Отдел №0 — Мульда, часть 1⁠⁠

В Заполярном они заняли первую пустую квартиру, в которой еще были окна, вода и что-то похожее на мебель.

Запирать ее никому давно не приходило в голову. Дом расселяли, половина дверей на площадке стояла открытой, из соседней квартиры уже вынесли даже батареи. Здесь хозяева съехали, похоже, недавно и забрали только то, что считали нужным: остался продавленный бордовый диван, ковер на стене, желтоватые обои с мелкими цветочками и несколько светлых прямоугольников от снятых фотографий. В дальней комнате сохранился вполне убедительный кусок нулевых — Backstreet Boys, полуголая девица из журнала, разобранный магнитофон и куча плат с проводами на письменном столе.

— Шикарно, — сказала Киса, заглянув в ванную. — Курорт.

— Воды нет? — спросил Гриф.

— Вода есть. Полотенец нет.

На кухне кран долго кашлял ржавчиной, прежде чем пустил нормальную воду. В шкафу нашлись две кружки, соль, банка растворимого кофе и календарик за 2004 год. Холодильник стоял открытым и пах смесью пластика, старого укропа и долгими годами тихой жизни.

Гриф закурил. Из окна было видно еще три таких же дома, мокрую дорогу, серое небо и неуверенные намеки на северную весну. Снег еще доживал по углам двора, но под ним уже проступала земля, рыхлая, темная и влажная. Между домами ветер гонял пакет из «Пятерочки», и тот с деловым видом метался туда-сюда, будто тоже искал, где бы его наконец поселиться.

За последние часов восемнадцать Гриф успел возненавидеть аэропорт Минеральных Вод, аэропорт Москвы, самолет до Воркуты, кресла во всех трех местах и человека, который придумал, что между соседними рядами достаточно оставлять расстояние для одной человеческой коленной чашечки. Спать получалось урывками и в каких-то совершенно неприличных позах: Кеша однажды проснулся у Шалома на плече, Мышь отключилась с ноутбуком на коленях прямо перед посадкой, а Киса большую часть последнего перелета проспала, прижав Грифа к иллюминатору так основательно, что к Воркуте у него перестала функционировать левая рука. Потом был еще автомобиль, серое небо за окном и дорога, которая после двух самолетов казалась особенно длинной.

В Москве у них даже случилось что-то похожее на попытку привести себя в человеческий вид. Киса минут десять простояла перед зеркалом в туалете, пытаясь реанимировать стрелки, которые после сна у иллюминатора отчаянно расползались куда-то к вискам и под глаза. Мышь устроилась рядом на подоконнике, втерла масло в кутикулу и обмазалась каким-то вонючим кремом. Шалом умылся, почистил зубы и сменил футболку, после чего снова выглядел как слегка уставший манекенщик. Гриф смотрел на него с некоторой завистью. Даже дорожная помятость этой скотине шла: волосы растрепались ровно настолько, чтобы придать легкую небрежность, под глазами залегли тени, добавившие лицу чего-то задумчивого. В Москве он еще успел между делом пофлиртовать с девицей за стойкой кофе и вернулся оттуда с совершенно довольной рожей и лишним печеньем, которое ему почему-то подарили. Гриф за то же самое утро получил только изжогу и желание кого-нибудь убить.

Батя переживал дорогу проще всех. Он одинаково успешно спал в кресле, на рюкзаке и сидя у стены, просыпался по необходимости и через несколько секунд уже выглядел готовым куда-нибудь идти. Шофер большую часть пересадок молчал, пил кофе чудовищными объемами и при первой возможности тоже отключался, явно экономя силы до момента, когда от него снова понадобится вести машину. Вовка часов шесть еще держал спину прямо и изображал младшего лейтенанта при исполнении, потом сдался, уснул в обнимку с рюкзаком и проснулся с отпечатком молнии на щеке. Где-то между Москвой и Воркутой они с Кешей раздобыли несколько мелких бутылочек виски, которые теперь перекочевывали из одного кармана в другой вместе с зарядками, жвачкой и остатками аэропортовой еды. Кеша при этом почти всю дорогу играл во что-то на телефоне и переживал свои виртуальные неудачи заметно острее реальных.

