Про "боны" советских подводников (и не только)⁠⁠

Вот лежит перед вами невзрачная книжица, тоненькая, с красным якорем на обложке и сухой канцелярской надписью «Банк для внешней торговли СССР», которую можно разглядеть на старых фотографиях . Для постороннего взгляда — кусок пожелтевшей макулатуры, артефакт ушедшей эпохи, который нынче разве что нумизмат оценит. А для офицера-подводника конца восьмидесятых годов эта чековая книжка серии «А» была смыслом бытия, Святым Граалем и пропуском в параллельную вселенную. Официально эта валюта именовалась отрезными чеками Внешторгбанка, но на суровом флотском жаргоне это слово обтесали до короткого, как выстрел, и весомого, как кусок свинца, понятия — «боны».

Добывались эти боны потом, кровью и потерей нервных клеток. Торговый флот, понятное дело, шатался по заграницам, вкушая прелести Гамбургов и Сингапуров, а вот стратегический атомный подплав границу пересекал исключительно под водой. Шестьдесят суток автономки в стальной трубе, дыша переработанной регенерацией, не видя ни солнца, ни неба. За этот добровольный подводный карцер Родина и компенсировала офицерскому и мичманскому составу отсутствие береговых увольнений в иностранных портах. Матросам-срочникам подобная роскошь не полагалась по штату, а вот у тех, кто носил на плечах золотые погоны, глубоко в нагрудном кармане тужурки зрела заветная мечта о потребительском рае.

Правда, если перевести этот подводный героизм в сухие цифры товарообмена, то выходила картина весьма прозаичная. За один стандартный дальний поход, а это два месяца непрерывного стирания себя о механизмы и уставы, подводник зарабатывал строго выверенный капитал. Этого капитала хватало тютелька в тютельку на классический джентльменский набор: женский плащ и какое-нибудь приличное импортное платье для измученной ожиданием супруги, плотный мужской свитер, настоящие фирменные джинсы, ящик невиданного тогда баночного пива и ровно три блока сигарет Данхилл. Вот и вся цена шестидесяти дней добровольного заточения на глубине трехсот метров.

Тратить эти кровные слезы полагалось в строго отведенных местах. Неискушенный сухопутный обыватель вечно путал систему координат, сваливая всё в одну кучу. А разница была принципиальной, классовой. Те самые чеки, которые выдавали дипломатам и загранработникам, несли в знаменитую «Березку». А вот флотская валюта, те самые отрезные боны с якорями, отоваривалась исключительно в системе «Торгмортранса», в закрытых для простых смертных магазинах под названием «Альбатрос». Именно там пахло настоящей Японией и Западной Германией, там шелестели двухкассетные магнитофоны и блестели заветные кроссовки, ради которых люди готовы были терпеть любые самодурства командиров.

Но самая лютая, воистину шекспировская трагедия разыгралась на стыке эпох, когда великая империя затрещала по швам и пошла на дно, не подав сигнала об аварии. Нашлись ведь на флоте запасливые, обстоятельные мужики, которые эти боны не тратили. Они копили их годами, складывали книжечку к книжечке, перевязывали резинкой, мечтая купить что-то грандиозное. И тут грянул развал Советского Союза. В одночасье сказочные «Альбатросы» и элитные «Березки» сделали ручкой и растворились в небытии, мутировав в обычные коммерческие лавки.

Заветные красные книжицы превратились в бесполезную цветную бумагу. Весь тот недосягаемый заграничный дефицит, ради которого подводники гробили здоровье в океанских безднах, вдруг хлынул мутным потоком на стихийные рынки, где торговали уже совсем за другие деньги. А сбережения целой жизни так и остались лежать в шкафах, служа лишь немым укором тому времени, когда за кусок заморского мыла нужно было ходить под лед

Вся эта чековая эпопея началась с того, что наша необъятная Родина страстно, до дрожи в золотовалютных резервах, любила настоящие капиталистические деньги. И ровно с такой же пролетарской ненавистью она не терпела, когда эта самая валюта оседала в карманах ее граждан. Государство резонно полагало, что советскому человеку трогать руками доллары или фунты стерлингов вредно для морального облика. Тем более что за хранение зеленой бумажки с портретом мертвого президента можно было легко пойти по знаменитой восемьдесят восьмой статье Уголовного кодекса, вплоть до высшей меры социальной защиты. А валюта стране была нужна позарез.

И вот, где-то на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов, в светлых чиновных головах созрела схема, гениальная по своей простоте и цинизму. Представьте себе: советский торговый моряк, потный и просоленный, вкалывает где-нибудь на рейде Сингапура. Капиталисты честно отсыпают ему за это полновесные фунты. Но тут Родина-мать бдительно берет его за мозолистую руку, изымает эти грязные бумажки и говорит: «Не нужно тебе это, сынок. Вот тебе взамен наш, идеологически выверенный суррогат».

Так на свет появились чеки Внешторгбанка и Внешпосылторга. Для сухопутных загранработников, строивших социализм в африканских песках, и дипломатов придумали систему магазинов «Березка». А для нашего брата, покорителя морей, Министерство морского флота организовало свою собственную вотчину — систему «Торгмортранс» с ее легендарными «Альбатросами». Валюта у этих двух каст была разная. У сухопутных ходили свои чеки, с полосочками, а у мореманов — те самые, отрезные, серии «А», с красным якорем, от одного вида которого у портовых фарцовщиков начиналось обильное слюноотделение.

