Шесть⁠⁠

Шесть

Шесть

Шесть

Шесть

5.

Странные дела

Девятого января 1906 года следователь Московского сыска Илья Ильич Шмидт вышел из серого трёхэтажного здания, располагавшегося на перекрестке Малого Гнездниковского переулка и улицы Тверской, достал папиросу из серебряного, даренного ему на юбилей портсигара, с жадностью закурил и посмотрел на небо. После череды оттепельных пасмурных дней в Москву вернулась зима. Ночью выпал снег, а ударивший под утро, морозец раскрасил стекла витрин изысканным узором. Солнце, давно не радовавшее москвичей своим появлением, сочло возможным, наконец, выкатить себя во всей ослепительной красе и блистать теперь на всем этом зимнем великолепии. В честь возвращения зимы, казалось, вся Москва высыпала на улицу, гуляла, шумела и балагурила на все лады. Общее настроение шло в разрез с мрачными мыслями самого Ильи Ильича. Дела продвигались скверно.

Московская полиция, и сыск не был исключением, находилась в состоянии полной боевой готовности. Памятуя о беспорядках минувшего года, ждали волнений в канун годовщины события, уже получившего в народе прозвание «кровавого воскресенья». К счастью таковых пока не последовало, но начальство особого режима отменять не торопилось.

И будто мало было одного этого! К числу нераскрытых и поистине загадочных дел, скопившихся на столе Ильи Ильича, добавилось ещё одно.

Утро Шмидта началось настолько дурно, насколько и вообразить сложно. Ему на квартиру позвонил сам начальник Московского сыска и приказал срочно выезжать в особняк оперной дивы Марики Василишиной, где произошло убийство вышеозначенной особы, любимой, кстати сказать певицы императорской семьи. Обстоятельства же убийства были настолько странными, что и вовсе попахивали какой-то чертовщиной.

Шеф не любил громких слов, и если счёл возможным выбрать такие выражения, следовательно обстоятельства дела были и впрямь из ряда вон. Заинтригованный Илья Ильич взял извозчика и уже через час был на месте.

Дело, в действительности, оказалось поразительным. Такому в практике опытного следователя случаться ещё не доводилось.

Судебный медик и фотограф опередили Шмидта и уже приступили к осмотру тела. Рядом кружил, не зная куда себя деть, богатырского сложения детина — местный околоточный.

Каменные плиты пола были слегка припорошены снегом, и на белом черный обгоревший труп выделялся особенно ярко. Тело лежало прямо, без характерной для сожжённых позы. Руки несчастная выставила перед собой, будто пытаясь закрыться от чего-то. Широко открытый рот зиял провалом. Василишина попросту обратилась в уголь. Притом, ни на стоявшей неподалёку мебели, ни на мраморных перилах террасы, ни на плитах пола не обнаруживалось никаких признаков горения. Более того, следы, ведущие из дверей спальни Василишиной, указывали на то, что вышла она сюда сама, и уже после снегопада, а снег под телом не только не растаял, но даже не оплавился, когда она, горящая упала на него. С чего она воспламенилась? Сама или это убийство? Следов, кроме тех, что оставила несчастная нет. Не мог же убийца прилететь по воздуху? Какой должна быть температура горения, чтобы высушить тело человека до головешки?

—Кто её обнаружил? — обратился Илья Ильич к околоточному.

—Так служанка. Хиония. Она у барыни заместо няньки была. Барыня-то сама с причудами… — околоточный помолчал, покрутил ус и добавил. — Хиония-то шум и подняла. Соседи вызвали полицию.

—В котором часу случилось?

—Утром. Точнее не скажу. Свидетелей нет. Василишина с вечера прислугу отпустила. При себе оставила только эту Хионию. Она у неё особым доверием пользовалась. Ну так с неё и проку на предмет сведений почти нет, старуха нема, как рыба. И глуха ко всему.

—Досмотр произвели?

—А то как же. Сразу по прибытии. Двери в особняке были заперты изнутри, окна нетронуты, знаков чужого присутствия не обнаружено. Свежевыпавший снег непременно сохранил бы следы преступника, но таковых попросту не оказалось. Обыск в доме результата не дал. Чертовщина, ей-богу!