Олеся большую часть пересадок держалась рядом с Лебедевым уже без прежнего желания доказать, что прекрасно может существовать самостоятельно. Он таскал ей чай, находил розетки, совал еду и каждый раз каким-то образом оказывался именно с той стороны, на которую ей удобнее было прислониться. В Москве она минут сорок проспала у него на плече, проснулась, даже не подумала извиняться и только забрала у него стакан с уже остывшим ромашковым чаем. Лебедев воспринял это как естественный порядок вещей и пошел за новым.

Гриф наблюдал за ними с некоторым раздражением. Вообще-то это ему когда-то подарили обоих. Однако Лебедев почему-то заботился исключительно об Олесе, Олеся благосклонно принимала заботу исключительно Лебедева, а Гриф получил только Кису, отдавившую ему руку во сне, и несколько предложений подержать чужой рюкзак. Неблагодарные твари, а не коллектив.

— Интернет! — объявил Кеша из комнаты.

Мышь уже сидела за кухонным столом с ноутбуком.

— Не совсем.

Связь начала возвращаться еще по дороге. Внутренние звонки проходили почти нормально, российские сайты открывались, почта и мессенджеры догоняли пропущенное. Все, что находилось за пределами страны, было обывателю недоступно.

На экране у Мыши уже мелькали зеркала, архивы, переснятые с чужих экранов ролики и переводы переводов. Когда нескольким миллионам человек одновременно объяснили, что смотреть наружу нельзя, заметная их часть, судя по всему, восприняла это как интеллектуальный вызов и кинулась добывать информацию самыми доступными из нелегальных способов.

— Уже растаскивают, — сказала Мышь.

На одном из видео люди сидели перед микрофонами на фоне чужих флагов. Картинка пережила столько пересылок, что лица распадались на квадраты, но смысл сохранялся: одна из стран официально признала существование того, чего до сих пор официально не существовало.

Очень осторожно. Без адресов, названий и лишней конкретики. Но даже этого было достаточно, чтобы мир всколыхнулся.

— Из-за этого нам сеть положили? — спросила Киса, размешивая кофе в кружке с надписью ЛЮБИМОМУ ДЕДУШКЕ.

— По времени похоже, — сказала Мышь.

Шалом покосился сначала на кружку в руках Кисы, потом на банку местного растворимого кофе, неизвестно сколько лет простоявшую в шкафу. Себе он уже заварил дрип-пакет в личной походной чашке, которую перед этим на всякий случай ополоснул кипятком.

Киса поймала его взгляд.

— Что?

— Я стараюсь не думать, сколько людей пили из этой кружки до тебя.

Киса посмотрела на «Дедушку».

— Ну, скорее всего, один.

— Восхищаюсь твоей непринципиальностью, — Шалом улыбнулся и нежно погладил кружку в своих руках. — После стольких лет последовательного пренебрежения вопросами гигиены это выглядит как осознанный выбор.

В большой комнате уже собирались. Олеся затягивала шнурки, а Лебедев копошился в ее рюкзаке, подкладывал туда что-то чрезвычайно необходимое, перекладывал уже собранное и утрамбовывал все так, будто от расположения ее запасных носков зависел исход операции. Олеся не мешала. Только время от времени тянула руку за вещью, которую он уже успевал переложить в другое место, и молча ждала, пока ей покажут, где теперь лежит ее имущество.

Киса задержалась в дверях с кружкой Дедушки. Смотрела не столько на руки Лебедева, сколько куда-то между ними — на то, как Олеся без раздражения позволяет ему перекладывать ее вещи, как он каждый раз чуть замедляется, прежде чем сунуть в рюкзак очередную нужную хрень. Киса почти ощущала кожей его тихую, упрямую тревогу, Олесино непривычное спокойствие рядом с ним, теплую нитку между ними, которую оба старательно делали вид, что не замечают. Она даже чуть подалась вперед, будто эту штуку можно было потрогать рукой.