Смысл этой грандиозной монополии заключался в том, что государство выкачивало из своих граждан твердую валюту, а взамен продавало им японские двухкассетники или финские плащи с такой фантастической наценкой, что Карл Маркс в гробу бы перевернулся от зависти к подобной норме прибыли.

Эти чеки мгновенно создали в стране параллельную реальность и жесткую кастовую систему. Человек с пачкой бонов автоматически переходил в разряд небожителей. Вокруг «Альбатросов» в Одессе, Ленинграде, Владивостоке и Мурманске вечно крутились мутные личности с бегающими глазами. Они скупали боны у моряков, которым срочно нужны были обычные «деревянные» рубли на покупку кооперативной квартиры или на кутеж в кабаке. Курс скакал, облавы шли одна за другой, ОБХСС рыло землю носом, но этот теневой рынок жил по своим незыблемым законам.

А закончилось все это великолепие так же внезапно, как и вся советская эпоха, громко и с истерикой. В самом начале тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, когда перестройка уже переходила в стадию неуправляемого штопора, правительство решило ударить по социальной несправедливости и ликвидировать систему чеков. В магазинах началось форменное смертоубийство. Люди штурмовали «Березки» и «Альбатросы», вынося двери и сметая с полок всё подряд, вплоть до залежалых консервов и неликвидных китайских кофточек, лишь бы успеть отоварить свои накопленные годами боны, пока они не превратились в резаную бумагу.

Вскоре рухнул и сам Союз. Рубли обесценились, доллары перестали быть расстрельной статьей, и граница между мирами растворилась.

Смотрите, какая штука вытанцовывается. Я ведь, когда про все эти боны-чеки заикнулся, решил малость память освежить. Ну, чтобы не быть голословным, так сказать. Залез в свои архивы, да и по интернетам пробежался — и наткнулся на один занятный ресурс: libavabanknotes дот com. Там мужики всерьёз, с лупой и пинцетом, эти самые «Альбатросовские» чеки препарируют. И знаешь, что я вам доложу? Это ж не просто бумажки были, это целая параллельная экономика со своей нумизматикой и иерархией.

Вот лежат перед нами эти отрезные чеки с якорями, серии «А». Выдавал их Внешторгбанк, а отоваривали в системе «Торгмортранса». И ведь не просто так их печатали. Там, оказывается, целая наука! Выпуски разных лет: 1989-го, 1980-го, 1978-го, 1976-го, 1974-го... И у каждого года свои заморочки. То литера «Б» с «вытянутой» восьмеркой в дате, то с «нормальной». То подписи разных начальников меняются, как перчатки: Алибегов, Люльчев, Макеев, Светличный. Коллекционеры за этими разновидностями сейчас, небось, гоняются, как ошпаренные. Чеки-то брошюровались в книжки. В восемьдесят девятом году, например, полная книжка — это 28 чеков, аккурат на 25 рублей. Номиналы всякие: от пяти копеек до пяти рублей. И гасили их сурово — перфоратором дырявили, чтоб два раза не отоварили.

Но самое-то интересное не в водяных знаках, а в том, как эта валюта жила в народе. Официальный курс — это для наивных чукотских юношей. В реальности, особенно к концу восьмидесятых, когда полки в обычных магазинах стали подозрительно чистыми, за один чековый рубль давали десять, а то и все пятнадцать полновесных советских рублей. А если в «Альбатрос» завозили какой-нибудь дефицитный «Шарп» или «Панасоник», курс мог взлететь и до 25 рублей за один чек! Представляешь навар фарцовщиков, которые крутились возле этих магазинов? Моряк после автономки выходил, ему эти «деревянные» были нужны, чтобы, скажем, машину купить или кооператив оплатить. Вот он и сдавал свои кровные чеки барыгам. Это было незаконно, статья светила, но кого это останавливало, когда на кону стояли японские магнитофоны и финские плащи?

Ассортимент в «Альбатросах» был такой, что советский обыватель мог получить культурный шок. Там тебе и сигареты «Мальборо», и пиво баночное (японское «Асахи» по 20 копеек чеками!), и джинсовые куртки, и кожаные монгольские плащи. Это был натуральный портал в сытый капиталистический рай, только строго по пропускам.

Про остальных моряков (гражданских): суточные в валюте — это была только часть заработка. Моряки могли получить чеки и за всякие судовые авралы: танки помыть, трюмы зачистить. Пахали, как проклятые, чтобы потом в «Альбатросе» почувствовать себя белыми людьми.

А финал у этой сказки был громкий и некрасивый. В июле 1991 года, когда Союз уже трещал по швам, вышло постановление Кабинета Министров. Чеки Внешэкономбанка серии «А» приказали долго жить, их решили заменить на свободно конвертируемую валюту. Народ ломанулся в «Альбатросы», сметая всё подряд, лишь бы отоварить накопленное. Очереди стояли сутками, товары исчезали с баз, уходя к «своим» людям. Обычная картина распада. Боны, за которые моряки гробили здоровье в океанах, в одночасье превратились в цветные фантики для нумизматов.

Так что вот такая история, брат. Не просто бумажки, а концентрат человеческих надежд, спекуляций и духа той безумной эпохи.