Небо над Припятью⁠⁠

Через год они пришли снова, и на этот раз никто не летел.

Это первое, что нужно понять про тот день. Над Припятью шёл воздушный бой, в котором не участвовал ни один человек. Ни одна машина не несла пилота. Люди сидели где-то — в контейнерах, в бункерах, в офисах на другом краю континента, — и смотрели в экраны.

Мы снизу видели только небо.

________________________________________

Про подготовку я знал заранее.

После четверга кое-что изменилось. Не официально — официально события четверга не было. Но через полгода на Кордоне появились двое штатских, которые долго разговаривали с Ворониным, потом с Сидоровичем, потом со мной.

Они не назвали ни имён, ни ведомств.

Задавали вопросы: сколько было бортов, откуда шли, какая техника, как выглядели контейнеры. Записывали. Уточняли.

Через два месяца в тридцатикилометровой зоне появились площадки.

________________________________________

Четыре площадки, скрытые, замаскированные под хозпостройки. Персонала на них не было — только контейнеры, генераторы и антенны.

На каждой стояли аппараты.

Я видел их один раз, ночью, случайно. Небольшие, размах метров шесть, поршневой двигатель, толкающий винт сзади. Не реактивные — реактивный над Зоной не поворачивает, ему нужны километры на разворот, а тут надо крутиться между трубами и высотками.

Два пулемёта в крыльях.

Похожи на самолёты из старых фильмов, только без кабины: там, где должен быть фонарь, — глухой обтекатель с оптикой.

Кто их поставил — не знаю. На одном я разглядел маркировку из трёх букв, которая мне ничего не сказала. На другом маркировки не было вовсе.

Потом мне объяснили, что это специально: если аппарат собьют над Зоной, никто не должен доказать, чей он.

________________________________________

Они пришли двадцать девятого мая, в 05:40.

Не вертолёты.

Дроны.

Их было около шестидесяти: ударные, крыло метра три, подвеска на два-три килограмма. Шли волной с северо-запада, низко, растянутой цепью.

И — четыре других.

Эти были крупные. С винтом, с пулемётами, той же схемы, что стояли на наших площадках.

Истребители.

________________________________________

Первым в воздух ушёл наш борт с площадки под Копачами.

Я это видел: он вышел из-под маскировочной сети, разбежался по короткой полосе и поднялся почти вертикально, ревя поршневым мотором.

За ним второй.

Потом с другой площадки — ещё два.

Четыре против четырёх, плюс шестьдесят ударных, которых надо было не пустить.

________________________________________

Дальше я описываю то, что видел снизу, лёжа на крыше девятиэтажки на Курчатова с биноклем, и то, что мне потом рассказал человек, у которого был доступ к записи.

________________________________________

Первая пара наших пошла не на истребители.

Они прошли мимо, через строй, и ударили по ударной волне — сзади, снизу, снаружи разворота.

Это было красиво и страшно.

Ударный дрон не маневрирует. Он летит по маршруту и не умеет уклоняться. Наш зашёл сзади на превышении, свалился в пикирование и прошил строй сверху вниз — короткими очередями, по два-три патрона на цель.

Семь дронов упало за девять секунд.

Он вышел из пике над самыми крышами, задрал нос и полез обратно вверх.

И тут его поймали.

________________________________________

Их истребитель сидел выше — тот, кто управлял, знал своё дело и держал высоту в резерве.

Он свалился на нашего в тот момент, когда наш был на выходе из петли, с потерянной скоростью, с задранным носом, самый беспомощный момент во всей фигуре.

Очередь.

Наш дёрнулся, из правой плоскости пошёл дым — не топливо, там электрика, — и он завалился на крыло.

Он не упал сразу. Он ещё летел, но летел неправильно: с креном, с рысканием, теряя высоту.

Его добили вторым заходом.

Он упал на пустырь за стадионом.

________________________________________

Три на четыре.

И вот тут началось то, ради чего я вообще это рассказываю.

Потому что наш второй — тот, что шёл в паре с упавшим, — сделал то, чего от машины не ждёшь.

Он развернулся на убийцу.

Не по команде уклонения, не по логике «отойти и перестроиться». Он развернулся и пошёл в лоб.

Их истребитель принял.

________________________________________

Лобовая на поршневых машинах — это восемь секунд.

Восемь секунд, за которые две машины идут навстречу с суммарной скоростью под шестьсот, обе стреляют, и обе знают, что один должен отвернуть.