— Смотри, как хорошо люди живут. Носочки сложены, таблетки уложены, рюкзак собран. Забота.

Гриф зевнул так широко, что хрустнула челюсть, и несколько секунд стоял с закрытыми глазами, всерьез рассматривая возможность уснуть прямо здесь, вертикально, но все же из уважения к нежным чувствам Кисы разлепил глаза. Лебедев как раз заставил Олесю забрать еще какую-то пачку и теперь проверял, застегнулась ли молния.

— Завидуешь?

— Конечно. Мне такого никогда не обламывалось.

— Зато я твой рюкзак таскал на своем горбу и тебя вместе с ним, — Гриф скрючился, насколько мог, и похлопал себя ладонью по спине, примерно там, где по его представлению уже давно должен был образоваться трудовой горб.

— Дорогой, выпрямись и не ной. Мужчины годами добиваются права носить меня на руках, а тебе я вообще бесплатно досталась.

Она с нежной улыбкой хлопнула его ладонью по спине. Не сильно. Просто рука у Кисы была достаточно тяжелая, чтобы осанка исправилась с первого раза. Гриф тут же выпрямился, изобразил на лице самую искреннюю благодарность, на какую был способен, и на всякий случай даже чуть кивнул.

Сопровождение оставалось в Заполярном. Батя уже обживал квартиру с той же деловитой эффективностью, с которой до этого обжил три аэропорта подряд: нашел себе место на диване, снял ботинки и, кажется, был готов уснуть еще до того, как остальные выйдут из подъезда. Вовка сидел рядом, допивал одну из московских бутылочек виски и заметно расстраивался, что дальше его не берут.

— Связь держите, — сказал Гриф. — Если сверху появятся новые гениальные идеи — звоните.

— А если не ответишь? — спросил Лебедь.

— Ну, можете попаниковать или всплакнуть. Тут уже на ваш вкус, но, если вам интересно мое мнение, то я предпочел бы слезы.

Через несколько минут они снова были на улице. Квартиру оставили открытой. Закрывать ее теперь было не от кого и незачем.

Ветер тащил вдоль дома пластиковый пакет, в темных окнах отражалось серое майское небо. Где-то хлопала незакрытая форточка.

Заполярный закончился почти сразу. Последние пятиэтажки остались за спиной, вместе с гаражами, фонарями и редкими людьми, а дорога потянулась между низкими темными сопками. Снег лежал уже только в ложбинах и у северных склонов, грязный, осевший, с серой коркой. В остальном земля была мокрой, рыхлой, местами уже пробивалась трава, настолько свежая и зеленая, что на фоне всего остального выглядела вопиюще живой.

Киса ехала на пассажирском и время от времени протирала ладонью запотевшее стекло. Мышь сзади смотрела то в навигатор, то в окно. Олеся устроилась у другой двери, Кеша и Шалом делили середину и пространство для ног с двумя рюкзаками, автоматом и пакетом еды, который Кеша зачем-то взял с собой целиком.

Минут через десять Мышь сказала:

— Навигатор показывает еще три километра после этого поворота.

— Наконец-то, — выдохнул Кеша. — Я уже готов на любой населенный пункт, где не надо сидеть у кого-то на коленках.

Гриф свернул, но метров через четыреста, когда дорога начала троиться, он резко сбросил скорость.

На развилке стояло три одинаковых указателя. Все старые, серые от времени, с облупившейся синей краской по краям. На левом было написано МУЛЬДА. На правом тоже. Посередине была она же.

Мышь посмотрела в навигатор.

— На карте развилки нет.

Шалом подался вперед и посмотрел сначала на один знак, потом на другой.

— Знаки одинаковые.

— Ну, они все всегда одинаковые, — сказал Кеша, — это ж знаки.

— На ржавчину посмотрите.

По нижнему краю трех щитов шло одно и то же бурое пятно, даже потек под буквой «Д» совпадал.

— Ладно, — выдохнул Гриф. — Похуй.

Он без лишних раздумий выбрал центральную дорогу.

Под колесами тихо зашуршал асфальт, продавленный по краям тяжелыми машинами, замелькали столбы и редкие лужи. Справа тянулся низкий склон, слева темнела вода в заболоченной низине.

