Терминатор⁠⁠

Два раза в год мы приезжали с мамой в Москву, ложились на плановую госпитализацию. Периодически ухо воспалялось, иногда даже оба. Уже почти не помогали капли и промывания дома, приходилось ехать в столицу и две недели куковать в отделении, каждое утро таскаться на осмотры и терпеть.

Терпеть я научился в совершенстве.

Благо было ради чего. Нет, не ради слуха, конечно. Он не улучшался. Просто это была отдельная жизнь, мир супергероев и суперсил — и дело не в том, что в киоске на первом этаже матери нам покупали комиксы. Мы сами умудрялись друг друга понимать, и нам было смешно и грустно сидеть на гладких скамейках и смотреть на плитки низкого потолка, ожидая врачиху из кабинета.

Мы играли в города — одни переспрашивали, другие зажимали трубку в горле, третьи гнусавили. Так звучало ЛОР-отделение.

Потом открывалась дверь и кого-нибудь уводили. Спустя несколько минут несчастный выходил из смотровой весь бледный и трясущийся, слабо улыбался и брёл в палату, держась за стенку.

После осмотра всегда хотелось полежать.

Мне не делали больше операций. И вроде было понятно, что потребуется, но пока не делали. Направление на компьютерную томографию выписали нескоро — когда воспаления так зачастили, что не проходили даже после госпитализаций. Лет в двенадцать мне диагностировали рецидив холестеатомы и отправили в Петербург — но это было позже. А пока…

— До второй палаты!

— До вон того шкафа!

— До поста медсестры!

— До третьей скамейки!

Мы наперебой кричали прогнозы, сидя в коридоре. Ставок не делали, играли на интерес. Ждали «Клизму».

Кому назначали назавтра операцию, тому накануне делали клизму. И половина детей отделения в назначенное время рассаживалась по всем скамейкам и гадала, докуда «Клизма» дойдёт шагом, прежде чем побежит.

Да, клизменная и туалет находились в разных концах отделения, между ними было метров пятьдесят скользкого линолеума. Не знаю, какой идиот это придумал. Но мы развлекались как могли.

Эти пятьдесят метров были сродни Айрон Мэну. Болельщики на финишной прямой жали руки, аплодировали, свистели и дудели в дудки. «Бегуны» тоже вели себя по-разному. Кто-то начинал спринт сразу от выхода из клизменной. Кто-то семенил, сжав коленки, пока на середине не начинал ускоряться. Кто-то шёл широким шагом, стиснув челюсти, как Шварценеггер.

К слову, доносили до конца не все.

Один раз я пропустил веселье — то ли книжку читал, то ли отлёживался после особенно долгого и кровавого осмотра. Возможно, и то, и другое. Вышел в коридор и увидел бегущую навстречу девочку Асю. Хотел её поймать, растопырил руки:

— Ася, ловлю!

Она сделала страшные глаза и замахала руками — за её спиной я увидел полные скамейки болельщиков. Хорошо, что вовремя успел отпрыгнуть.

На моей памяти только один человек прошёл этот путь с гордо поднятой головой и полностью шагом.

Когда мне было одиннадцать, парень по имени Родион, года на три меня старше, отправился на свою пробежку. Не помню, на что я ставил — кажется, на пост медсестры: он был ровно на середине дистанции. Но Родик вышел из клизменной походкой франта. Даже футболку одёрнул — небрежно, как денди. И зашагал по коридору ровно и уверенно. Болельщики барабанили по коленкам, кричали: «Ро-дик! Ро-дик!»

Поравнявшись с постом, Родик приветливо кивнул дежурной медсестре и зашагал дальше.

Болельщики притихли.

Он дошёл до третьей палаты — оставалось десять метров, их ещё никто не преодолевал шагом.

Но Родик смог.

— Терминатор, — протянул Бек, качая головой.

— Точно терминатор, — подтвердил я.

Мы все, сидящие на скамейках, переглядывались. Даже дядя Костя, папа одной «ушной» девочки, читавший в коридоре книжку, поднял голову и вскинул брови — потом хмыкнул и перелистнул страницу.

Позже я сообразил, что на Родика с особенным восхищением смотрела Яна, красивая пятнадцатилетняя девушка, которую я иногда дразнил, щёлкая по лопатке бретелькой лифчика. Она не могла на меня за это накричать — мешала трубка в горле. Поэтому она материла меня шёпотом и колотила по плечу.

А в тот день она не делала ставок. И я, уже осваивая наблюдательность, сопоставил что к чему.

Нет, это не Родик впечатлил её своим задничным подвигом. Они и раньше переглядывались. Иногда несмело касались друг друга руками, улыбались как-то по-особенному. С той детской несмелой влюблённостью, которая так очевидна взрослым и в упор не видна самим детям. Не думаю, что они за те пару недель хоть раз поцеловались.

Но именно тот её взгляд дал Родику силы не ронять говно на линолеум.

Когда Родик облегчился и вышел, мы встречали его аплодисментами. Он раскланялся и пошёл в палату. Ему предстоял трудный день.

На следующее утро мы ждали осмотра, а он — вызова на операцию. Его всё не звали и не звали. Осмотр уже кончился, все расползлись полежать, с Родиком остались только Яна и я с Беком, моим вечным соседом.

— Да когда уже, я тут охренею сейчас, — раздражённо выл Родик. — Жрать хочется, а нельзя!

— Не торопись. Побудь пока тут, — сипела Яна, держа его за руку.

Я промолчал, а Бек затравил анекдот про «запорожец».

