Продолжение поста «Веник»⁠⁠12

Сквозь смены – россыпью.

- ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, ПИШИТЕ ВЫЗОВ! АБРИКОСОВАЯ, ТРИДЦАТЬ ТРИ, КВАРТИРА…

Торопливо вожу ручкой по выдернутой из пачки пустой пока карте вызова.

- … ТРАВМА ГОЛОВЫ, КОД ДОМОФОНА…

Моргая «мигалками», вкатываемся в просвет длинного ущелья между домами на Абрикосовой – стоящими рядком стенами из бетона, вяло заросшими деревьями, и густо заставленными машинами. Валера шипит что-то сквозь зубы, маневрируя в опасной близости от бамперов и капотов иномарок налогоплательщиков. Тех самых, у которых не хватает денег на аптечный анальгин, но хватает совести на вызов линейной бригады, дабы его привезла.

Восьмой этаж. Длинный коридор, сводчатый, словно кишечник, дивертикулами ряд однотипных, выпирающих проемами, дверей, толстая вена мусоропровода в конце его, фистулой - зев распахнутого окна. Холодная струя несется по коридору. Зато не тянет по квартирам тем, что в этот мусоропровод скидывают, понятно. Оригинальное решение. Не зря ассоциация с кишечником возникла.

Дверь открывается, на пороге женщина – лицо собрано в маску из ранних морщин, в глазах застыла хроническая горечь и покорность судьбе.

- Вызывали?

Чары Игнатовича на сей раз не действуют – она лишь коротко машет рукой куда-то в сторону санузла, поворачивается спиной и уходит на кухню.

Оттеснив врача, открываю дверь в ванную, первым вхожу. Всякое бывает. Откроешь так вот дверь наивно – а оттуда бультерьер, заскучавший по добыче, на тебя. Или сынок с эфедроновой ломкой и топором. Или труп в ванне киснет уже три дня как.

- Сш… ш… шш-шлыш… - раздалось пьяное.

Кафельный пол щедро залит кровью, хозяин квартиры, обросший длинными патлами волос, усеянный по живому телу бесчисленными татуировками рун, свастик и прочих коловратов, удерживаясь левой рукой за край раковины и опасно шатаясь, правой, пялясь в зеркало, настойчиво водит по лицу. В зеркале отразилось – в пальцах зажато лезвие от безопасной бритвы, им он пытается раскромсать свежий кровоподтек под глазом. Пытается, кажется, не первый раз, натекло прилично, а разрезы выстроились в небольшой частокол.

- Ты чего творишь, дегенерат?!

- Дохх… тор… не пиз… - пациент громко икнул, поворачиваясь. – Эт… ты… ты эт…

- Мужчина, вы полностью отдаете себе отчет в том, что делаете? – раздался сзади голос врача.

- Братух… ты давай мне… - больной даже головой помотал, сгоняя мысли и глаза в одну кучку. Несколько капель крови по косой дуге полетели в нашу сторону, заставив нас синхронно шагнуть назад. – Кровь там… выпустить можешь, не? Я пой… ду, отвечаю, рыло им… - его качнуло. Потом качнуло повторно – с падением на пол.

Я торопливо рванул из кармана перчатки.

Кое-как, волоком, дотащили бойца до машины. Сзади бледной сгорбленной тенью шла жена, вполголоса, нехотя, глядя в сторону, отвечавшая на вопросы Игнатовича. Пьет две недели, ибо уволили. Пил и сегодня, не хватило, выбил из благоверной последние деньги, пошел в ларек за добавкой. Нарвался на кого-то, не сошелся в вопросах правильности поведения, выхватил по физиономии, вернулся домой без денег, со зреющей гематомой под глазом, этот самый глаз почти закрывающей. Как истинный викинг и сын Сварога, решил выпустить кровь из гематомы, вернуть бинокулярность зрению, и вернуться к ларьку за сатисфакцией. Нет, полиса нет.

- Братан! – пахнуло в меня сложной смесью разных стадий переработки этанола организмом. – Ты вот скаж… жи…

- Скажу, скажу, лезь в машину! – я, не подумав, попытался его подтолкнуть. Зря. Воин Света ожидаемо уперся, я ожидаемо напрягся.

- Ты чё-о?!

- Я вызов полиции отменяю? – Игнатович как-то ненавязчиво возник справа. – Уже едут, они нам нужны?