Через пару минут на обочине появился металлический гараж, покрытый пятнами рыжей ржавчины. На двери белой краской была выведена шестерка, рядом валялось старое колесо без резины. Резина нашлась чуть дальше по дороге.

Кеша проводил гараж взглядом.

— Романтика.

Еще через триста метров появился такой же гараж. С той же шестеркой и тем же колесом.

Гриф несколько секунд смотрел на него, потом перевел взгляд в зеркало. Первый все еще стоял сзади.

— Ну конечно.

Он медленно убрал ногу с газа и съехал на обочину.

Они вышли почти все сразу. Ветер здесь был сильнее, чем в Заполярном, и пах мокрой землей, талой водой и чем-то металлическим. Олеся прошла к обочине, несколько секунд постояла, потом спустилась к гаражу.

— Ну? — спросил Гриф.

Она не ответила. Провела пальцами по ржавому металлу, посмотрела на колесо, потом на дорогу.

— Я не знаю. Оно все нормальное.

— Похуй. Поехали дальше. — Гриф тяжело выдохнул и пошел к машине. Сигарета как-то сама оказалась во рту, зажигалка — в руке. Ненормальные вещи, которые Олеся считала нормальными, начинали его утомлять.

Следующая развилка появилась еще через километр. Две дороги расходились под острым углом, огибали одинаковые низкие холмы и обе уходили примерно туда, где по карте должна была находиться Мульда.

Гриф остановился прямо посередине.

— Так.

За лобовым стеклом обе дороги выглядели одинаково убедительно. На обеих были ямы, старая разметка, потеки грязи. По правой примерно в ста метрах лежал кусок синего полиэтилена, прижатый камнем.

Гриф посмотрел налево.

Там лежал такой же.

— По левой, — сказал он.

— Почему? — спросила Мышь.

— По кочану и кочерыжке. Я водитель, я так чувствую.

Через несколько минут местность начала заметно подниматься. Машина натужно полезла вверх, пару раз дернулась, приборная панель моргнула — и двигатель заглох.

Гриф несколько секунд сидел неподвижно, потом повернул ключ.

Мотор надрывно захрюкал, но все вхолостую. Гриф попробовал еще несколько раз. Результат не изменился.

Гриф позволил себе просто посидеть неподвижно, глядя на приборную панель. После двух самолетов, пересадок и нескольких часов в машине судьба, видимо, решила, что последние километры ему полезно пройти пешком.

— Заебись, — сказал Гриф.

— Бензин? — спросила Киса.

Гриф посмотрел на нее, стараясь передать всю тяжесть своего оскорбленного достоинства.

— Нет. Я проверял.

Он попробовал еще раз, уже скорее из принципа, после чего вытащил ключ.

— Дальше пешком.

— А машина?

— А машина, как видишь, никуда без нас не денется.

Они разобрали вещи и пошли вверх по дороге. Справа на склоне вскоре показалась крыша. Потом еще одна. Потом целый дом.

Дом стоял выше дороги метрах в пятнадцати, почти у самой вершины склона. Старый деревянный двухэтажный барак. Облезло-серый, с зелеными наличниками. Перед ним — небольшой двор, сарай и покосившаяся лавка.

Ничего особенного, кроме того, что под ним, ниже по склону, стоял второй такой же.

Киса медленно повернула голову к Грифу.

— Ты тоже это видишь?

— К сожалению.

Еще один дом появился левее. Потом четвертый — уже почти над первым, на странной полке земли, которой с такого угла вообще не должно было хватить на двор.

— А как они туда заезжают? — Кеша залип на полушаге.

— Кто? — спросил Шалом.

— Мульдовцы…Мульдовчане?

— Хороший вопрос. Как встретим кого-нибудь, задай обязательно.

Наверху дорога выровнялась. И Мульда наконец показалась целиком.

Небольшой поселок растянулся вдоль дороги: старые деревянные дома, несколько кирпичных зданий, столбы, гаражи, дым над трубами. Ничего такого, ради чего стоило бы добираться почти сутки.

