Продолжение поста «Веник»⁠⁠12

Маленький рыночек на улице Гранатовой, пьяное тело, с расквашенной физиономией, в мокрых от неконтролируемого того, на что вызвали, испускаемого, портках. Вопли сопереживающих: «Человеку плохо, СУКИ, ДЕЛАЙТЕ УЖЕ ЧТО-НИБУДЬ!!». Вопли, разумеется, отдаленные – все сопереживающие хорошо, дорого и чисто одеты, лично кто-то из них не рвался подобрать елозящего в луже, пополам состоящей из дождевой воды и собственной мочи, дабы поучаствовать в спасении. Или рвался, но очень хорошо это скрывал – по крайней мере, перчатки я натягивал в гордом одиночестве, в нем же подбирал брыкающегося индивида, фыркающего в лицо мокрым и перегарным дыхом, тянущего долгое «НАААААААХХХХХБЛЯЯЯЯ», падающего, пытающегося меня лягнуть в живот. Ей-Божечки, завидую полиционерам – заломали упырю ручки назад, пихнули в нутро «бобика», два-три, может - чуть более, раз врезали по чувствительным местам, стимулировали к социальному поведению, дознались, кто таков и откуда, отвезли в отдел на Пушкина-29, заперли в камеру, влупили штраф. И ни один из ратующих за права человека не влезет эти самые права у этого самого человека отстаивать – грубо, мол, бесчеловечно, мол, неправильно, мол.

Но то – полиция. А бригада «Скорой», приехавшая на то же самое, обязана, по сути, и сделать то же самое, но, по мнению социума – с глубокой любовью и максимальной гуманностью к пьяной скотине, опорожняющей свой мочевой пузырь прямо посреди улицы на радость проходящим мимо детям (школа – в двух десятках шагов, детский сад – еще тремя десятками дальше).

Я попытался. Вы когда-нибудь поднимали мокрое, пьяное, здоровенное тело из лужи, в которую оно плюхнулось после ударной дозы этанола, и нашло ее, лужу, комфортной средой для отдыха? От первого удара локтем я успел уклониться, пинок в колено пропустил, а когда в лицо полетел кулак – осатанел, отбил, перехватил и выкрутил. Лежащий тут же заверещал, толпа – загомонила, делясь впечатлениями по поводу нелюдей от медицины, что над людьми издеваются, и на органы продают. Держа его руку на опасном для плечевого сустава изломе, я ухитрился его поднять на ноги – ненадолго, ноги персонажа не держали, он снова рухнул, на сей раз - теряя сознание.

Надо ли говорить, что доктор мой самоустранился, углубившись в написание карты? Верно, негоже барину в навозе ковыряться, холопы для этого есть.

- Уважаемые, можете помочь? Его в машину надо бы…

«Уважаемые», как один, посмотрели на меня, как на опасного идиота, и, на всякий случай, удвоили дистанцию, мало ли – кинусь еще.

Спасибо Валере, он у меня был. Вышел, выругался, помог загрузить. В машине, сдернув постельные бебихи с носилок, я уселся в их изголовье, придавливая бедром плечо лежащего, нашел вену и влил туда «коктейль Будильник» - глюкозу с кордиамином. Почти безотказное средство для таких вот.

- Моешь, Тём, - пробормотал Валера, сдавливающий ноги лежащего. – До блеска. Или удавлю! Он же сейчас…

- Пппппп... пппп… ппп… - завозился лежащий. – ПпппППППЧХААААА!

Вязкая слизь, связанная сгустками, плеснула на стену машины – голову я ему вовремя повернул вбок.

- ПЧХААААА!!! ПП… ПЧХАААА!!!

Сорок восемь «чихов» подряд – считали. Очухался. Снова заматерился, снова полез драться. Снова был уложен на носилки выкрученной рукой.

Дальше – куда? В вытрезвитель бы – да вот беда, закрыли их, какой-то умный товарищ от власти принял волевое решение, что нехорошо это, пьяных буянов в чувство приводить методами, им привычными. Значит, третья наша многострадальная больница, некстати открытое в новом корпусе отделение токсикологии.

Скандалиста сдали, получили взамен дозу ненависти от персонала приемного отделения, отдышались, я даже успел сбрызнуть носилки «самаровкой» и растереть по ним грязь. И тут – на станцию. Где сейчас эпидемиолог и его подтанцовка из контролирующей организации будет вдумчиво изучать каждый миллиметр поверхности салона, ибо от этого зависит их премия и мой штраф. А не ехать – нельзя, сами же отзвонились, ч-черт рогатый.

Одна надежда – дадут вызов. Отстояться – не вариант, машины аккурат оснастили навигаторами системы GPS, отслеживающими их местоположение.

- Валер, а можешь поломаться?

- Не могу, - буркнул водитель. – Нам аккурат позавчера с утра, как эти хреновины смонтировали, расклад дали – каждому поломавшемуся, что не сможет это потом документально оправдать, режут зарплату. Извини.