Воин тут же стих, отпуская мой воротник.

- Ментов, с-сук… ненавиж… жу…

Покорно полез в салон, запнулся, ткнулся носом в изголовье носилок, в металлическую раму, ломая его к чертовой матери.

Начало шестого утра, лупит дождь. Погода – угрюмое пасмурное утро, мокрое, холодное, отвратное. Спускаемся с Высокогорной. Игнатович дремлет, уткнувшись в воротник куртки. И я пытаюсь последовать его примеру, но не могу, рваный сон по двадцать минут за ночь – это не отдых, это пытка. Спросите китайцев, насколько эффективная – это они ее придумали.

А наши пациенты идею подхватили, развили и усовершенствовали.

Если честно, ждал, что после шести вызовов подряд вернут на станцию, всю ночь, не вынимая, с вызова на вызов, без заезда... Ан нет, получите – улица Чехова, девятый этаж, бабуля с фамилией Михеева шестидесяти с хвостиком лет и «плохо с сердцем».

«Плохо с сердцем», - тупо стучится в моей голове. «И без сердца плохо. И без мозгов плохо. Без сна плохо. Вообще, сволочь, все плохо, когда у тебя уперли даже последний час подремать перед сдачей смены».

Выбираемся под струи и холод, тщетно пытаясь закрыться капюшонами – ветер, хохоча, задирал эти капюшоны назад, швыряя морось и размазывая ее по лицу.

Узкий лифт, старенький, обшитый шпоном, с насквозь сожженными огоньками зажигалок кнопками (кроме некоторых, металлических), остро пахнущий мочой из углов, издающий зловещее «гдум-гдум» на подъеме. Длинный балкон, открытый всем ветрам, и вход в коридорчик с квартирами, перегороженный надежной стальной решеткой, запертой на кодовый замок. Слева, на стену, выведены пуговки звонков с нарисованными номерами квартир.

Встречать? Зачем?

Жму – от души, изо всех сил, надеясь, что поднявшийся звон выбьет серу из ушей вызывающих. Коротко смотрю назад – по угрюмому небу клубятся сивые тучи, опорожняющиеся на район струями дождя, то налетающими, то отступающими. И холод, холод, будь он неладен, забирающийся под одежду отовсюду, находящий любую лазейку, и тут же бросающий в нее длинные фаланги ледяных пальцев.

Вдали, во тьме коридора, распахивается дверь, возникает фигура. Шаркающе-неторопливо добирается до решетки.

- Кто?

- «Скорая помощь», открывайте!

- Документы покажьте!

- Что показать?

- Документы покажьте! Или не пущу!

Сзади звучно зарокотал гром. В такт ему у меня в горле что-то звонко щелкает.

- Бабуля, хватит херней страдать! Вы «Скорую» вызывали? У вас плохо с сердцем?

- Сейчас на горячую линию позвоню! – тут же радует эрудицией старушенция, вскидываясь. – Кто такую сволочь ко мне присылает, а?! Совсем оскотинели!

Игнатович шагнул вперед:

- Женщина, послушайте…

- Завтра же с работы повылетаете! – беснуется за решеткой вызывающая. – Хамло приехало!

Ор хороший такой, звонкий – видимо, бабушка, несмотря на больное в шесть утра сердце, горло драть привыкла, и не стесняется этой привычкой похвастаться.

- Послушайте…

- Уже звоню! – долетело из конца коридора. Забыв про необходимость шаркать ногами, вызывающая исчезла за дверью с завидной резвостью. – Завтра же! Завтра повылетаете!

Оглушительно хлопнула дверь.

- Громов, вы думаете головой, или тем, что ее заменяет? – куда там уличному холоду до интонации Игнатовича.

Я заскрежетал зубами.

- Да эта старая сволочь…

- Я ЗАПРЕЩАЮ! – рявкнул врач. – СЛЫШИТЕ?! ЗАПРЕЩАЮ!

Выл зимний ветер, швыряющий в нас облака брызг.

- Утром вы в рапорте! Брысь в машину!

Против воли я, словно на автомате, поставил со стуком оранжевый ящик на пол подъезда, развернул плечи, сжал кулаки, шагнул вперед.

- Повтори. Что я должен сделать в машину?

По лицу Игнатовича, не выспавшемуся и злому, разлилась отравленная улыбка.