Потом Гриф увидел вторую Мульду. Она лежала чуть правее и ниже, отделенная от первой полосой мокрой земли. Та же улица, те же крыши, те же столбы. Даже дым из трубы одного из домов уходил в сторону под тем же углом.

Еще дальше была третья.

За ней — еще.

Некоторые стояли рядом. Другие наползали друг на друга по склонам, будто кто-то копировал один и тот же кусок карты и раскладывал его куда придется, не особенно заботясь о рельефе. Одна улица уходила вверх по сопке и там совершенно спокойно продолжалась, хотя снизу тот же склон выглядел почти отвесным. Между двумя версиями поселка висел кусок дороги: не в воздухе, нет — под ним была земля, только этой земли минуту назад, с другого ракурса, Гриф не видел.

Он прищурился. Сосчитать количество копий было невозможно. Дома перекрывали друг друга, улицы уходили за складки местности, некоторые Мульды различались только по крышам и линиям столбов.

— Больше одной, — сказал Кеша.

Гриф решил не тратить на него осуждающий взгляд, почти уверенный, что Шалом или Мышь будут более щедры.

Через несколько секунд Олеся сказала:

— Там люди.

На ближайшей улице действительно кто-то вышел из дома.

Гриф некоторое время смотрел на все это, потом сунул сигареты обратно в карман. Лишиться всех в первый же час было бы скверным решением.

— Ну что, ценный ресурс, — сказал он. — Проявим себя с лучшей стороны.

К ближайшей Мульде пошли по той же дороге, на которой осталась совершенно целая с виду и совершенно бесполезная по факту машина. Гриф пару раз оглянулся на нее скорее из раздражения: она продолжала маячить на горизонте и казалось, что еще пару попыток, и можно было бы ее завести, чтобы ехать как белый человек. Но увы пришлось не слишком гордо топать своими ногами.

Вблизи выглядела Мульда местом, которое давно бросили умирать вместо того, чтобы просто по-человечески добить, если уж не из жалости, то хотя бы из здравого смысла. Вдоль дороги стояли пустые кирпичные двухэтажки с черными окнами, местами без рам и половины крыши. Дальше торчала серая коробка недостроенной пятиэтажки, давно потерявшая все, что можно было снять, оторвать или унести. Асфальт расползся по краям, дворы заросли прошлогодней травой, остатки заборов давно перестали что-либо отгораживать. Между домами лежали куски бетона, ржавое железо, старые покрышки и прочий строительный мусор, успевший стать частью местного рельефа.

Жизнь зижделась отдельными островками-заплатами. В одной из полуразрушенных двухэтажек первый этаж был наглухо забит досками, зато наверху стояли пластиковые окна и из стены торчала свежая труба. К подъезду вела протоптанная грязная дорожка, у стены лежали канистры и связка дров под куском пленки. На другой стороне дороги кто-то приспособил бывший гараж под склад: новые навесные замки, генератор под самодельным козырьком, кабель, переброшенный через окно.

Дальше, за домами, тянулась железная дорога. Там Мульда выглядела заметно менее мертвой. На путях стояли вагоны, воздух был припорошен угольной пылью, возле служебных построек виднелась техника, несколько контейнеров и рабочая бытовка с ярким электрическим светом внутри. Где-то лязгнул металл, отозвался далекий двигатель. Поселок давно перестал быть нужен для жизни, но железка продолжала работать и, судя по всему, удерживала здесь тех немногих, кому пока было зачем возвращаться вечером в эти развалины или просто не было другого места.

Гриф оглянулся на склон. Сверху все это повторялось снова и снова: одинаковые пустые коробки, одинаковая недостроенная пятиэтажка, одинаковый кусок железной дороги.

Шалом посмотрел на ближайшую выбитую раму, потом на точно такую же выше по склону.

— Во всяком случае, воспроизводимость хорошая, детальная.

Гриф хмыкнул и пошел дальше.

