Ответ на пост «Эволюционное»⁠⁠1

Эволюция

У Ильи был идеальный хвост. Длинный, гибкий, покрытый густой пепельной шерстью, которая на самом кончике переходила в аристократичную серебристую кисточку. Генетический маркер высшего сорта. На школьных медосмотрах доктор всегда цокал языком и ставил в карту пометку «А-класс».

Проблема была в том, что Илье было семнадцать, и этот идеальный хвост его убивал.

В две тысячи сорок втором году хвосты были у всех. Эволюция, помноженная на пренатальную коррекцию генома, вернула человечеству этот изящный атавизм. Хвост стал главным социальным маркером. По его длине, густоте шерсти и моторике определяли статус, здоровье и даже кредитный рейтинг.

У сверстников Ильи хвосты жили своей жизнью: они взволнованно подрагивали на экзаменах, радостно стучали по спинкам стульев на концертах, обвивали запястья при знакомстве. Хвосты были продолжением эмоций.

Хвост Ильи был мертвым.

Он висел плетью. В минуты самого дикого восторга или самой черной тоски кончик его хвоста едва заметно подрагивал, как у спящей кошки. Нейросвязь между крестцовым отделом и лимбической системой у Ильи дала сбой. Он чувствовал мир так же остро, как и все остальные, но его тело отказывалось это показывать.

В мире, где эмоции носят на конце позвоночника, это было диагнозом.

— У тебя что-то с котом? — спросила Марта на перемене, глядя на неподвижный пепельный отросток.

Марта была похожа на рыжую белку: миниатюрная, быстрая, с ярко-оранжевым пушистым хвостом, который при виде Ильи всегда делал приветливое колечко.

— Нормально все, — буркнул Илья, плотнее прижимая хвост к ноге. Под форменными брюками он приматывал его эластичным бинтом, чтобы тот не болтался и не выдавал свою никчемность.

— Он у тебя всегда такой... грустный? — Марта сочувственно наклонила голову. — Может, сводишь его к нейрокорректору? Пропишут стимуляторы.

Илья знал, что стимуляторы не помогут. Проблема была не в химии. Он просто не хотел быть ходячим детектором лжи и настроения. Он хотел, чтобы люди смотрели ему в глаза, а не на его задницу. Он хотел говорить «мне все равно» и знать, что его хвост не выдаст его с потрохами легким вилянием.

Решение пришло три недели назад, когда он увидел рекламу подпольной клиники в даркнете. «Освобождение от лишнего. Возвращение корневой моторики. Чистый позвоночник».

Сегодня вечером он стоял в промзоне на окраине города, перед железной дверью без вывески. Внутри пахло озоном, дешевым антисептиком и раскаленным металлом.

— Полный блок? — хирург даже не поднял глаз от планшета. Лицо его было закрыто поляризованным визором. — Вырубаю крестцовый узел, прижигаю пучки, ставлю заглушку. Останется гладкий копчик. Эстетика нулевая, зато полная тишина.

— Да, — голос Ильи сел. — Полный.

— Предупреждаю: обратного пути нет. Моторика уйдет навсегда. Будешь ходить с каменным лицом. В анкеты на работу потом не забудь писать «добровольный дауншифтинг», иначе в офисы «А-класса» не пустят.

— Мне плевать на офисы.

Илья лег на холодный стол. Медсестра туго перетянула его бедра жгутом. Хирург достал тонкий лазерный скальпель.

— На счет три, — сказал он. — Будет щекотно.

Илья закрыл глаза. Он вдруг подумал о хвосте. Не как об унизительном придатке, а как о чем-то, что было с ним с самого рождения. Он вспомнил, как в пять лет случайно прищемил его дверью и плакал от обиды, а не от боли. Вспомнил, как в детстве хвост во сне всегда уютно лежал под щекой.

— Три, — произнес хирург.

Лазер тихо зашипел. Илья почувствовал не боль, а странный, ледяной сквозняк там, где позвоночник заканчивался. Словно из него вынули стержень, на котором держалась вся его конструкция. Хвост больше не был частью его тела. Он лежал на металлическом лотке — все еще пушистый, все еще пепельный, все еще с идеальной серебристой кисточкой на конце. Мертвый кусок шерсти и нервов.

Прошло полгода.

Илья сидел на парапете набережной. Его брюки теперь идеально сидели сзади, без всяких бугров. Спина заканчивалась ровно. Прохожие с их роскошными, виляющими, подрагивающими и обвивающими друг друга хвостами казались ему стаей экзотических птиц. Он был среди них вороном — черным, цельным, закрытым.

Марта села рядом. Она больше не была рыжей белкой — постриглась почти налысо, и ее движения стали плавными, человеческими.

— Ты все-таки сделал это, — сказала она, глядя на воду.

— Сделал, — Илья пожал плечами. — Теперь меня берут в любой закрытый проект. Им нужны люди, чьи эмоции нельзя считать по спине.

— Тяжело, наверное? — Марта не смотрела на него. — Когда никто не понимает, что ты на самом деле чувствуешь.

Илья хотел соврать. Хотел сказать, что это лучшая сделка в его жизни. Но правда была в том, что иногда, оставаясь один в своей комнате, он инстинктивно пытался поджать ноги под себя, чтобы почувствовать на коленях привычную тяжесть и тепло. Там, где раньше был хвост, теперь была только фантомная пустота и гладкая, слишком неподвижная кожа. Он был свободен. И абсолютно, оглушительно одинок.

— Привыкаю, — ответил Илья и впервые за весь вечер позволил уголку своего рта едва заметно дрогнуть. Хвоста, чтобы это опровергнуть, у него больше не было.