- Собрались драться, Артемий? А валяйте. У нас осталась скандальная больная с жизнеугрожающим поводом и неоказанием помощи, самое время на врача руку поднять. Ну?

Молча, рывком, я сгреб укладку с пола, круто повернулся и зашагал к лифту.

Тварь.

Сволочь.

Гнида.

В горле комом стояла горечь.

Мразь, чтоб тебя…

Морозь бриза на морском берегу, остывающем после только что закатившегося солнца. И другая морозь – та самая, что предвещает неприятности.

Позади осталась мокрая и скользкая грунтовая тропка, петлями спускающаяся с улицы Пальмовой, подсвеченной моргающими фонарями через один, к морскому берегу через небольшой лиственно-ольховый лесок. Когда-то тут был роскошный район, любимый местными – дикий пляж, минимум цивилизации, максимум уединения, особенно, если хочется посидеть у костра, любуясь на тонущее в волнах солнце, перебирая струны гитары, обнимая свободной рукой талию второй половины, или претендентки на нее, с надеждой поглядывая на треугольник расставленной заранее палатки. То было давно, ныне – берег пришел в запустение, завален мусором – естественным, выбрасываемым прибоем, и тем, что приносит на него эта самая цивилизация, с прибоем или в пакетах с собой.

Костер, однако, имеется. И четверо возле него. Точнее, трое.

Четвертый скорчился на гальке, поджав колени и руки, приняв ту самую позу, в которой девять месяцев его вынашивала мать.

Нас встретили у самого конца тропы, схватив за локти и пихнув в сторону гремящего прибоя.

- Живо, бля, уроды! Живо, говорю! Чтоб спаси, твари, или я вас..!

Не отвечая, мы затопали к мерцающим огонькам угасающего костровища.

Понятно.

Бросающаяся в глаза худоба, обнаженный локтевой сгиб в луче фонарика, вялая струйка кажущейся черной крови, стекающая куда-то на камни, синее лицо, сгустки пены у каймы губ.

Игнатович опускается, проверяет наличие пульса – на запястье и шее, проверяет чисто формально, надавливает на глазное яблоко, качает головой в колпаке. По виду и положению тела понятно, что мы опоздали, как минимум, на час – пока коллеги умершего по шприцу и кайфу пришли в себя, осознали ситуацию, вспомнили номер, по которому нас надо вызвать…

- Ну что?! – визгливо, истерично, с толчком мне в плечо.

Я не отреагировал, обводя глазами его товарищей. Они не вопят и не кидаются на нас. А это плохо. Значит – уже сообразили, что произошло, приняли решение, что им терять нечего, и один труп – или три, им уже без разницы… Оба стоят чуть поодаль, у обоих – руки в карманах, что в этих карманах… вот ведь шарада, да, фельдшер Громов?

- Труп, - спокойно произносит Игнатович. – Передоз.

Скандалящий тут же взвился.

- ТЫ, ПАДЛА, СОВСЕМ СТРАХ ПОТЕРЯЛ?! ЛЕЧИ ДАВАЙ!

- Не верещи, - так же спокойно произнес врач.

Я подобрался, наблюдая краем глаза, стараясь не поворачивать головы, как из карманов выныривают ножи.

- Ты-то тут причем? Не ты его колол.

Глубоко дыша, я пытался сообразить, куда броситься, когда в нашу сторону полетит отточенная сталь.

- Твой друг сам пришел на пляж, перебрал с дозой и умер. Ты тут ни в чем не виноват. И вы все – тоже. Пришли и увидели. Вызвали нас. Мы приехали.

Все это – короткими, вескими, и спокойными фразами.

- Вы нам помогали. Но, так бог распорядился, не спасли.

Ревел прибой, небо меняло оттенок с темно-синего на чернильно-черный.

- Вы все чисты. Чего ты горло дерешь?

Долгое молчание.

- Не в-врешь, в-врач? – заикаясь, произнес скандальный.

- Вы бы лучше валили отсюда, по-тихому, - проникновенно произнес Игнатович. – Мы не полиция, вас задерживать не обязаны. И видеть вас – тоже. Ну?

Торопливо заскрипела галька под тремя парами ног.

Я уселся на бревнышко, одно из четырех, окаймлявших костровище, вытягивая ноги с дрожащими коленями.

- Фуууууууутыннннах….