—Да-с, интересное дело выходит… Ну а вы Антон Фёдорович, что скажете?

—Вы сами все можете наблюдать. Следов насильственной смерти я не нахожу. Свечей, керосинки или других горючих веществ нет ни здесь, ни в спальне покойной. Возможно, случай самовозгорания. История хранит свидетельства о таких уникальных прецедентах. Хотя, признаться, раньше я считал их анекдотами. Но тут… — Судебный медик развел руками.

Следователь вернулся к осмотру тела. Что-то блеснуло на скрюченной руке. Илья Ильич наклонился, чтобы лучше рассмотреть. Из под слоя копоти проглядывал перстень с огромным камнем. Илья Ильич потянулся, тронул пальцем камень и тут же в испуге отпрянул — труп несчастной Марики Василишиной рассыпался с легким треском. У ног озадаченно следователя покоилась груда чёрного пепла. Илья Ильич выудил из него перстень и, завернув в платок, сунул в карман. С этим он разберется позже.

Допрос Хионии не добавил ровным счетом ничего к тому, что было уже известно. Обнаружил её Илья Ильич в музыкальной комнате. Страшная, как смертный грех, скрюченная, с провалившейся переносицей на сморщенном, как печеное яблочко, лице, старуха вытирала пыль с белого рояля, поминутно той же тряпицей смахивая обильные слезы с морщинистых щёк. Силой усадив её на табурет, сам устроился в кресле поодаль.

—Мне необходимо задать вам вопросы. Кивните, если понимаете меня.

Бабка кивнула и промокнула набежавшие слезы.

—Вы грамоте обучены?

Хиония отрицательно покачала головой и перекрестилась.

—Вам известно, что случилось с вашей барыней?

Нет, ей это известно не было.

—С вечера или ночью кто-то навещал мадемуазель Василишину?

Снова отрицательный ответ.

—Мне доложили, что с вечера она отпустила всех слуг. Мадемуазель ждала кого-то?

Старуха пожала плечами и вновь заплакала.

С этой толку не будет, подумалось Илье Ильичу тоскливо. Гиблое дело, паршивое. Ещё раз осмотрев место происшествия, он поехал в здание Московского сыска и сел за написание доклада. Закончив, вспомнил о перстне. Долго всматривался, дивясь необычному сочетанию грубых линий и красоте камней, огромного посередине и шести небольших по сторонам. Солнце, бившее в окно, плясало на гранях, пробуждая в глубине, под поверхностью, алые искры. Рубины? Почти наверняка, хоть и вставлены в неблагородную оправу. Но каков тот, что по центру! Камни такого рода все наперечет, и все давно известны. А это может стать зацепкой. И Илья Ильич решил, что пообедав, отнесет перстень в салон на Кузнецком, может, чего и проясниться. Поднял трубку и, поздоровавшись с барышней, попросил её соединить с заведением Фаберже.

В четверть пятого, как и было назначено, отобедав тушёной капустой с сосисками в маленьком кафе на Тверской, принадлежавшему приезжему немцу, где гостей обслуживали две красавицы, хозяйские дочки Грета и Марта, и прогулявшись пешком, Илья Ильич вошёл в двери салона. Его ждали и сразу проводили в кабинет управляющего Отто Ярке, старого знакомого, помогавшего Шварцу не в одном сложном деле, где фигурировали драгоценности.

—Здравствуйте, Отто Францевич. А я опять к вам по долгу службы.

—Проходите, проходите, любезный Илья Ильич. Что ж, чем смогу. Зря вы, конечно, без дела в гости не заходите. Так, что тут у нас?

Взяв лупу, он принял протянутый перстень, но лишь глянув на него, отложил лупу в сторону. Водянистые глаза Отто Францевича округлились, а рыжие усы встали дыбом.

—Mein Gott! Этого не может быть… — прошептал он?

Илья Ильич подался вперед, как борзая, почуявшая зайца.

—Что? Вам известен этот камень?

