Тракт⁠⁠

Не было дня, чтобы я не вспоминал о них. Не было такой ночи, когда б они не приходили впятером и не становились у изголовья моей постели, чтобы напомнить о том, кто я, и о тайне, которую я храню вот уже восемьдесят три года. Задумчивый отец, красавица маман, Миша с маленькой Мусей и хохотушка Груня. Сейчас, когда я чувствую, что последние мои силы на исходе, пришло время предать бумаге эти воспоминания и поведать о страшной осени 1827-го. Закончив, я оставлю эти записки на столе рядом с кошелем, где храню свои скудные сбережения.

Путник, забредший в мою обитель, прошу тебя взять деньги себе в плату за услугу. Похорони мои останки под сосной, что над обрывом у реки. Могила уже готова. Поставь крест. Его ты найдешь в сенях. Не пиши на кресте, что под ним покоится чернец и отшельник Онуфрий. Напиши просто: «Здесь лежит Саша Олемской. Помолитесь о его грешной душе». Записями распорядись по своему усмотрению. Все, написанное ниже, чистая правда.

Граф Александр Олемской

30 декабря 1910 года

Наш обоз, насчитывающий около тридцати телег, груженных нехитрым скарбом, медленно продвигался по великому кандальному пути в глубь Сибири, везя несчастных, молчаливых людей, лишённых званий, имущества и имени в Иркутск, откуда им суждено было отправиться каждому на своё, предписанное на веки вечные, место ссылки. Конвой, охранявший нас, насчитывал трёх офицеров, полтора десятка солдат, да возничих по числу телег в обозе. Ссыльные были по большей части холостыми или добровольно оставившими своих близких, побоявшись подвергнуть их гонениям, но встречались и семейные. Некоторые ехали в сопровождении жен, светских красавиц в недалёком прошлом, и даже детей. Этих детей, кроме меня, моего старшего брата и маленькой сестренки, в обозе было около дюжины. Был даже один младенчик родившийся уже в дороге. Но он так жалобно пищал от голода (у его матери, княгини Дадиани, с прекрасными восточными глазами, совсем не было молока), что пришлось оставить его в одном из сёл, через которые шёл наш обоз. Еды было в достатке, но что то была за еда! Черный хлеб, каша с салом и жидкая похлёбка с крупой. Пирожные на фарфоровых блюдах, как и бархат с шелками для всех нас остались в прошлом, на смену им пришла простая и грубая крестьянская одежда, деревянная ложка, еда из общего котла и ночёвки под телегой. Такова была цена за восстание, поднятое против царя. Но мы не роптали. Царь, милостью своей, даровал бунтовщикам жизнь и позволил их семьям при желании следовать за мужьями и отцами. Нам ли было желать лучшей участи?

Вряд ли мой отец, увлекавшийся химией и медициной, круглый год живший в уединенном поместье и деливший свое время между библиотекой и лабораторией, принимал активное участие в восстании. Связанный узами юношеской дружбы со многими из бунтовщиков, думаю, он знал про их план, участвовал в обсуждениях и не донёс на них, тем самым подписав себе приговор. То, что маман, моя несчастная, хрупкая и преданная маман, последует за любимым мужем хоть на эшафот, не вызывало сомнений. Нас, детей, поначалу хотели оставить на воспитание бабушке, вернее, бабушка, урождённая Салтыкова, из московских Салтыковых, настаивала на том, что это единственно разумное решение в сложившихся обстоятельствах, но этому решительно воспротивилась маман, а отец, робкий и нерешительный обычно, её поддержал и проявил в этом неожиданную настойчивость. И сейчас, я, брат Миша, считающий себя совсем взрослым, ведь ему уже исполнилось двенадцать, трёхлетняя Муся, Груня, Мусина нянька, не пожелавшая разлучаться с нами, и маман, тряслись по колдобинам в телеге. Отец шёл рядом, слушая рассказ служивого, нас сопровождавшего.

По обыкновению, я не вслушивался в их беседу. За два месяца пути, мы привыкли и даже как-то сроднились с нашим охранником и тюремщиком. Это был незлой дядька по имени Прохор Игнатов, с рыжими от табака бакенбардами, окающий и смешливый. Отца он величал «ваше благородие», но обращался к нему на « ты», перед маман робел, а нам, детям, по случаю, совал мятные пряники с прилипшей к глазури махоркой. За время, проведенное бок о бок, они с отцом успели обсудить и поспорить обо всем на свете, и вели свои разговоры уже по третьему кругу. Сейчас же, Прохор Игнатов был встревожен, рыжие усы его топорщились, он яростно жестикулировал, стараясь доказать что-то отцу. Таков вид его был непривычен, и я стал прислушиваться.

Недавно обоз останавливался возле почтовой ямы, где нас накормили, а Прохор купил табака себе и сахарного петушка для Муси. Там же он потолкался среди служащих ямской гоньбы и принёс от них странные и пугающие вести. Говорили, будто, свирепствует в этих краях странная хворь. Заразившийся ею впадает в лихорадку, покрывается язвами и сгорает в три дня. И лекарства от этой хвори нет никакого. Там, дальше по тракту, не одно село хворь выкосила. А еще рассказывали о совсем уж чудных вещах. Будто, умершие от этой лихорадки, только выглядят мёртвыми, а как отпустит первое окоченение, встают и уходят в тайгу. Куда идут, где бродят — один Бог ведает. В такие-то странности, самому Прохору верится с трудом, но ямщики, а всякий знает, отчаяннее люда, чем ямщики с Московско-Сибирского тракта, не сыскать, так эти самые ямщики божились и крест целовали, что своими глазами этих хворых в тайге среди деревьев видели и страху натерпелись. Отец возражал на то, что, мол, такая болезнь науке не известна, а если наука чего-то не знает, то этого на белом свете и быть не может. А ямщики не только люди отчаянные, но и пьют пуще сапожников, вот им и мерещится всякое с пьяных глаз. Да и приврать любят для красного словца, это, дело известное, отличительное свойство их ямщицкого сословия. Прохор кипятился, махал на отца руками и называл того Фомой Неверующим.

Ночью на привале, когда мы все устроились на ночлег под телегой, отец и Прохор снова спорили, а возничий, от которого мы и слова в пути не услышали, подкидывал дров в костер и качал головой, косясь на этих двоих. По утру и он и Прохор Игнатов уже не встали. Оба метались в жару, стонали и скрипели зубами. Бледные их лица, искаженные от страданий, покрывали бусины пота. Больше никто не заболел, и обоз тронулся. Дабы избежать распространения хвори, нас решено было оставить с тем, что мы догоним остальных, когда больным полегчает.

Так мы остались одни, чтобы никогда не встретить вновь тех, кто разделял с нами тяготы на протяжении долгих месяцев пути из Москвы в Сибирь.

Продолжение следует