Мы сидели так полчаса, превозмогая желание полежать, пока не уляжется боль. Провожали Родика. А он вообще не переживал за операцию, только ругался, что голодный. Из столовки потянуло квёлым борщом, уже начался обед, а мы всё не уходили. Матери звали нас, но мы мотали головами: не уйдём, пока не отправим Родика.

Его забрали минут за пять до конца обеда. Он махнул нам, улыбнулся, и ушёл за медсестрой вон из отделения.

Мы с Беком торопливо всё съели, а Яна просто поковырялась в тарелках ложкой.

В тихий час мы, как водится, не спали. Дежурила добрая медсестра, она не разгоняла нас по палатам. Хотя Бек всё-таки сдался и ушёл полежать, а я сидел в коридоре на скамейке с Яной, и Яна тряслась.

— Переживаешь? — спросил я.

Она кивнула.

— Ничего, всё в порядке будет. Нос же… Ну, чего там страшного.

Горло — рядом все эти вены с артериями, это да, это страшно. Ухо — так там до мозга недалеко. А «носатые» среди всех нас вроде как низшая (или высшая?) каста — им всё нипочём, даже осмотры.

Я это говорить не стал, просто погладил Яну по волосам. Она всхлипнула. Потянулась к трубке, зажала и просипела дрожащими губами:

— Его… р-режут…

Я вздрогнул, но гладить не перестал.

— Ну тихо, тихо, тихо…

В утешении женщин, даже юных, я тогда не блистал, конечно. Прижал её к плечу, она привалилась и обессиленно сползла, положив голову мне на колени. Поплакала.

Это был жест отчаяния — возможно, с излишней подростковой драмой, всё-таки первые большие чувства. Много ли романтики было у девочки там, дома, в Рязани? Где толпы громкоголосых одноклассников, где её шёпот терялся в уличном гуле, где она была тенью? А тут… Тут она была первой красавицей отделения. И её любил настоящий терминатор.

Я думал, стоило ли оно того. Зачем было влюбляться, если придётся разъехаться на сотни и тысячи километров? Эти несколько дней нежности — стоят ли целой жизни тоски об этих днях? Яна же вернётся обратно, в шумный класс, где снова станет тенью. И терминатор-Родик больше не вернётся. Так зачем влюбляться, если знаешь, что потеряешь всё через полторы недели?

Ну… иногда человек над такими вещами не властен. Особенно когда ему пятнадцать.

И ведь они уходили в никуда. Ещё телефоны-то были не у всех, не говоря уж об интернете. Звонить дорого. Писать письма?.. Странно, но почему-то не приходило в голову. Наверное, бесхитростными детскими сердцами мы понимали, что эти переписки станут долгой агонией отношений. Потому и не пускали эти мысли в рассудок. Многие и многие, появившись, исчезали — и мы не виделись больше никогда.

Наверное, это и было притягательно. В этом и крылась тайна, секрет, который недоступен остальным, тем полноценным людям с Большой Земли. Мы видели чудеса, которые не повторялись больше никогда. А потому и были чудесами.

…Мы с Яной так и просидели весь тихий час. Она поплакала, потом задремала. Я был — так, мебель. Эта голова на коленях ничего не значила, она юная королева ЛОРа, а я мальчик-медвежонок. Плюшевая игрушка, чтоб зарыться носом и поплакать.

Выполз выспавшийся Бек. Никаких вопросов не задавал, просто сел рядом, стал мять капитошку. Потом повернулся — у него всего одно ухо было пострадавшее, он получше слышал. Я взглянул туда же, куда и он.

Дверь отделения открылась. Ввезли каталку. Пустую.

Мы с Беком переглянулись. Посмотрели на Яну. Она спала.

Каталка полностью въехала в двери, санитары толкали её. А за ней…

Я, сдвинув майку Яны, подцепил ногтями фиолетовую бретельку лифчика, оттянул её и крепко щёлкнул по лопатке.

Она взвилась и залепила мне пощёчину, обкладывая меня свистящим матом. Кое-как отбиваясь, я показывал ей за спину, в сторону дверей; от растерянности даже сам забыл, что могу говорить, а она — слышать.

Яна обернулась.

— Родик! — выдохнула она. На миг у неё будто даже голос прорезался.

Родик шёл, держа в одной руке капельницу, а другую положив на каталку. Его не везли. Он шёл сам. После операции — встал и пошёл.

Мы потом узнали, что операция была не сложной и проводилась под местным наркозом, что не было необходимости ни в клизме, ни в голодовке — кажется, что-то напутали медсёстры или врачи, но вышло даже веселее — и Родик шёл спокойно и уверенно, как накануне, только без толпы болельщиков. Лицо его поперёк перечеркнул бинт, замотавший нос, но под бинтом растянулась усталая улыбка.

Бек покачал головой и сказал:

— Ну, терминатор. Натурально терминатор.

Яна побежала его обнимать, искрясь от счастья. Санитары её попросили, да и Родик всё-таки хотел полежать. Дойдя до своей палаты, он лёг и вырубился, а мы разошлись по своим. Играть в карты, читать книжки, листать комиксы.

Родик с Яной, кажется, даже после этого не поцеловались. Наверное, и повязка на носу мешала, не знаю. А через несколько дней нас повыписывали, и мы уже не увиделись.

Больше никогда.

=====
Рассказ-победитель итало-российской премии "Радуга". Подробности здесь: vk.ru/wall-199346265_4372
Группа автора: vk.ru/sordo_cave