Наступила ночь, сквозь легкие тучки пробивается серп нарождающейся луны. Через пару недель будет полнолуние – которое я уже всерьез приготовился не увидеть. По взопревшей, покрытой «гусиной кожей», спине что-то струилось, кажется – пот. Слабо вам вспотеть спиной зимней ночью на холодном пляже, а, работники магазина по продаже кухонных комбайнов? Те, что громко скандируют про то, что все профессии равны?

Игнатович присел рядом, засопел, прижал щекой фонарик, чтобы луч падал строго вниз, положил планшетку с картой вызова на колено.

- Коллега, вызовите полицию. И опишите все этих персонажей максимально подробно.

Я окинул взглядом пляж, скорчившееся застывшее тело с раззявленными губами, закатившимися зрачками, буруны темной воды, три удаляющиеся хромающим неверным бегом фигуры юных наркоманов, едва не выпустивших нам кишки пару очень долгих минут назад.

Оглядел и Игнатовича. Спокоен, как памятник вождю мировой революции - ни малейшей эмоции на лице, сплошное сосредоточение на оформлении медицинской документации, словно в кабинете сидит.

Достал телефон. Руки тряслись. Даже набрать простенькое «02» - проблемой оказалось, не попадаю в кнопки...

Вызову. Будьте спокойны, Максим Олегович. И опишу.

В деталях.

Распахнутая зевом дверь, оттуда – крики, звон стекла, тяжелый, многоступенчатый мат.

Останавливаемся на пороге.

- «Скорая»?! – выдохом спросила молодая девушка, практически – девочка, наряженная лишь в майку, едва прикрывающую бедра, задирающуюся при каждом шаге. – Пап, приехали… не кричи!

Мат загрохотал, вопреки просьбе, с утроенной силой, приобретая вектор и тематическую окраску.

Узкая квартира, не квартира – халупа самая натуральная, удушливый запах клопов, сырости, плесени и давно нестиранных носков, обои лохмотьями, пол пружинит гнилой древесиной половиц под ногами. Коридорчик, выходящий на кухню, освещенную лампочкой, одиноко, словно висельник, болтающейся на черном, замотанным в прокопченную паутину, проводе. Стол, заставленный немытой посудой… не сегодняшней и не вчерашней даже; в свете лампы поблескивают спинки тараканов, деловито снующих по остаткам еды на сваленных в кучу тарелках, пробегающих по руке и волосам сидящей за столом… кажется, женщины. По крайней мере, запахнутая в халат с давно стертым рисунком, тощая фигура, налегшая всем телом на стол и что-то невнятно мычащая, мужскую не напоминала точно. Мать?

Девочка скользнула взглядом по сидящей, равнодушно, словно по мебели, открыла дверь справа, ведущую в комнату.

- Пап… пап? Приехала «Скорая».

На большой, трехспальной, кажется, кровати (такую раньше, в шутку, называли «Ленин с нами»), в комканом нестиранном, несущим ядреным многодневным потом, постельном белье ворочался отец семейства – тоже, разумеется, пьяный в дымину, худой, жилистый, с глазами навыкате.

- Хххх-хера… с-с-ссссуки...!

Одежды на нем не было. Вообще. Я коротко стрельнул глазами – девочка смотрела на все это абсолютно спокойно, видимо, видела не первый, и даже не сотый раз.

Господи, сидящий там где-то в верхней тундре и насаждающий мораль и справедливость, ты куда смотришь, а?!

- Что с вами случилось? – голос Игнатовича, слегка севший. Тоже – не ожидал.

- Хххххера случилось?! – прошипело в ответ, плюнув пенистой слюной. В нас. Я не успел заслониться, плевок пришелся прямо в лицо.

Я промолчал, вытираясь. Есть у нас такой врач Игнатович, рапорты писать любит на говорливых фельдшеров. Пусть сам общается.

- Вы нас вызвали, верно? Жалобы на здоровье есть?

- Ты, п-падла, чо, не вт…ыкаешь, н-на?

- Видимо, нет.

Лежащий забил ногами, пытаясь достать черными от грязи пятками врача. Тот сделал шаг назад, сильно пихнув меня спиной и отдавив ногу.

- Папа, папа, ну успокойся! – девочка скользнула между нами, забралась на кровать, попыталась обнять беснующегося люмпена. Майка задралась, обнажив попку, обтянутую трусиками в горошек. Одна из рук, размахивающая в нашу сторону, сгребла то, что не было обтянуто трусиками, сильно сжала, полезла пальцами с грязными ногтями под ткань.