Первого человека они увидели возле бывшего жилого дома, у которого из четырех подъездов человеческий вид сохранял только один. Мужчина лет шестидесяти в рабочей телогрейке и резиновых сапогах сидел на перевернутом ящике и разбирал какую-то железяку. Рядом валялись пассатижи, моток провода и термос. Увидев шестерых вооруженных незнакомцев, он не вскочил и даже не особенно удивился, только прищурился, окинул их взглядом и положил инструмент на колено.

— Из Воркуты?

— Оттуда, — сказал Гриф.

Мужчина кивнул с таким видом, будто доставка наконец приехала.

— Значит, прислали наконец.

— А вы кого-то ждали?

— Да хоть кого-нибудь уже.

Он поднялся, вытер руки о штаны и махнул куда-то вверх, туда, где между одинаковыми домами снова мелькала железная дорога. Он протянул руку Грифу.

— Витя я. А вам к Михалычу надо. В красной шапке который.

Гриф посмотрел в указанную сторону. Красной шапки видно не было.

— А остальные цвета тебе чем не угодили?

Витя хмыкнул.

— Да Михалычей теперь до хрена. Этот первый. С утра по новым ходит, людей собирает, чтоб на пути не лезли и технику не трогали. Там сегодня опять народ проснулся, а у них за окном уже не то, что вечером было.

— И давно он так?

— Да с самого утра мотается. То одного от вагонов оттаскивает, то другому объясняет, что генератор у него теперь свой и соседский разбирать не надо.

Гриф представил несколько одинаковых Михалычей, каждый из которых пытается командовать несколькими одинаковыми Витями, и решил пока не развивать эту мысль.

— Где его последний раз видели?

— Наверху был. В свежей, утренней.

Гриф посмотрел на него долгим протяжным взглядом.

— В утренней Мульде? — уточнил наконец Гриф.

— Ну.

— А эта тогда какая?

— Вчерашняя.

Мышь, до этого буравившая мужика взглядом, выхватила блокнотик.

— В смысле появилась вчера?

Мужчина пожал плечами.

— В прямом. Вечером лег там, утром проснулся уже здесь.

Гриф посмотрел на дом за его спиной. Пластиковое окно на втором этаже, выбитое рядом, ржавая труба, темное пятно на кирпиче — все выглядело не собранным заново, а прожившим здесь десятки лет.

— Дом тоже вчера появился?

— Ну.

— Вместе с тобой?

— Вместе со всеми.

— Со всеми — это с кем?

Мужчина нахмурился, уже начиная подозревать, что гости задают слишком много очевидных вопросов.

— С нашими.

— Сколько вас здесь было до этого?

— Тринадцать.

Мышь быстро что-то записала.

— А теперь?

Мужчина почесал подбородок.

— Да кто ж их считал нормально. Побольше стало. Знаю, что Витька, который до меня был, там остался, — мужик махнул рукой куда-то вправо, — А я тут, значится.

— Витя, значит.

— Ну.

— А ты тогда кто?

— Хех, странный, ты конечно, — гоготнул мужик, — Дак я тоже Витя, говорю же.

Гриф несколько секунд смотрел на него.

— Это я уже понял.

— Ну так чего спрашиваешь?

Гриф, не найдясь, что ответить, вытащил сигарету, покрутил ее между пальцами и пока не зажег. Киса все это время стояла чуть в стороне и разглядывала Витю внимательнее, чем тот, кажется, замечал. Потом ее взгляд опустился на обручальное кольцо.

— А жена?

Витя машинально посмотрел на руку.

— Чего жена?

— Тоже вчера появилась?

— Ну.

— И она прям твоя?

— Конечно.

Ответ вылетел слишком быстро. Киса чуть прищурилась, и Гриф уже по ее лицу понял, что сейчас кто-то будет иметь неприятный разговор.

— Пиздишь, — сказала она спокойно.

Витя дернул щекой.

— Чего это я пизжу?

— Не знаю пока. Но пиздишь.

Он хотел что-то ответить, уже открыл рот, потом почему-то передумал. Большим пальцем потер кольцо, посмотрел в сторону дома и только после этого сказал:

— Та, которая моя была до вчера, там осталась. — Он махнул куда-то вниз по склону и тут же поморщился. — Ну, тоже не самая первая. Первая еще дальше.

