Почему я сбежал из рехаба⁠⁠

Глава 1. Иисус курильщика

Так сложилось, что с детства у меня были плохие отношения с матерью, она стала причиной множества детских травм, которые в дальнейшем сильно повлияли на жизнь. Но она изменилась в пожилом возрасте тяжело заболев, будто осознала свои ошибки. Я смотрел на неё, видел глаза маленькой испуганной запутавшейся девочки на лице старой женщины, и больше не мог злиться. Поэтому было так больно её потерять спустя 35 лет обиды наконец наладив отношения. Когда она ушла, я ушёл следом — в ту самую дыру, где алкоголь заливает всё, что ещё не успело онеметь. Я был трезв долго. Достаточно, чтобы поверить, что я могу стоять. Но когда мама умерла, я понял: снова падаю. И я упал — в ту пропасть, которую знал слишком хорошо, до самого дна.

Я позвонил друзьям. Сказал: «Помогите, не вывожу. Может просто прокапаюсь, чтобы прийти в себя». И они приехали, отвезли меня, но не в больницу, не в медицинский центр, а в двухэтажный коттедж за высоким забором, в посёлок за городом, куда не ходит общественный транспорт. Я понял куда попал не сразу, а только тогда, когда меня завели в групповой зал в одних спортивных штанах — голого по пояс, с длинными волосами, бородой и татуировками, покрывающими тело и лицо, как карта.

Другие резиденты (пациенты) потом скажут, что я выглядел как «Иисус курильщика». Они не знали, что я чувствовал. Я не был ни святым, ни преступником. Я был просто человеком, который согласился, потому что не видел другого выхода. Я подписал что-то — в состоянии, когда практически не соображал и остался, потому что не мог уйти, был не в состоянии, надеялся на помощь. И даже если бы я хотел — забор был высок, автобусы не ходили, и никто не знал, сколько это продлится.

У меня не было вещей. Ни сменной одежды, ни гигиенических принадлежностей — ведь я думал, что еду просто прокапаться. Звонить разрешали только раз в неделю, на десять минут, с их телефона, по громкой связи. Говоришь, а персонал слушает. Ты не можешь сказать ничего, что не предназначено для посторонних ушей.

Там было табу. Ты не имеешь права спрашивать, сколько здесь пробудешь. Не имеешь права говорить о датах — ни с соседями, ни с близкими по телефону. Это похоже на тюрьму, но в тюрьме ты хотя бы знаешь свой срок. Здесь же просто ждёшь, пока кто-то решит, что ты готов. И ты даже не знаешь, что значит «готов».

Но я решил начать вникать. Решил, что если я уже здесь, то буду делать всё, чтобы выбраться живым. Не из рехаба. Из себя самого. Я начал вливаться в коллектив, учиться правилам, смотреть на людей, которые, как и я, потеряли не только способность не пить (а кто-то употреблять нарк*тики), но и способность понимать, где заканчивается их воля и начинается желание исчезнуть.

Я не знал тогда, что это место станет для меня клеткой (пусть и "золотой", бывают по настоящему ужасные места по сравнению с этим). И я увижу в ней не только себя, но и тех, кто притворяется, что они уже выздоровели, хотя на самом деле просто научились делать вид. Зато я осознал истинную ценность свободы, почему она считается самым важным в человеческой жизни, почему ради нее люди веками шли на жертвы, почему "лучше умереть стоя, чем жить на коленях".