Да твою же ж мать!!

Я шагнул вперед, обхватил девочку за талию, сильно рванул назад.

- ЧЕГО ТВОРИШЬ, ПАДЛА?! – взвился крик. – ТЫ… МОЮ ДОЧЬ…!!

- Хлебало заткни! – не выдержав, заорал я в ответ. Перед глазами плясали красные круги.

Пациент попытался вскочить. Я, оскалившись, отпихнув девчонку в сторону коридора, слегка согнул колени, отвел правое плечо, готовясь заехать от души в это пропитое отечное рыло.

- Громов!

Тяжело дыша, я обвел ненавидящим взглядом всех присутствующих.

- Выйдите!

- Да легко! – я пихнул девчушку в сторону прихожей, хлопнул дверью.

Какое-то время молчал, успокаиваясь, дергая диафрагмой. На кухне что-то мычала пьяная женщина, елозя щекой по предплечью, сплевывая на пол тугие сгустки, размазывающиеся по отвисшей щеке.

Девочка смотрела на меня, молча, безучастно.

- Тебя как зовут?

- Марина.

- А лет?

Девочка замялась, одергивая маечку, обтягивающую намечающиеся грудки.

- Ну… тринадцать, кажется…

Кажется! Ч-черт!

- Это мама?

- Там? А… да, мама.

Я сжал челюсти. Девочка красивая, видно же – вырастет, будет модельной внешности. Если эта гадючье логово ей даст вырасти вообще.

- С папой твоим что?

- Болеет, - с готовностью ответила она. – Отсидел, туберкулез у него, открытая форма. Сегодня в груди заболело, кашлял сильно. Хотел, чтобы вас вызвала. Поплакал даже. Вы его вылечите?

Голубые глаза, наивное детское личико, в нем – искренняя любовь к тому человекоподобному существу, что валяется на вонючих от многодневного пота простынях.

- А… - я осекся. Не мое это дело, есть у нас управление по социальной защите населения, в конце концов. Оно пусть и спрашивает с таких вот отцов, тискающих за задницы своих почти что половозрелых дочерей.

- Коллега, зайдите, - дверь открылась, Игнатович показался в просвете, смотря в сторону.

Я зашел, куда б я делся.

Пациент снова возлежал на кровати, разбросав руки-ноги в стороны, громко, с присвистом, дыша.

- Кардиограмму, пожалуйста.

- Ему? – кажется, говорил не я. У меня не бывает такого, визгливо-рычащего голоса, я точно знаю.

- Кардиограмму, пожалуйста, - повторил врач, скривившись, выдавая гримасу уставшего гуру, вынужденного втолковывать недоумку очередную азбучную истину. – Дважды.

Туберкулез. Открытая форма.

Только теперь я увидел банку у кровати, заполненную больше чем наполовину чем-то, напоминающим видом и консистенцией томатный сок.

Почувствовал жжение на тех местах щек, куда попала слюна этого ублюдка. Слюна, которая наверняка содержит бодрую компанию палочек Коха.

- Я т-тебя грохну… шелупонь… - пообещал мне лежащий, когда я склонился над ним. – От… (он икнул, кашлянул, дернулся)… вечаю, бля…

Нет у пациента ни национальности, ни вероисповедания, ни социального статуса. Есть лишь страдание, которое мы обязаны ликвидировать. Кто бы ни был страдающий.

Так говорил Гиппократ. Жаль, его сейчас со мной рядом нет. Может – пересмотрел бы свое высказывание?

Сжав зубы до боли в деснах, я дернул молнию на чехле кардиографа.

Солнце садилось. Смена закончилась.

Я тяжело выпрыгнул из машины, потянулся, с наслаждением хрустнув суставами.

- Артем, я помою.

Посторонившись, я пропустил Веника, нагруженного бутылками с «самаровкой».

Пусть моет, сегодня не моя смена, Костенко выдернула на дневную «дэпэшку». Сдамся сейчас Ирке Ютиной, и свалю домой. Аж на целые сутки.

Мимо пробежала Юлька Одинцова.

- Тёма, позволишь обнять?

- Позволю, - растерянно произнес я, пока девушка на короткий миг прижалась ко мне, обдав ароматом духов, шампуня и чего-то такого, слабо поддающегося описанию, но наводящего на мысли о долгой и счастливой семейной жизни с самой лучшей женой на свете. – А по поводу?