Тот, кто отворачивает первым, подставляет брюхо.

Тот, кто не отворачивает, — сталкивается.

Они шли лоб в лоб, и я в бинокль видел трассы — две нитки, идущие навстречу друг другу, пересекающиеся где-то посередине.

Их машина отвернула на седьмой секунде.

Наш — не отвернул.

________________________________________

Он прошёл сквозь то место, где секунду назад был чужой, и очередь на выходе поймала того по хвосту.

Не убила. Отбила часть оперения.

Чужой закрутило — он ушёл в плоский штопор, вывалился на триста метров вниз, но выправился.

Он остался в бою. С повреждённым хвостом, с потерянной управляемостью по курсу.

Дальше он мог только по прямой и в широкий вираж.

________________________________________

Наш это понял.

Не «понял» — оператор, кто бы он ни был, увидел и использовал.

Он зашёл в горизонталь и начал вираж.

Чужой пошёл за ним — но чужой с побитым хвостом не мог держать крен и вываливался наружу, каждый круг теряя градусы.

Три круга.

На третьем наш оказался у него в хвосте.

Одна очередь, короткая, в корень крыла.

Крыло сложилось.

________________________________________

Два на три.

Оставшиеся два наших дрались с оставшимися тремя чужими над центром города, и это была самая тяжёлая часть, потому что в меньшинстве в воздухе не выигрывают.

Их растащили.

Классически: один чужой связал нашего боем на вертикали, двое других зашли на второго с двух сторон.

Второго сбили за минуту.

Он упал на крышу дома на проспекте, проломил её и остался там гореть.

________________________________________

Один против трёх.

Я лежал на крыше и смотрел, как это происходит, и мне впервые в жизни было жалко машину.

Он не бегал.

У него было преимущество в одном: он знал город. В его памяти была карта Припяти с высотами всех зданий, а у них — нет, или была хуже.

И он полез вниз.

________________________________________

Он ушёл на улицы.

Не над крышами — между домами.

Шёл по проспекту Ленина на высоте пятнадцати метров, с креном, между рядами девятиэтажек, и трое шли за ним.

Первый из троих вошёл в проспект следом и через двенадцать секунд задел балкон на четвёртом этаже.

Просто задел — крылом, по касательной.

Этого хватило. Его размазало по фасаду.

________________________________________

Двое оставшихся поумнели и полезли выше — караулить на выходе.

Наш это учёл.

Он не вышел из проспекта.

Он свернул во двор.

________________________________________

Дворы Припяти — это колодцы. Четыре дома, замкнутый квадрат, стороны по восемьдесят метров.

Он вошёл во двор на скорости и начал крутить внутри.

Это невозможно. Радиус разворота у такой машины больше, чем сторона двора. Он должен был врезаться на первом же вираже.

Он не врезался.

Он крутил с креном под девяносто, чиркая законцовками по воздуху в двух метрах от стен, и делал это шесть кругов подряд, гася скорость, теряя высоту, оставаясь внутри квадрата.

Двое сверху ждали.

Они не могли зайти: чтобы стрелять по цели во дворе, надо войти в тот же двор.

________________________________________

Один вошёл.

Наверное, оператор решил, что раз тот крутит, то и он сможет.

Он вошёл на большей скорости, чем следовало, — и не вписался.

Не в стену. В дерево.

Во дворе рос тополь, выросший за тридцать лет до высоты седьмого этажа, и его не было ни на одной карте, потому что карты рисовали до аварии.

Чужой прошёл через крону, потерял винт и упал на детскую площадку.

________________________________________

Один на один.

Последний чужой был лучшим из четверых. Он не полез во двор.

Он встал в круг над кварталом, на превышении, и стал ждать.

Ждать он мог долго. У обоих оставалось топлива минут на двадцать, но у чужого был запас высоты, а у нашего — нет.

Наш вышел из двора низом, по улице, и пошёл на разгон.

Чужой свалился на него сверху.

________________________________________

Дальше — двадцать секунд, которые мне потом показывали покадрово, и я всё равно не понимаю, как это было сделано.

Чужой падал сзади-сверху, с превышением метров в двести. Классический заход, из которого не уходят: у атакующего скорость, у атакуемого — нет.

Наш не стал уходить.

Он резко задрал нос — почти в вертикаль, теряя скорость на глазах, гася её до срыва.

Чужой проскочил.

