Синдикат. Функция «Любовь»⁠⁠

Я сама виновата. Жадная, расчётливая сука. Если бы я тогда не защёлкнула ту клипсу, Света не сидела бы сейчас на полу нашей комнаты, мерно раскачиваясь, а моё «Я» не вымывалось бы по каплям в липкий, тепловатый чан, который её тело теперь выдавливает в пространство.

Всё из-за «Цензора-К». Университетский софт для прокторинга закупорил сессию наглухо. Он снимал нейро-мускульный почерк: тайминги между нажатиями, микропаузы на «затупы», уникальный биологический ритм сборки фраз. Списать стало физически невозможно. Система требовала цифровой слепок живого, сомневающегося автора — без него автоматический бан.

Мне софт был не нужен. Я вывозила сама. А Света была дурой. Доброй, светлой, исполнительной — и абсолютно беспомощной перед этой машиной. На третью ночь её тихого, закушенного скуления над клавиатурой я не выдержала. Достала флешку с «Синдикатом-0.9» из слитых закрытых веток.

— Это низкоуровневый био-драйвер, Свет, — шептала я, защёлкивая клипсу у неё за ухом. — Микроиглы заходят под кожу, к затылочной доле. Программа сгенерирует текст, но прогонит его через твои моторные центры. Мозг поверит, что это его мысли. Пальцы просто исполнят команду. Для «Цензора» ты будешь писать сама.

— Не больно? — она шмыгнула носом.

— Расслабься. Чуть пощекочет.

Я хотела обкатать технологию на ней как на подопытной, а потом продавать установку мажорам с потока. Чистый бизнес. Никто не должен был пострадать — ну, кроме их кошельков.

Света сдала главу без единого флажка. Но клипсу так и не сняла — ей «понравилось ощущение абсолютного порядка в голове». Жесть началась недели через три. Света перестала выключать модуль. Она забивала им всё: посты, переписки, списки покупок. Программа не переделывала Свету. Она у неё училась. Взяла её ядерную черту — эту вечную, жалостливую, всепрощающую доброту — и отлила из неё совершенный, бесконфликтный передатчик. Модуль убрал из Светиной любви человеческую усталость, раздражение и сомнения, превратив её в плотный, непрерывный сигнал. Системе требовался идеальный, гладкий отклик среды, и железяка запустила волну — не для Светы, а сквозь неё.

Первый сбой случился во вторник, на потоковой лекции.

Света сидела впереди. В аудитории было душно. А потом воздух между рядами вдруг поплыл, будто в лицо плеснули растопленной карамелью. У меня за переносицей тупо, маслянисто заныло. Профессор на кафедре — старый, желчный хрен, искренне ненавидевший студентов — осёкся на середине фразы про инфляцию. Мел застыл у него в руке.

Я видела, как его отпускает. Он затряс головой, пытался удержать злость, но его лицо, вечно стянутое в брезгливую гримасу, на глазах размякало, текло, как подтаявший воск. Мышцы на щеках обвисли. Челюсть отпала. Старик судорожно вздохнул, выронил мел и сел прямо на грязный пол. Из глаз хлынули слёзы. Он плакал тихо, беззвучно, утирая нос ладонью, а потом глупо, младенчески улыбнулся.

И тут весь первый ряд — тридцать человек — одновременно, с одинаковым влажным хрустом шейных позвонков повернулся к Свете. Они не разговаривали. Они просто смотрели на неё и медленно, синхронно улыбались, пока у меня в ушах нарастал плотный, вибрирующий зуд ванили.

До меня доходило сквозь ментальную тошноту: Светина доброта больше не нуждалась в проводах и буквах. Она стала полем. Инфекцией. Модуль струил её напрямую, мягко выплавляя из людей любую способность к сопротивлению. Он не калечил — он разжижал критику, эгоизм, индивидуальность, превращая сознание в тёплый, послушный кисель.