—Возможно, я его знаю. Если я не ошибаюсь, этот рубин известен одновременно всем и никому. Это фантастическая история. Дело в том, что следы камня затерялись более двухсот лет назад. Но не может быть! Неужели это он? Я держу в руках легендарного Принца Индии?

—Вы считаете, что это Принц Индии? А чем он так знаменит?

—О! Вокруг этого камня ходит множество самых разных тёмных слухов. Что-то из них наверняка вымысел, но если покопаться, то можно в них найти и зерна истины. По легенде, в древности, некий индийский царек пошёл войной на соседнее государство, стирая с лица земли все дворцы и храмы, в которые входила его армия. Из одного из разрушенных храмов он забрал огромный рубин, украшавший статую божества, и повелел изготовить головной убор, украшенный этим рубином. Веками позже его царство тоже пало, поверженное воинами Александра. Александр привёз камень в Грецию и нарёк Принцем Индии. Оттуда рубин попал в Рим, а позднее его упоминали арабы в своих трактатах. В средние века Принц венчал корону одной европейской династии, затем был передан другой династии вместе с рукой принцессы. Всплывал тут и там в воспоминаниях современников, пока окончательно не пропал из виду. Ныне считается окончательно утерянным. Он стоит состояние! Нет, больше! Он стоит несколько состояний. Если это Принц, то я не знаю никого, кто взялся бы его оценить.

— Вы уверены, Отто?

— Да… Практически. Я много о нем читал. Видел рисунки. Вот, посмотрите на эту огранку. Видите? А эти искры в глубине? Не может существовать второго такого камня. Он уникален!

—А сам перстень? Можно что-то сказать о мастере? Хоть какая-то информация?

— Варварская работа. А точнее… Давайте поступим так. — Отто Францевич отложил перстень и забарабанил пальцами по столу. — Вы оставите его мне, скажем, дня на три. За это время я его изучу и дам полную и достоверную оценку.

Получив согласие, он подошел к двери и позвал:

—Костя, зайдите, будьте любезны. Вошедшего он отрекомендовал: — Константин Фёдорович Хвостов. Мой помощник и больших способностей молодой человек. Прошу любить и жаловать.

Илья Ильич поднялся и пожал протянутую руку. Костя ему не нравился. Было что-то неприятное в намасленном проборе мышиных волос и маленьких глазках за стёклами пенсне.

—Вот, Костя. Заприте, пожалуйста, в большой сейф. Чуть позже нужно будет произвести экспертизу и дать оценку.

После ухода помощника, Илья Ильич задержался ровно настолько, насколько этого требовали приличия. Попрощались тепло, уговорились о следующей встрече, пообещав друг другу видеться чаще и без формальных поводов.

Несмотря на поздний час, Илья Ильич направился не домой, а обратно в сыск, где при свете лампы с зелёным колпаком, очерчивающим на столе ровный круг тёплого света, долго сидел над бумагами. За исключением обычных дел о кражах, хищениях и душегубствах, в производстве у него находилось несколько дел совсем иного рода. Это были неправильные дела, подсказывал многолетний опыт, такие дела, в которые лучше не лезть и вовсе. Илья Ильич потянулся и вынул из стопки бумаг две тонкие картонные папки. Первая, с делом мальчишки-газетчика, найденного в подворотне с чулком умершей накануне мадемуазель на шее. Вторая, дело о бойне устроенной в кабаке на Хитровке, по клятвенным заверениям свидетелей, парой, убиенных в этом же кабаке за три дня до событий, налетчиков. За полгода эти дела так и не сдвинулись с мертвой точки. Теперь, вот, сгоревшая оперная дива, ведшая по слухам странный и замкнутый образ жизни… У Ильи Ильича не было предпосылок к такому выводу, не было и фактов, которые хоть косвенно могли бы служить поводом для подобных мыслей, но все его чутье старого сыскаря кричало, что между этими делами есть какая-то неявная связь.

Завтра на стол ему ляжет ещё одно дело. Дело, которое заставит зашевелиться волосы на загривке Ильи Ильича Шварца, коллежского советника, следователя Московского сыска, имеющего награды и тридцать лет службы за плечами.

Продолжение следует