Гриф наконец щелкнул зажигалкой.

— А эта?

— Эта тоже Танька.

Он снова посмотрел на дом. Теперь уже без раздражения, скорее с какой-то усталой осторожностью.

— Я ее помню. Все про нее знаю. Как познакомились, как свадьбу играли, как она мне палец дверью прищемила в девяносто восьмом. Все мое, родное. Только… — он запнулся и поморщился, явно злясь уже не на них, а на необходимость вообще подбирать слова. — У моей мизинец на левой руке кривой был. После перелома. А у этой ровный, аж бесит.

Киса чуть склонила голову.

— И она про тебя так же думает?

Витя кивнул.

— Ну. Она знает, что я не тот. Я знаю, что она не та. Ну, а чего теперь делать?

Никакой трагедии в этом не было. По крайней мере, наружу она не лезла. Скорее неудобство, к которому пришлось приспосабливаться быстрее, чем хотелось. Две чужие копии с общей памятью о тридцати годах брака теперь жили в одном доме и, судя по всему, продолжали ругаться из-за хлеба, проводки и всего остального, на чем обычно держится совместная жизнь. Их дни просто продолжили течь, как и текли все предыдущие годы.

Со стороны путей донесся металлический грохот и чей-то раздраженный мат. Витя поднял голову раньше остальных.

— Во! Второй идет.

По дороге между развалинами действительно появился еще один мужчина. Та же телогрейка, те же резиновые сапоги, та же сутулая фигура. Даже седая щетина на лице лежала одинаково. Разница обнаружилась только в руках: у второго был моток толстого кабеля и свежая царапина на костяшке.

Он подошел ближе, мельком посмотрел на гостей и первым делом обратился к своему двойнику:

— У тебя опять выбило?

— У тебя выбило.

— У меня после тебя.

— У тебя все после меня!

— Проводка-то моя.

— Проводка теперь у каждого своя.

Второй Витя задумался и нехотя кивнул.

— Тоже верно.

Гриф наконец закурил.

Два одинаковых мужика спорили о двух одинаковых проводках в двух одинаковых поселках с тем раздражением, с которым нормальные родственники делят один гараж. Самое неприятное заключалось в том, что для них в этом уже почти не было ничего странного.

— Вы Михалыча ищете? — спросил второй Витя.

— Да, но уже начинаем подозревать, что зря.

— В красной шапке?

— Его.

Второй Витя кивнул куда-то влево.

— Он часа полтора назад туда пошел. Там с утра еще одна появилась, народ к путям полез.

Первый сразу мотнул головой.

— Не туда. Он потом через верхнюю ушел.

— Откуда ты знаешь?

— Я его видел.

— Когда?

Первый Витя задумался.

— Ну… до того еще как эти пришли. Недавно, короче.

Второй посмотрел на него, потом на дорогу.

— Тогда хрен знает.

Шалом медленно потер переносицу.

Мышь уже смотрела в карту, на которой все это по-прежнему существовало в единственном экземпляре. Олеся разглядывала склон, где еще одна железная дорога уходила куда-то между крышами.

Гриф докурил сигарету и выбросил окурок в грязь.

— Ладно. С Михалычем мы как-нибудь сами.

— Только без шапки, если увидите, то лучше сразу бегите, — предупредил первый Витя. — Тот вообще поехал капитально.

Гриф встретился взглядом с Мышью. Та чуть качнула головой. Шалом, судя по выражению лица, уже подбивал в голове перепись населения.

— Пошли.

— Куда? — спросила Киса.

Он посмотрел налево, потом направо. Обе дороги вели к нескольким одинаковым Мульдам.

— Туда, где меньше Вить и больше Михалычей.

Дорогу в итоге выбрали левую исключительно потому, что по ней первый Витя видел Михалыча позже второго. Доказательная база была сомнительной, но Гриф уже был готов принимать решения и на менее серьезных основаниях.

***
P.S. Спасибо всем, кто дождался новой главы. Завтра вас будет ждать сюрприз :)