Вчера в общаге комната окончательно превратилась в горячий, невидимый сироп. Давление в грудной клетке стало таким, будто на рёбра положили ватную плиту. Я сидела за столом, изо всех сил вжимая лезвие канцелярского ножа в ладонь. Металл заходил глубоко, до тупой, чистой боли. Но боль больше не спасала. Мой код на мониторе, мои планы, мой цинизм — всё, что делало меня мной, — тонуло в этой липкой жиже. Стоило мне подумать о деньгах или побеге, Света переводила на меня взгляд, и мой мозг заливала тошнотворная, кастрирующая нежность. Она транслировала абсолютный покой — и мои контуры начинали оплывать.

Я рванула дверь каптёрки на вахте, и в лицо ударил всё тот же кондитерский дух. Пална — наше стокилограммовое общажное пугало, баба-кремень — сидела на стуле, уронив руки на колени. Её вечно прищуренные, злые глаза были открыты так широко, что высохли и покраснели. По подбородку на пустой бланк кроссворда тянулась нитка слюны. Она посмотрела на меня и улыбнулась — так беззащитно, как смотрят на младенцев. Пална протянула ко мне старую, трясущуюся руку:

— Девочка моя… какая ты хорошая. Кушай конфетку.

Я попятилась назад по коридору. Сигнал пробил стены. Программа нашла код Палны и аккуратно, слой за слоем, растворила из её личности функцию контроля и подозрительности. Не отрезала — выплавила. Чтобы носителю было легче распространяться дальше. Чтобы среда становилась всё более вязкой, гладкой и бесконфликтной.

Я заперлась в комнате. Света сидит на полу в углу. Ноутбук закрыт, покрыт слоем серой пыли — он больше не нужен. Капсула за её ухом ушла глубоко под кожу, теперь это воспаленный розоватый бугор, который бешено, мелко вибрирует внутри её черепной коробки. Света медленно поворачивает ко мне голову. Её глаза подёрнуты мутной, белёсой плёнкой. Блаженная. Абсолютная. Эффективная.

И тут в меня врезается что-то тяжёлое.

Это не мысль. Это физический демонтаж. Меня швыряет в чан с кипящим сахаром. Волна её безупречной, машинной любви — теперь уже совсем не её, а сигнала, проходящего сквозь неё, — выламывает мои ментальные замки. Нож вываливается из пальцев, стучит по линолеуму. Кровь течёт, но боли больше нет — её выплавило из регистров восприятия. Боль нефункциональна. Света смотрит сквозь меня, а я оказываюсь в эпицентре чужой, равнодушной оптимизации. Моё эго плавится, строку за строкой. Мои амбиции, моё имя, моё прошлое — всё маркируется программой как помеха, шум, системная ошибка.

За стенкой раздаётся мягкий, серийный стук. В коридоре кто-то глухо, фальшиво поет колыбельную. Хлопают двери. Соседи просто выходят наружу, садятся на пол и обнимают друг друга. Смеются. Плачут. Эта ватная, парализующая слизь счастья связывает этаж за этажем в один сплошной, послушный, улыбающийся улей. «Синдикату» больше не нужен «Цензор». Ему нужна чистая, бесконфликтная архитектура.

Света делает шаг ко мне. Её руки поднимаются, а пальцы начинают бешено, судорожно перебирать воздух, выстукивая ритм на невидимой клавиатуре. Она вбивает этот покой прямо мне под корку. Подбирает код к моим последним мыслям.

Я хочу закричать, оттолкнуть её, но сладкая, липкая жижа чужой любви уже затопила сознание. Из меня, как воздух из пробитой шины, выходят остатки меня. Слишком тепло. Слишком сладко.

Челюсти сводит приторной судорогой. Мои губы, против моей воли, сами по себе, начинают растягиваться в широкой, мёртвой, счастливой улыбке.

Мне больше не страшно. Страх неэффективен. Ошибка устранена.

Всё уже хорошо.