Извиняю его, куда деваться. Тут уж каждый за свой зад дрожит, без вариантов.

Улицы мелькают. Дагомысская, Конституции, Гагарина, Чайковского….

Я сжал телефон – может, придет долгожданное «Свалили, заезжайте!»?

Улица Леонова – двойной почетный караул толстолистных магнолий по краям, дома пятидесятых годов, латаный асфальт, башенки и барельефы «сталинских» домов, мелькнувших в свое время в фильме «Бриллиантовая рука»… черная пирамида гималайского кедра справа, посаженного первым советским космонавтом, и белый памятник с его же бюстом, остановка у малосемейки, другая – напротив, сзади которой бывшее здание аэровокзала, позже – здание станции «Скорой помощи», до той поры, пока моя служба не переселилась за забор, в более благоустроенное, четырехэтажное, специально под ее нужды построенное. Защелкал «поворотник», мы вывернули во двор, минуя два кипариса, который, как часовые, окаймляли въезд на территорию подстанции.

По двору текли лужи. Оно и понятно – пока до них не дошла очередь, персонал торопливо обливал машины изнутри литрами «самаровки», остервенело растирая ее по всем возможным поверхностям, не жалея и не экономя. Жалкая попытка спастись, если учесть, что эпидемиолог просто не может оставить заинтересованных лиц без новогодней премии. Хоть искупай ты свою машину в растворе, ершиком ее всю вычисти, оближи от ступиц колес до крыши – все равно «при посеве на питательную среду был выявлен рост колоний следующих патогенных микроорганизмов…». Валера коротко зыркнул на меня исподлобья, коротко и виновато. Я не отреагировал. Да понял, понял. В выборе между целостью двух задниц все равно выберешь свою.

Тяжело вздохнув, я открыл дверь, выбираясь. Посмотрел – парочка, потрошившая машину двадцать восьмой бригады, аккурат заканчивала. Эпидемиолог что-то говорил, миледи из контролирующей организации согласно кивала, фельдшер Дима Вилемов, угрюмо застывший поодаль, горел небритыми щеками и играл желваками, слыша каждое слово. Видимо, мысленно прощался с зарплатными процентами, выстраивая многоступенчатые конструкции проклятий тем, кто на эти проценты будет нажираться следующую неделю. У Димки две дочки от двух бывших жен… хотя, конечно, кого это колышет, кроме бывших жен.

Было холодно – декабрь заканчивался, и зима, хоть и с опозданием, вступала в свои права. Ярко-голубое небо, подернутое перьями редких облачков – и вялый солнечный свет, льющийся откуда-то справа, а не сверху, как обычно, уже в обед создающий ощущение вечера. Голые ветки тополей, очищенные ветрами от остатков листвы, выглядели жалко на фоне разлапистой зелени пихт и кипарисов. Лужицы, из тех, что оставались от позавчерашнего дождя, поблескивали слюдой тонкой наледи. Ежась, я оставался у машины, покорно ожидая – все равно ж дернут обратно, если уйду.

- А эта бригада?

- Эта бригада только что приехала с вызова, - холодно произнес Игнатович, глядя куда-то поверх «дульки», скрученной на голове проверяющей. – Салон загрязнен, нужна обработка и экспозиция – пациент был с педикулезом.

Парочка приостановилась. Отчетливо запахло взаимной неприязнью.

- Понимаем, Максим Олегович, - произнес эпидемиолог. Я почти слышал, как в морозном воздухе скрестились и заскрежетали, рассыпая искры, два врачебных «эго». – И учтем. Но в укладки ваш пациент, я так понимаю, головой не залезал, их мы и …

- Вы собираетесь проводить процедуру противоэпидемического контроля в салоне машины, где только что находился педикулезный больной? – глаза Игнатовича за очками превратились в две узкие щелочки, горящие ядовитым пламенем. – Без средств защиты волосистой части головы? Я вас правильно понял?

Эпидемиолог по-петушиному вздернул плечи, начиная злиться. Еще бы – ему, на его же поле боя, кто-то пытался навязать правила. Тем более, что он, в отличие от моего доктора, в этой ситуации находился без колпака.

- Мы…

- И зная, что при оказании помощи такому пациенту укладки имеют свойство открываться, вы сейчас готовы выносить заключение? – врач по-прежнему смотрел куда-то поверх оппонента. – У нас в машине только что был необследованный, с неясным эпиданамнезом, находящийся в состоянии возбуждения, пациент, подобранный на улице, с кровотечением, деградант, с педикулезом, грязный, и в алкогольном опьянении. Вы сейчас серьезно говорите о взятии смывов, или это какой-то такой юмор к праздникам?

- Можно укладки вынести на улицу!

- Артемий, сообщите, пожалуйста, что мы вернулись на станцию, - четко рассчитанный посыл презрения шарахнул шрапнелью по проверяющим – врач величаво повернулся ко мне, демонстрируя покрасневшему от гнева эпидемиологу широкую спину в белом халате.

