Убаюканный клад⁠⁠

Рождение девочки переменило её совершенно. То, что раньше она говорила - пусть без стеснения - но про себя, теперь произносилось вслух. И именно при девочке, которая росла сумасбродной и недолюбленной.

А мать жила недолюбленной, почему-то на дочь в плане любви не рассчитывая. Ещё не так давно она страшно боялась: никто на неё не позарится. Но позарился взрослый мужчина, покрутившийся здесь, покрутивший с ней. И уехавший после на Родину, к своей большой семье.

Молодая женщина, чрезмерно полная и рыхлая, осталась вроде дома, но застряла как бы нигде. В диком весе, продавливающем полы. С каким-то чужим, капризным и неинтересным ребёнком, от которого никуда нельзя было деться. Она не замкнулась, выдав другую крайность. Общаясь с дочкой, родителями, старыми друзьями и часто меняющимися коллегами, женщина не разговаривала - словно разучилась. Она просто орала на всех со всей дури. Её даже били (и она в экстазе дралась до кровяной ответочки!) несколько раз, причём посторонние люди. Да мало, видно.

Недалёкая верная подружка от доброго сердца подарила ей "венец счастья". Плетёную из рогатулек псевдославянскую ерундовину, выигранную подружкой на чьей-то богатой свадьбе. Женщина наорала, как положено, а после натянула на себя этот венец так, что разодрала весь лоб. Когда ерундовина, сплющив лицо, намертво засела на носу, она поняла: этот магический круг зла не разорвать. Потому что в нём никто не виноват, кроме неё самой, спешившей жить по-взрослому... И даже сейчас плакать ей не хотелось. Хотелось кричать. Или лучше крушить.

Когда в ночь на Ивана Купалу они с дочкой брели по полям, выгнанные с отдыха в палатках за скандалы, девочка увидала необыкновенный цветок. Убежала к нему, под его сияние и переливы, шумя:

- Мам, вот цветочек! Очень красивый!

- Какого хрена ты делаешь? - Мать еле подошла вразвалку, задыхаясь от утомления, но пыша жаром неистощимого гнева. - Я тебе сказала: не отходи от меня!

Женщина шмякнула слоновьей ногой, задавив чудесный цветок. Всё-таки убедившись, что девчонка вскочила и убрала руки, она мощно втоптала растение в землю. Тлен - к тлену, и не надо тут бить на радостях в ладоши, а то ещё отобьёшь..

Девочка сначала онемела. Но тотчас протяжно завопила и в рыданиях бросилась на мать с кулачками. И мать по-настоящему обрадовалась - оказывается, ей дико не хватало этого! Неприкрытого нападения, когда наконец-то можно замолчать и ударить, получив повод. Тёмное ликование в ней поднялось с захлёстом, как кислота, выпущенная из перестоявшей бутылки, хлопнувшей от вздутия пробкой.

Вставшие перед ними в травах по пояс парни и девушки вдруг в ужасе скинули свои счастливые веночки, облетевшие сухой пылью. Ласковые улыбки сошли с их румяных лиц, полных смущения и неги. Вместо них на обвисших хмурых чертах показались беззубые голые рты. Кумачовые, молочные, солнечные наряды молодёжи стали серой рогожей.

Влюблённые духи цветка, обратившиеся в призраков вместе с ним, заскорузли формами, состарившись без времени. Их растоптанные сердца и несбывшиеся мечты сгинули, подёрнулись зыбью песка и почв. Но прах ожил в своей исполинской злобе! Так тлен - к тлену, утверждаешь ты?

И призраки заорали, сворачивая травы в клубки...

Ничто больше, как было сказано в верной примете, не указывает на клад под цветком. Цветка-то нет. А его духи, теперь ничейные, рассеялись по частым дубравам, сныкались под корягами и позабыли своё прошлое назначение. Чиня козни червям и выжидая топот ежей.

Только худая тихая женщина, увядшая раньше срока, знает - клад существует. Но не может определить точного места в поле, где её дочку спеленала куколкой и спрятала в себя трава. Да не такая трава, что стоит высоко, ликует светилу! А низкая, стелющаяся, густая мурава, какая чернее чернозёма в узлах и петлях, будто ползучая гадина, скрутившая люльку для хранения честно добытого сокровища.