Пыль бесконечных дорог. Глава 2⁠⁠

А вот вторая глава подоспела. Сильно отличается от первой по темпу и наполнению. Жду критики))

Хозяин таверны, которого полдесятилетия все звали не иначе как Старый Лис, уже давно перестал рассказывать и отвечать на вопросы. Но дознаватель все еще писал, время от времени возвращаясь к написанному и делая какие-то пометки на полях. Новый постоялец настолько ловко орудовал пером, что казалось, буквы сами появлялись на пергаменте.

— А что вы там записываете? Я вроде уже ответил на ваш последний вопрос, — Старый Лис лениво потягивал медовуху, смотря мимо дознавателя на огни камина.

— Процедура следственной записи требует облечения ваших слов в одну форму, а художественное осмысление в совершенно другую, — Люциус не отрывался от своего занятия. — Ваша манера повествования, скажем так, — Старший дознаватель третьего отдела имперской канцелярии на секунду задумался, прервав записи, — Манера слишком упрощенная. Я не могу, применить фразу «Дорал размудохал ему все лицо, а Капитан добил ушлепка» ни для отчета, ни для моего личного дела. Так что, вам может показаться, что я очень щепетилен и это отчасти действительно так, но дело еще и в интерпретации и переработке сказанного вами.

Оба собеседника замолчали, думая каждый о своем. В наступившей паузе были слышны только капли дождя, бьющие по крыше, скрип пера по пергаменту и треск поленьев в камине.

— Альтар, — дознаватель сделал паузу и присмотрелся к собеседнику, но особой реакции не увидел. — Я могу обращаться к вам по имени? Не люблю разного рода клички и прозвища.

— Это имя затерялось среди трактов, лесов и рек. Зовите, как и все – Старый Лис, или просто Лис. Как вам удобней.

— Ну, о том, как вас называли другие, мы поговорим позже. А пока… Вы не упомянули о том, почему присоединились к отряду, — Люциус подготовил новый лист пергамента и с готовностью посмотрел на собеседника.

— Это уместится в несколько строк, — хозяин таверны отпил медовухи и пояснил, что он имеет в виду. — Отца задрали волки, мать, старший брат и маленькая сестричка скончались зимой от оспы. Ничего не держало в этой жизни и хотелось узнать другую.

— Наёмническую жизнь полную битв и приключений? — усмехнулся Люциус.

Человек по прозвищу Старый Лис прикрыл глаза, вспоминая всё то, что окружало его долгие годы странствий в составе отряда наёмников. А потом посмотрел на дознавателя и усталым голосом произнес:

— Жизнь полную крови, пота и бесконечных дорог…


***

Солнце давно перевалило за полдень и, несмотря на середину лета, согревало слабо. Всему виной ветры, дувшие со стороны гор. По старому северному тракту двигался один из многих вольных отрядов, которые можно было встретить в те времена, на просторах от Изумрудного океана на западе, до густых лесов на востоке.

Переход был очень длинным, и караван наёмников сильно растянулся, для такого небольшого отряда. Погонщики поторапливали волов, а сержант Гром поторапливал людей. Бегая вдоль, колоны, он раздавал затрещины и подбадривал крепким словцом. Разведчики ушли далеко вперед, и сейчас во главе строя шла первая десятка в полном составе. За ними двигался фургон Капитана, где на козлах в качестве возничего, сидел сам квартирмейстер и казначей отряда Диамон Квио по прозвищу Кошель. Постоянно пыхтя трубкой, он со злобой смотрел на движущееся по небу солнце и время от времени стучал локтем в деревянную стенку фургона, что-то сообщал вожаку наёмников. За первым фургоном двигалась вторая десятка, разделенная на две части, между частями ехал фургон Мясника с ранеными и телега с разнообразным скарбом отряда. Замыкала колонну, значительно запаздывая, третья десятка.

— Надо же было ему сломать ногу именно сейчас, — снова принялся причитать Ворчун,сплюнув густую слюну, она осталась медленно стекать с разбитого трактового столба. Ремень упряжи больно врезался в кожу даже сквозь плотную рубаху, но одеть поддоспешник он сначала не догадался, а потом настолько распалился от долгой ходьбы, что одевать его было уже бесполезно. — Это блядство закончится моим хладным телом на привале, помяните мое слово.

— Так тебе надо было как Негусто, бросить копье сбежать обратно в деревню пасти коз, — Корлер, командир третьей десятки, был, как и все его подчиненные запряжен вместо волов в фургон, и уже половину воловьего перехода тянул эту ношу вместе со своими бойцами. — Только я сомневаюсь, что такой олух как ты нашел бы путь домой. Так бы и подох за первой попавшейся корчмой с ножом под ребром.