Я кивнул, борясь с желанием козырнуть, устремился к крыльцу.

Пауза сделала свое дело – противник смешал ряды, затоптался, захлебнулся эмоциями, теряя инициативу. Контратака последовала незамедлительно.

- Вынести укладки на улицу, говорите? – услышал я за спиной – голос Игнатовича поднялся на одну октаву, в нем звонко отозвались первые грозовые нотки надвигающейся бури. – На улицу? На улицу, где возможна контаминация возбудителями инфекционных заболеваний, я вас правильно понял?

Ступени, лавочка, рыжий хвост Подлизы, коридор, окошко диспетчерской.

- Ларик, девятнадцатая на станции, зашли нас подальше! – отбарабанил я одним духом.

- Ага, пакуй носочки, - фыркнула диспетчер, поднимаясь и забрасывая номерок с цифрой «19» в самый верх столбика из оргстекла, определяющего, кто поедет на вызов следующим. – Как по заказу – тишина. Ночью все проснуться, тогда и поездите.

- Стерва ты, Тишкина.

- Других не завезли, - хмыкнула Лариса. – Топай отдыхай, пока дают.

Пока я поднимался по лестнице на второй этаж станции, где находятся комнаты отдыха бригад, душу терзал извивающийся червь тревоги, грызущий ее острыми зубами сомнения и страха. Кто кого, а? Бывший главный врач санатория – или бывший военный врач неведомой мне дивизии? Самое время болеть, размахивая флажком с надписью золотом «Игнатович», при всей моей личной антипатии - если учесть, что моя зарплата сейчас зависит именно от вышеуказанного.

Кому-то покажется странным, что я сейчас переживаю не за больного, не за качество оказанной помощи, прогноз и варианты реконвалесценции нашего буйного «педикулезного» с Гранатовой? Не горжусь, что обработал, протрезвил, довез, усмирил и сдал персоналу больницы? Да, забыл предупредить – все именно так. В нашей работе медик обычно переживает не за то, что помог. Он обычно переживает, чтобы за помощь, даже правильную и своевременную, его не отодрали во всех позах.

Грубо? Да нет.

Грубо – это когда дерут во всех позах благодарные родственники, друзья, товарищи по работе, и сам пациент. Первый раз – даже плачешь. Потом – обрастаешь защитной скорлупой. Как я сейчас, например.

- Громыч, ну чего?

Лешка Вересаев пробрался по балкону, нырнул в окно. Ему-то что, бригада реанимации, по негласному факту – личная бригада главного врача, ее никто не тронет.

- Попал?

Я позволил себе снисходительную ухмылку.

- Кто еще попал – вопрос.

Лешка щелкнул зажигалкой, пустил дым в комнату.

- Думаешь, твой мега-Игнатович перебодает Смирнова и всех, кто бабла ждет? – кивок наверх, с намеком на начальство.

- Думаю – перебодает, - я сел на кушетку, вытянул ноги. – А ты сомневаешься?

- Я-то? – Лешка подергал бровями, изображая задумчивость. – Бывший главнюк против главнюка текущего? Даже не знаю… Весовые категории равные, однако…

Дверь распахнулась.

- Артемий, почему посторонний в комнате бригады? – полоснул лезвием слегка задыхающийся от подъема голос Игнатовича.

Лешка поперхнулся дымом, пряча сигарету за спину.

- Я вас спрашиваю, - в голосе врача отчетливо ревела не до конца израсходованная боевая ярость, - почему посторонний?! Почему курит?!

Вересаев исчез из оконного проема, оставив лишь струйку дыма, путающуюся в виноградных лозах, заплетающих балкон. Кажется, даже помахал рукой, разгоняя клубы – словно подросток, первый раз закуривший, и застигнутый за этим делом родителем с карающим ремнем наперевес.

Скотина…

- Артемий, я вам задал вопрос. И хотел бы услышать на него ответ! Глупое лицо – это не ответ, намекну.

«Г-гадина», - мысленно цедил я.

- Вам, взрослому человеку, надо напоминать о том, что курить в комнатах отдыха строжайше запрещено?

«Я, что ли, курил?».

- Мне рапорт написать?

Зажмурив глаза, я вдохнул и выдохнул, подергал диафрагмой – говорят, помогает очень, когда желание убить одолевает.

- Максим Олегович, кофе будете?

На миг – пауза. Пауза а-ля Игнатович, сбивающая с ног и с аргументов.

- Я сварю, а вы пока пишите свой рапорт. Бумага в столе, ручка у вас в кармане.

Встав, я повернулся спиной, доставая пакет с мелкомолотым кофе, баночку с сахаром и пластмассовую кофеварку. Опрокинул над ней бутылку с водой, размешивая темно-коричневый порошок. Бросил две ложки сахара. Воткнул в розетку, услышал ожидаемое гудение.

А звука открываемого ящика стола, где лежат листы бумаги – не услышал.

Что за человек, а?

Продолжение следует...