Последняя игрушка⁠⁠

Кукла пахла дешёвым шампунем и чем-то ещё. Чем-то кислым. Как будто внутри пластиковой головы застоялась вода. Мать купила её в переходе у метро. Продавец — старик с лицом, похожим на сморщенный целлофан, — сказал: «Последняя. Девочке понравится». Она не спросила цену. Просто отдала деньги. Сдачи не взяла.

Дочка назвала куклу Ляля. Обняла. Прижала к груди. И целый день не выпускала. Мать смотрела, как она играет. Как она шепчет что-то кукле в пластиковое ухо. Как поправляет ей волосы. Как укладывает спать в коробку из-под обуви.

Ночью мать проснулась от звука. Не громкого. Но чёткого. Как будто кто-то скребёт по стеклу. Она встала. Прошла в детскую. Дочка спала. Кукла лежала рядом. Глаза открыты. Стеклянные. В них отражался ночник.

— Мама, — сказала кукла.

Голос был детский. Чистый. Точный. Как у дочки. Мать замерла. Потом выдохнула. Улыбнулась. «Батарейки», — подумала она. Проверила. Батареек не было. Кукла была пустая. Пластиковая. Без механизма.

Она положила её обратно. Укрыла дочку. Вышла. На кухне выпила воды. В горле стоял ком. Она списала это на усталость. На недосып. На то, что муж ушёл. На то, что алименты не приходят. На всё сразу.

Утром дочка сказала:

— Мама.

Голосом куклы. Плоским. Синтетическим. С легким потрескиванием на конце. Как будто динамик хрипел. Мать уронила чашку. Та разбилась. Кофе растёкся по линолеуму. Тёмная лужа. Как кровь.

— Что ты сказала? — переспросила она.

— Мама, — повторила дочка. Тем же голосом. И улыбнулась. Улыбка была не её. Слишком широкая. Слишком ровная. Как у куклы. Пластиковая улыбка на живом лице.

Мать схватила куклу. Осмотрела. Открыла отсек для батареек. Пусто. Постучала по голове. Глухо. Как по камню. Она хотела выбросить. Но дочка закричала. Не своим голосом. Голосом куклы. «Не трогай!» — и мать отдернула руку. Пальцы сами сжались. Она не поняла, почему послушалась.

Днём дочка перестала говорить. Совсем. Только открывала рот. Беззвучно. Как рыба. А кукла говорила. Постоянно. «Мама. Мама. Мама». Как метроном. Как капель. Как что-то, что нельзя выключить.

Мать попробовала вынести куклу на помойку. Дочка шла за ней. Босиком. По снегу. Молча. С открытым ртом. Мать вернула куклу. Дочка улыбнулась. Пластиково. И села на пол. Глаза стали стеклянными. Как у Ляли.

Мать сидела напротив. На табуретке. Смотрела. В комнате пахло пластиком и чем-то кислым. Как изо рта. Как из куклы. Тишина была плотная. Как вата в ушах. Только кукла иногда говорила: «Мама». И это было единственное слово, которое ещё имело смысл.

Она поняла. Не сразу. Но поняла. Кукла не ожила. Кукла забрала. Дочка не умерла. Дочка ушла. Внутрь. Туда, где раньше была пустота. Туда, где пластик. Теперь там она. А кукла — здесь. С ней. С матерью. И кукла говорит. А дочка — нет.

Выбор был простой. Оставить куклу. Или дочь. Одна говорила «Мама». Другая — молчала. Стеклянные глаза. Открытый рот. Ни звука. Ни тепла. Только холод. Как от телевизора, который выключили, но он ещё гудит. Она протянула руку. К кукле. Взяла. Прижала к груди. Пластик был тёплый. Почти живой. Почти.

Дочка осталась на полу. Сидела. Смотрела в стену. Мать не обернулась. Она унесла куклу в спальню. Положила на подушку. Укрыла одеялом. Села рядом. И слушала. «Мама. Мама. Мама». Она гладила пластиковые волосы. Они были жёсткие. Как проволока. Но пахли шампунем. Как дочка. Раньше.

Теперь у неё была идеальная дочь. Которая всегда говорила «Мама». Которая никогда не плакала. Никогда не уходила. Никогда не вырастала. Никогда не бросала. Она была здесь. В её руках. Тёплая. Послушная. И голос. Тот самый. Детский. Чистый. Как будто ничего не случилось. Как будто всё хорошо.

Она закрыла глаза. Вкус железа во рту. Прикусила щёку. Не заметила когда. Кровь. Солёная. Настоящая. Она сглотнула. И улыбнулась. Пластиково. Широко. Ровно. Теперь они обе умели. Теперь они были семьёй.

За окном светало. Серый свет. Как вода в которой долго мыли руки. Она баюкала куклу. И пела. Колыбельную. Ту самую. Которую пела дочке. Когда та была маленькой. Когда та была настоящей. Когда та говорила своим голосом.

Кукла слушала. И в её стеклянных глазах отражалась мать. Уставшая. Пустая. Счастливая. Наконец-то счастливая. Потому что теперь никто не уйдёт. Никто не умрёт. Никто не вырастет. Никто не станет чужим. Только «Мама». Только вечность. Только пластик.

Она поцеловала куклу в холодный лоб. И прошептала:

— Я тебя никому не отдам.

В соседней комнате дочка сидела на полу. Беззвучно открывала рот. И в её стеклянных глазах не отражалось ничего. Даже темноты. Только пустота. Только конец. Только то, что остаётся после того, как всё выключили.