— Хер пососи, Гвоздь. Я был не последним человеком на селе и мою семью все уважали, — Ворчун начинал распыляться и плеваться пуще обычного.

— Как известность семьи, поможет тебе заиметь хоть чуточку разума в башке, — Десятник тянул воз в первом ряду и хоть объект его насмешек находился прямо за ним и дырявил глазами его широкую спину, даже не счёл нужным повернуть голову в его сторону. — Так вот мой отец вор, а мать шлюха, но смотри-ка, иду с тобой в одной упряжке.

Сегодня утром, сразу после выхода из лагеря, один из волов этой упряжи оступился и сломал ногу. Его погонщик уронил скупую слезу и заявил, что шансов нет. Не успела еще высохнуть утренняя роса, как подранок был добит, разделан, а мясо уложено в бочки. Всех вечером ожидал сытный ужин, с увеличенной порцией мяса. Но что бы его получить, еще необходимо было проделать длинный путь – одни воловий переход.

— Повезло, в нашем положении только двоим, — философски заключил Ланкель, —Данмесу, он уже отдыхает в земле, и Коршуну, он едет в фургоне с Мясником.

— Ну хер его знает, Прячь. Питаться перемолотой в труху кашей через воронку, не назовешь везением, — скептически заметил Гвоздь. — По мне так лучше сдохнуть, чем ходить увечным.

— Мясник наврал, что через неделю уже будет в строю, — ворчливый наёмник поправил терзавший его тело ремень. — По мне так сказки, челюсть так быстро не срастется.

— Да цела у него челюсть, на элирийских остовах принято бить детей по морде с малых лет, — десятник усмехнулся не преминул упомянуть происхождение Коршуна, — Так что его сейчас можно хоть молотом пиздить, только краше станет.

— А Негусто, выходит, легко отделался, — прошепелявил Лютар. — Лежит себе в земле, не тянет ничего.

— Заткнись, — оборвал Гвоздь. — Он трус. А трусам в земле самое место.

Альтар промолчал. Он не знал, трус ли Данмес. Он знал только, что когда Ульфгар шёл на него с топором, а он лежал на камнях — ему самому хотелось бежать. Но он не побежал.

— Бегство – это тоже путь, — Прячь говорил ровно, как будто его грудь не сдавливал кожаный ремень упряжи, хотя его нельзя было назвать самым крепким в отряде. — Наш путь – продолжать упорно тянуть себя за воротник из трясины, в которой мы остались.

— Я щас тебе въебу, — Гвоздь толкнул кулаком в плечо рослого наёмника по правую руку от себя. — Какая трясина? Какой вороник? Тащи ёбанный фургон!

Слушая перепалку впереди, Альтар и не пытался уловить в ней какой-то смысл. Подобной руганью был наполнен каждый переход отряда наёмников. Заставить замолчать их мог только приказ Капитана или обед, и то между ложками каши, отправленными в рот, кто-то успевал рассказать шутку, помянуть павших и послать всех на хер. К этому он уже привык. Никак не мог он свыкнутся с рукояткой топорика, бившей его по бедру во время ходьбы.

Топор не привычно отягощал пояс. Когда он только подобрал его на берегу, то даже рассмотреть толком не сумел. А следующие ночи он спал без задних ног. Но сейчас мерные удары рукоятки заставили обратить на себя внимание. Что бы как то отвлечься от монотонной утомляющей ходьбы, Альтар время от времени стал бросать на него усталый взгляд. Сразу привлекал к себе способ расклинивания топорища - это были три клина - один большой и два маленьких, они образовывали крест с направленными под углом вниз сторонами, а поверх них было прибито кольцо. Рукоятка длиной чуть больше локтя, сделана из какого-то узловатого дерева - волокна переплетались и спутывались, сплетаясь в причудливый узор, было несколько сучков. Она была пропитана чем-то и отполирована многими годами использования. Топорище обычное для горцев - лезвие длинной немного меньше ладони, с выступающей вниз кромкой. На клинообразном обухе было затёртое клеймо мастера.

"Ну и мерзавец" - подумал про себя Альтар. Ему захотелось так и назвать этот топор. Он вспомнил тело на берегу. Казалось, что всё после первого боя будет ощущаться иначе. И это будет заметно не вооруженным глазом. Но реальность оказалось другой. Просто израненный разбойник, уткнувшийся лицом в гальку. Ни гордости, ни славы за эту смерть. Альтар ощущал себя точно таким же и сейчас, когда тянул фургон. За этими мыслями пройдённое расстояние не так сильно отражалось в сознании.

