.

— Ты слишком хорошо обо мне думаешь, — сказал он. — Я не герой. Я просто... не могу пройти мимо. Это единственное, что осталось у меня от человека. Неспособность смотреть, как страдают другие, и ничего не делать.

— Этого достаточно, — тихо сказала Акико.

Они сидели в тишине, слушая, как ветер играет с листвой. Солнце почти село, и небо окрасилось в багровые, золотые и фиолетовые тона.

— Ты говорил, что умирал несколько раз, — нарушила молчание Акико, — или думал, что умирал. Расскажи.

Такеши задумался, вспоминая.

— Первый раз в той битве, где я очнулся. Я был уверен, что это конец. Копьё в груди, кровь хлещет, дыхание прерывается. Я даже попрощался с миром мысленно, конечно, говорить уже не мог. Закрыл глаза, ждал тьмы, но она так и не пришла. Вместо этого пришла боль от того, как кости срастаются, как мышцы стягиваются, как затягивается рана. Это было хуже, чем само ранение.

Он помолчал.

— Второй раз меня отравили. Яд был сильным, быстрым. Я чувствовал, как он растекается по венам, как останавливается сердце. Я упал, потерял сознание. Очнулся через три дня в какой-то яме, куда сбросили моё тело. Третий раз меня утопили, — он говорил спокойно, будто перечислял меню в чайной. — Связали руки и ноги и бросили в реку. Я лежал на дне, смотрел, как пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, и ждал. Ждал, когда лёгкие наполнятся водой. Ждал, когда сознание померкнет. Я пролежал там, наверное, час. Может, больше. Потом очнулся на берегу, может кто-то вытащил меня, может течение вынесло. Не знаю. Я был жив. Весь в тине, с распухшими лёгкими, но живой.

— И ты не помнишь ничего о том, кто тебя таким сделал? — спросила она.

— Обрывки, — повторил он. — Свет. Тепло. Голоса. Иногда мне снятся сны — яркие, цветные, такие, что просыпаюсь с чувством, будто побывал в другом мире. Там были люди в странной одежде, машины, которые летают, огни, которые горят без масла и без свечей. Я не знаю, воспоминания это или фантазии уставшего мозга. Может, и то, и другое.

— Шкатулка? — спросила Акико. — Люди в убежище? Они из того же мира?

— Возможно, — кивнул Такеши. — Знаки на шкатулке и на мече, который я взял у разбойника в лесу, похожи. Ускоритель, жезлы, стреляющие светом, силовая броня Юдзо. Всё это из мира, который я не помню, который, может быть, когда-то был моим.

Он посмотрел на небо, где уже зажигались первые звёзды.

— Иногда мне кажется, что я должен найти ответы. Понять, кто я, откуда пришёл, зачем меня сделали таким. Иногда мне кажется, что это бесполезно, что прошлое слишком далеко, слишком плохо сохранилось, а иногда...

— Иногда? — подсказала Акико.

— Иногда я думаю, что лучше не знать, — тихо сказал он. — Что если ответ окажется страшнее, чем незнание? Что если я узнаю, что был не человеком, а инструментом, оружием, расходным материалом? Что если те, кто меня создал, не спасали меня, а использовали?

Акико протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Ты человек, Такеши, — сказала она. — Самый настоящий. Человек, который рискует жизнью ради других. Который не может пройти мимо чужой беды. Который сражается за тех, кто слабее. Это не делает тебя инструментом. Это делает тебя человеком.

Он посмотрел на их сцепленные руки, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Акико никогда не видела раньше. Уязвимость? Благодарность? Страх?

— Ты не боишься меня? — спросил он.

— Должна? — она пожала плечами. — Ты мог бы убить меня сотни раз, если бы хотел. Вместо того, чтобы убить, ты защищал. Ты рисковал собой ради меня и ради Миюки. Чего мне бояться?

— Того, что я не человек, — сказал он. — Того, что во мне нет ничего человеческого, кроме воспоминаний.

— Воспоминания — это и есть человек, — возразила Акико. — Без них мы лишь пустые сосуды. Ты помнишь боль, потери, радость, значит, ты жив.

Она сжала его руку крепче.

— Я не боюсь тебя, Такеши. Я боюсь за тебя. Боюсь, что однажды регенерация перестанет работать, и ты умрёшь по-настоящему. Боюсь, что уйдёшь и я больше тебя не увижу. Боюсь, что... что я...

Она замолчала, не в силах закончить.

— Что ты? — спросил он тихо.

Она посмотрела ему в глаза. В темноте они казались чёрными, бездонными, но в глубине горел огонёк.

— Что я люблю тебя, — сказала она. — Глупо, да? Любить человека, который старше меня в десять раз, который не помнит даже своего настоящего имени, который может исчезнуть в любую минуту.

Такеши молчал. Его лицо было непроницаемо, но пальцы, лежавшие под её ладонью, дрогнули.

— Акико... — начал он.

— Не надо, — перебила она. — Не говори, что я слишком молода, что ты не тот, кто мне нужен, что я заслуживаю кого-то лучше. Я сама решаю, кого любить.

Она убрала руку, встала, отряхнула кимоно.

— Пойдём, — сказала она. — Уже темно. Отец будет волноваться.

Он поднялся, молча, не глядя на неё. Они пошли по тропинке, ведущей к городу. Луна только начинала подниматься, и её свет делал тени длинными, причудливыми.

— Акико, — окликнул он её, когда они уже почти дошли до ворот.

— Что?

— Я не уйду, — сказал он. — Пока не закончится. Потом... я подумаю, прежде чем уходить.

Она обернулась. В лунном свете её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели — теми же живыми, упрямыми огнями.

— Обещаешь? — спросила она.

— Обещаю, — ответил он.

Она улыбнулась — впервые за весь этот долгий, тяжёлый день.

Они вошли в город. Вокруг, на улицах, уже зажигали фонари, готовясь к завтрашнему фестивалю. Гирлянды из бумажных цветов тянулись от дома к дому, воздух пах жареным тестом и хвоей. Дети бегали с фонариками в руках, смеялись, дразнили друг друга.

Обычная жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Акико шла рядом с Такеши, и её рука иногда касалась его руки. Он не знал, нарочно она это делала или случайно, но каждое такое прикосновение отдавалось теплом в груди.

Она знала теперь его тайну. Самую страшную, самую невероятную. Она не отвернулась, не испугалась, не убежала.