Он не мог не проскочить: он падал со скоростью втрое большей, и когда цель встала на дыбы, он оказался впереди неё.

На полсекунды.

________________________________________

И вот в эти полсекунды наш, стоя почти вертикально, на грани сваливания, с мёртвым винтом и нулевой управляемостью, — выстрелил.

Одной очередью.

Он попал в двигатель.

Потом он свалился на хвост, вошёл в штопор и падал одиннадцать секунд, и я думал, что всё.

Он выправился в тридцати метрах от земли.

Тридцати. Я видел это с крыши на уровне восьмого этажа — он вышел ниже меня.

Чужой упал в реку.

________________________________________

Ударную волну добивали ещё двадцать минут.

Наш последний, единственный оставшийся, ходил над городом и расстреливал одиночные дроны, прорвавшиеся к точкам, а с земли по ним же работали все, у кого было чем.

Сорок с чем-то ударных упало.

Восемь прошли.

Восемь донесли свои два-три килограмма до аномальных узлов.

________________________________________

Про это надо сказать прямо: восемь — это много.

Восемь зарядов легли в четыре узла. Два из них сработали — я не буду описывать, что было в тех местах, скажу только, что один из четырёх узлов пришлось потом хоронить под солью три недели, и что участок в километр диаметром теперь огорожен и туда не ходят.

Зона расширилась на полтора километра к северу.

Полтора, а не двадцать.

________________________________________

Последний борт садился на площадку под Копачами в 07:20.

Я был там — добежал.

Он зашёл с одного круга и сел криво, на одну стойку, потому что вторую отбило. Прокатился, зацепил крылом землю, развернуло, встал.

Из него текло масло.

И он был весь в дырах: я насчитал больше сорока, потом бросил.

Люди с площадки — трое техников, которые появились неизвестно откуда, — подбежали к нему и стали осматривать, и один из них, молодой совсем, сказал вслух, ни к кому не обращаясь:

— Ну ты и молодец.

Он сказал это машине.

________________________________________

Вот здесь мистика, если она тут есть.

Я подошёл к аппарату.

Он стоял, горячий, дымящийся, с погнутым винтом. Обычная машина: композит, металл, кабели.

Я положил на него ладонь.

И почувствовал.

То самое, что чувствую в антенне на Радаре. В гитаре, которая молчала тридцать лет. В телевизоре из мяса и цветов.

Функцию.

Вещь, сделанную для одного, которая это одно выполнила до конца.

________________________________________

Я стоял, положив руку на горячий кожух, и думал: где-то есть человек, который сидел эти полтора часа в кресле и вёл его. Который делал петлю над стадионом и крутил во дворе на девяноста градусах крена. Который вытянул из штопора в тридцати метрах.

Он никогда не узнает, что было потом.

Он не видел, как техник сказал «ну ты и молодец». Он не почувствовал, как машина стоит и остывает. Он выключил экран и пошёл пить кофе, за тысячи километров отсюда, в помещении без окон.

А машина осталась здесь.

И то, что через неё прошло за эти полтора часа, — осталось в ней.

________________________________________

*Сбитые аппараты — и наши, и чужие — с территории Зоны не вывозили. Обломки лежат там, где упали: на стадионе, во дворе на Курчатова, на детской площадке под тополем, в реке.

Через год сталкеры начали замечать, что над кварталом, где был последний бой, иногда слышен звук поршневого мотора. Низкий, ровный, одиночный. Днём и в ясную погоду.

В небе при этом пусто.

Звук идёт минуту-две, потом стихает.

Сталкеры называют это «дежурный ходит» и относятся к явлению спокойно, почти одобрительно.

Площадки после того боя свернули — не потому что кончились, а потому что засветились. Где новые, никто не знает.

Тихого спросили, вернутся ли те, кто пришёл.

Он ответил: «Первый раз — четыре контейнера. Второй — вертолёты. Третий — беспилотники. Каждый раз без людей. Замечаете закономерность?»

— Какую?

— Они всё дальше отходят, — сказал Тихий. — В следующий раз тут вообще не будет никого с той стороны. Только техника.

— И это плохо?

Он подумал.

— Это значит, что для них Зона перестала быть местом. Стала задачей.

Он посмотрел на север, где стоит огороженный участок в километр диаметром.

— А для нас она осталась местом. Пока — да.


предыдущие рассказы из этой линии:

Товар
Периметр
Четверг