Дорога начала забирать на юг отдаляясь от предгорий. Под ногами наёмников и колесами телег то и дело стали попадаться заросшие травой участки. Они были в основном в низинах холмов, где вода, время и воловий навоз помогали природе отвоевывать своё. Грязевая каша скрывала булыжники тракта, а так же ямы и выбоины, идти приходилось аккуратно, проверяя ногой, куда ты наступаешь. Фургон въезжая в такие участки вмиг становился в два раза тяжелее.

Гвоздь обернулся через плечо, на самого молодого бойца из своей десятки:

— Эй, малой! Ты там как? Не сдох еще?

Альтар не расслышал вопроса, но инстинктивно просто кивнул, продолжая тянуть лямку повозки. Ремень сильно давил на грудь и затруднял дыхание, только когда они спускались с очередного холма, он мог вздохнуть полной грудью. Ноги жутко болели, и он чувствовал каждый не ровно уложенный камень в старинный тракт. Его ботинки из мягкой сыромятной кожи очень хорошо подходили для леса, но на вымощенной булыжниками дороге они только доставляли неудобства.

Он впрягся в общую сбрую третьим, сразу за Ворчуном. Тот буркнул что-то насчёт «сопляков, которые жрут вдвое больше, чем тянут», но поправлять лямку помог — парой грубых рывков затянул ремень на плече так, что тот сразу впился в кожу. Позади него в последней связке пыхтели Косой и Трехпалый. Эти двое были исключением – на переходах, какими бы они не были, всегда молчали. Видимо поэтому и шли всегда вместе. Тянули всей поредевшей десяткой, не задавая лишних вопросов.

Фургон — старый, рассохшийся, с железными ободьями на колёсах — весил столько, сколько не весила вся их деревенская кузня вместе с наковальней. На раскисшей от недавних дождей участках, приходилось сильнее упираться ногами дорогу чувствуя, как ноги уходят в грязь по щиколотку. Он стискивал зубы и тянул. А перед ним спина Ворчуна — широкая, перекрещенная ремнями упряжи, с тёмным пятном пота между лопаток.

— Судя по всему, до привала он не дотянет, — на Лисенка так же обернулся Прячьте. — Правда нам придется его закапывать. Так, что лучше поживи еще.

Думать над фразой Ланкеля Альтар не мог, его заботило только не поскользнуться, не подвернуть ногу на вывернутом валуне, который можно не заметить под слоем грязи. Только впивающийся до крови в тело кожаный ремень, давно промокшая обувь, и боязнь показаться слабее остальных, заставляли его идти дальше.

Солнце уже совсем не грело и готовилось к своему последнему пути за горизонт. Но остановки на ночлег так и не было видно. На оборот, прибежавший Гром начал их подгонять пинками – Капитан рассчитывал до темноты дойти до ближайшей деревушки и встать на постой там. Почему-то вожаку вольного отряда не хотелось вставать лагерем в этих местах.

Альтар огляделся по сторонам. Они все дальше уходили от Костистых гор. Дорога петляла по не высоким холмам, под которыми сразу же начинался лес. Если ветер дул с той стороны, то в ноздри ударял запах мокрой хвои, от которого воздух как будто очищался от трактовой пыли, он успокаивал и освежал. Если ветер дул в лицо, то ничего кроме запаха пота и немытых тел не чувствовалось.

Наёмники продолжали тянуть воз, пытаясь догнать остальной отряд.

В отряде было установлено жёсткое разделение на отряды. В третьей десятке в основном были одни новобранцы, войны не успевшие отличиться в бою или вечно влипающие в неприятности. Именно на их долю выпадала самая тяжелая работа по лагерю и в переходе. А так же чаще всего именно третья десятка первой вступала в бой. Те, кто пережуют первые битвы и покажут себя достойными, переводились во вторую десятку. В первой десятке служили только ветераны прошедшие множество компаний.

— Мы обязаны успеть, — сказал Лютар, ни к кому конкретно не обращаясь. В первом же бою ему выбели передние зубы и все проведенные в отряде дни он жутко шепелявил. За что получил соответствующее прозвище.

— Мы обязаны успеть, — повторил Беззубый. — Иначе придется вставить лагерем в лесу.

— Ну встанем и че такого, — Гузко бухтел, все еще буравя спину командира десятки. — Впервой че ли.

Гвоздь оглянулся на него и смерил снисходительным взглядом. Острые черты лица, цепкий взгляд, привычка постоянно принюхиваться – командир десятки напоминал Альтару матерого волка. Было видно, какого он мнения об умственных способностях Ворчуна, но в это раз он от чего-то промолчал. За то не стал молчать Лютар, недавно справивший свой первый год в отряде:

— Не видишь, что ли? Капитану очень не нравятся здешние места.