- За кошкина, - шепнула девушка. – И за Веника. И вообще…

Она пропала, а я остался, провожая ее непонимающим взглядом. Нормально так, под конец нежданной смены, а?

Помотал головой.

Вообще, говоришь?

Засунув руку в карман форменной куртки, я вытянул оттуда пару перчаток, натянул ее на руки, залез обратно в салон.

- Двигайся, Веня.

- Да, ну… чего вы? Я ж сам…

- Помолчи, а? – я выудил из ведра, пристегнутого к лавочке жгутом, ветошь, облил ее дезраствором, перелез через носилки, провел ладонью по шкафчикам.

Веник промолчал, как просили, сопя, выглаживая лафет носилок. Где-то у него под ногами, урча, бродил Подлиза.

- Ты мне вот чего скажи, Вениамин.

- А?

- Игнатович – он тебе как?

Бомж не ответил, сосредоточенно надраивая станину. Кот терся мордой о его плечо.

- Веник, ты не глухой, мой вопрос слышал. Не заставляй меня его повторять.

- А чего я? Врач как врач…

- Врач как врач, - повторил я, с садистским наслаждением смакуя каждый слог, проходясь тряпкой по стенке шкафчика. – Типа, такие у нас через одного, не стоит обсуждать, да?

- Не мне обсуждать, - буркнул Веник, вылезая из под носилок, опрокидывая бутылку над ладонью с ветошью.

- Да почему не тебе? – я развернулся. – Вень, на меня посмотри, чего морду воротишь?! Этот же урод тебя ненавидит лютой ненавистью! За человека не считает! Будет вариант – сгноит заживо, сдаст ментам, под землю упрячет! Ему ж, кроме его сраных функциональных обязанностей, больше ничего не надо! Он меня с дерьмом каждую смену мешает – именно по этому поводу, Веня!

Громов-младший упорно избегал моего взгляда.

- Ну?

Отвернувшись, он принялся тереть стену.

- Ты для него – бомжара немытый! – злясь, продолжал я. – Не человек – гой, тварь грязная, несуществующая, понимаешь? Это главнюк, которого со службы вышвырнули, потому что хапал, как будто от этого судьба человечества зависит! Он же нас всех за людей не держит – ни тебя, ни меня, ни…

- Он мне вчера селедочки принес, - глухо прозвучало в ответ.

Я осекся.

- И три дня назад – булочек купил, и Подлизу – фарш в пакетике принес. И просил, если кто-то на вас будет что-то говорить – ему сразу рассказывать.

- В каком смысле?

- Ну… если ругать будут там, сплетни всякие… Все ему – и фамилии, кто говорит, и что говорят - тоже. Про вас же все равно говорят, вы ж не знаете… Ну, ругают, да, бывает. Он вон, уже двум пообещал, что проблем наделает, если будут еще.

- Ты… - голос меня подвел, съехал на какой-то петушиный сип. – Ты… серьезно?

- Да, - все также, не поворачиваясь, ответил Веник. – Денег мне дал вот… сказал, надо анализы сдать, кашель, говорил, какой-то не такой… сказал, к кому подойти. Адрес даже дал…

Моя рука, сама собой, без команды, выводила на столике разводы дезраствором.

- Он это... просил не говорить. Вы это, не говорите, ладно?

Я выбрался из машины, сдирая с потных ладоней перчатки.

- Артем… Николаевич?

- Не буду, - пообещал я.

Котик Подлиза ткнулся мне мордочкой в колено, заурчал, поднял лапку, заскреб коготками. Я почесал его между рыжими ушками.

- ФЕЛЬДШЕР ГРОМОВ, ПОДОЙДИТЕ К ДИСПЕТЧЕРСКОЙ!

Пелена мгновенно упала с глаз. И верно, коллега Артемий свет Николаевич, сообщать, что вы на станцию изволили прибыть, за вас Веник будет?

Сгорбившись, я бросился к ступенькам крыльца – навстречу нагоняю от Нины Алиевны.

На стенде, где скучковались суточные графики – висел свежеотпечатанный список лишенных процентов за нарушение санэпидрежима в бригадных машинах.

Девятнадцатой бригады и моей фамилии в этом списке не было.

Продолжение следует...

Автор - Олег Врайтов.