Процентная ставка на душу⁠⁠

В девяносто третьем Серёге для абсолютного, звенящего счастья требовался один батончик «Сникерса». Если разрезать его ниткой на четыре части и убрать в морозилку — счастья хватало на два дня. Зубы сводило от приторной нуги, в груди разливалось тепло, и было немножко страшно: как будто такого много не дают и сейчас заметят.

В две тысячи двадцать шестом Сергей сидел в своём кабинете на тридцать четвёртом этаже. Перед ним лежал квартальный отчёт, ключи от машины, которая стоила как весь его двор в девяносто третьем, и три контракта, под которые тогда пришлось бы подгонять «Камаз».

Сергей не чувствовал ничего. Внутри было сухо и серо, как в комнате после ремонта.

«Возраст, — подумал он, потирая переносицу. — Гормоны. Дофаминовая яма. Все так живут».

Он подошёл к панорамному окну. Снаружи, в фасадной люльке, висело оно.

Раздутый кожаный мешок цвета лежалого мяса, утыканный сотнями тонких, как шприцевые иглы, присосок. Одна игла уходила сквозь стекло Сергею в затылок. Мешок мерно раздувался — не в такт дыханию Сергея, а в такт его мыслям, с опозданием на полсекунды. Пахло сыростью и мелочью из кармана.

Сергей скользнул по нему взглядом и посмотрел на часы. Обед. Надо сказать эксплуатации, на фасаде опять что-то висит.

На ужине в ресторане тварь сидит на спинке соседнего стула и работает — а ты потом весь вечер не можешь понять, почему у тебя испортилось настроение, и списываешь на официанта. Над кроваткой в детской она висит утром, между кормлениями, и осторожно снимает лишнее — чтобы ребёнок сразу привыкал к дефициту. Мать потом говорит: колики.

Их не видит никто. Это и есть их страховка.

Витя, коммерческий директор, пришёл на совет директоров в мятой рубашке, бросил на стол годовой баланс и сказал очень спокойно, что было хуже всего:

— Мы третий год растём на двадцать процентов. Двадцать процентов, коллеги. И покупаем на это каждый год всё меньше жизни. — Он развернул график и постучал по нему пальцем. — Вот эта кривая. Она не наша.

Ему налили воды.

— Серёг, — сказал Витя, уже глядя куда-то Сергею за плечо, — у тебя на шее. Прямо сейчас. Оно тебя уже допило, ты домой приезжаешь и жену обнимаешь по расписанию, чтобы галочку поставить.

Витю аккуратно вывели. Через неделю совет вежливо качал головами: сгорел, бывает, шизофрения, хороший был специалист, жалко.

Потому что если Витя прав — придется объяснить, чем тогда были предыдущие двадцать лет и все графики вверх. Проще считать, что он больной.

Вечером Сергей спустился на минус первый уровень парковки. Внизу, где вентиляция гудела унылым монотонным басом, было сыро. В углу, у мусорного пресса, стоял дворник — маленький, сухой старик в засаленном оранжевом жилете.

Он не подметал. Он стоял и с утилитарным, въедливым интересом рассматривал затылок Сергея — так смотрят на крупную, запущенную грыжу.

Сергей привычно полез за ключом от майбаха, но старик заговорил первым. Голос у него был чистый, без хрипоты, слишком звонкий для этого подвала:

— Шестая модификация. Семьдесят две иглы, три магистральных присоска по позвоночнику. И на затылочную кость уже наплыв пошёл — вишь, как соски́ распухли? Это она у тебя отчётами питается и графиками. Самая злая пара.

Сергей застыл. Рука с брелоком намертво застряла в воздухе.

Откуда он знает? Этого не было в медицинских картах, этого вообще не существовало в мире. Но старик называл детали. Он описывал её строение с точностью патологоанатома.

— Ты... откуда знаешь? — выдавил Сергей. В сухом горле встал колючий ком.

Старик аккуратно отвернул воротник жилета. На его шее, прямо вдоль сонной артерии, тянулся рваный, бугристый шрам — будто плоть выдирали вместе с мясом, наживую, грязными ногтями. Шрам был абсолютно сухим. Никаких игл, никаких присосок, никакой натянутой тяжести за спиной.

— Сам такую сдирал в девяносто девятом, — просто сказал дворник. — Зубами грыз. Она, когда отваливается, вместе с мясом уходит, три дня кровью ссать будешь, думаешь — всё, конец. Зато потом... Смотри.

Он достал из кармана жилета обычное яблоко. Мелкое, дикое, в тёмных паршивинах. Разломил его пальцами пополам и протянул Сергею.

— На. Пожуй. Оно без сахара. Без твоего годового баланса.

Сергея обдал настоящий, панический ужас. Он испугался не дворника и не шрама. Он испугался того, что старик прав. Диагноз был поставлен точно. Человек перед ним предлагал прямо сейчас выдрать позвоночник вместе с мясом.

Тварь на шее Сергея почувствовала его дикий, животный страх. Она судорожно сжалась, с треском натянула иглы — и в голову Сергея на секунду пробился сшибающий с ног поток: он вдруг почувствовал запах мокрого асфальта, услышал, как где-то за три этажа наверх плачет ребёнок, и ощутил, как невыносимо, до тошноты сильно болят его собственные, живые колени.

Это было слишком резко. Слишком больно. Вся его аккуратная, выстроенная жизнь на 34-м этаже сжалась до размеров мясной лавки.

— Забери, — выдавленный, чужой голос Сергея прозвучал с почти умоляющей угрозой. — Не надо. У меня... у меня всё по графику.

Старик вздохнул — тихо, с глухой, бесконечной жалостью, с какой смотрят на безнадёжно больных, отказывающихся от наркоза. Он убрал яблоко и взялся за метлу.

— Ну, живи пока, — пробормотал он в темноту парковки. — До восьмой модификации мало кто на своих ногах доходит. Обычно под себя ходить начинают.

Сергей почти вбежал в машину, хлопнул дверью и наглухо закрыл окна.

Тварь за стеклом обмякла, расправилась, снова пустила привычное мертвое тепло по шее и сладко, с лёгким чпоканьем, вогнала все семьдесят две иглы обратно на всю длину.

Сергей достал из бардачка купленный полчаса назад «Сникерс». Обычный, в кричащей обёртке. Содрал плёнку, откусил. Та же нуга. Тот же арахис. Те же калории. Он прожевал и проглотил. Ничего.

В зеркале заднего вида темнота на заднем сиденье шевельнулась и улеглась поудобнее, придавив плечи тяжёлым, сырым мешком. Сергей не стал оборачиваться.

Дела шли в гору, акции росли, а то, что мир стал плоским, без запаха и вкуса — так это у всех. До восьмой модификации ещё далеко. Нормальный рабочий процесс.