— Шайку Эленга вырезали по чистую, как раз на ночевке, — подкинул мысль, Прячь. Это было не полное прозвище. За постоянное употребление одной и той же фразы «Прячьте баб, сливайте брагу» его прозвали Прячьте баб, но в последствии и это сократили. — Только он с брательником и уцелел в той бойне.

Гвоздь со злобой зыркнул на него. С Эленгом и его семейкой у него были давние счеты и любое упоминание о них, вызывало в командире третьей десятке нескрываемую ярость. Фургон подпрыгнул на очередной выбоине, громко загремев, как бы подчеркивая его гнев.

— Не удивлюсь, что этот ублюдок сам подставил своих бойцов, чтобы не платить им жалование, — Гвоздь отвернулся и уже более спокойно добавил, развивая тему, так как за болтовнёй время летело быстрее. — Год назад отряд Гнэсса Одноглазого сильно потрепали. Напали перед рассветом. Тихо убили часовых. Попытались так же тихо прирезать и весь отряд, но кто-то поднял тревогу. Чудом отбились.

— А кто напал-то, — Заинтересовался Ворчун. — Небось, другой вольный отряд, или ополчение городское?

— Да какой там, — Гвоздь сплюнул. — Обычные разбойники. Расплодилось их в последнее время.

— Даааа, — протянул Кошель, неожиданно оказавшийся рядом с запряженными в упряжь бойцами. – Всякое гнусное отребье с каждым годом все выше и выше поднимает голову. Дальше будет только хуже. Правда из этого контингента мне приходится и новобранцев набирать.

Он подмигнул Гвоздю и похлопал командира десятки по плечу.

Квио продолжил идти рядом, поравнявшись с Лисенком, о чем-то размышляя и хмурясь. Только сейчас Альтар заметил, что квартирмейстер постоянно прихрамывает на правую ногу, раньше это было практически не заметно, а сейчас такой тяжелый переход и его вымотал.

— В Таденхейме, — снова заговорил он, все еще хмуря брови. — Одни трактирщик рассказал, что все чаще торговцы с юга жалуются на налеты вдоль тракта на Мидден. О том, что кто-то нападет на прибрежные деревни. Год назад несколько караванов подчистую вырезали.

— Да пиздешь всё это, — усомнился Корлер, поправляя платок, повязанный на голову, чтобы пот не заливал глаза. — Наверно, вольные отряды слухи распускают, что бы поднять плату за охрану караванов. Обычное дело. Сами же так делали пару лет назад, помнишь, Кошель?

Диамон Квио повеселел и подмигнул, удивленно смотрящему на него Альтару. А потом обратился громче уже ко всей десятке:

— Давайте, двигайтесь! После следующего подъема будем разбивать лагерь, — сделав паузу и осмотрев уставших наёмников, снова скомандовал. – Поднажмите! Если так и будете отставать, то останетесь без ужина.

Альтар не знал, сможет ли поднажать. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног, ни лямки. Осталось только монотонное движение, боль в позвоночнике и спина Ворчуна впереди. Он смотрел на эту спину и думал: если он может — и я смогу.

Но следующий холм был не из простых. Вроде и не сильно круче предыдущего, но это если не тащить за собой груженый фургон. Ворчун страдальчески простонал. Гвоздь выругался, помянув матерей строителей тракта. Беззубый оскалился щербатым ртом. В моменты таких подъемов Альтару казалось, что силы оставят его десятку и они ввосьмером покатятся назад. Утомленные переходом наёмники, запряженные вместо волов, вряд ли успеют освободиться от ремней, связывающих их с дышлом. И вслед за не управляемой телегой они полетят, вниз, ломая конечности и стирая кожу о булыжники тракта.

Но в такие моменты им помогали погонщики. Они подставляли под колеса телеги, заранее заготовленные берёзовые колотые чурбаны, не давая ей покатиться назад. Так они делали каждые двадцать шагов, давая наёмникам перевести дух. Двадцать шагов – отдых, еще двадцать – снова передохнуть, а там уже и вершина не далеко.

Уже перед самым привалом их нагнал Глаз. Как всегда с самодовольной рожей он быстрым шагом обогнал замыкающих караван наёмников, всем своим видом показывая, что он совсем не устал и только получает удовольствие от таких прогулок.

На этот раз они дошли.

Моя страница на АТ: https://author.today/work/620419

Предыдущая глава: Пыль бесконечных дорог