НЕ ШУМИТЕ⁠⁠

Лев Аркадьевич не любил громких людей.

Он не осуждал их и, разумеется, не делал замечаний. Каждый волен разговаривать так, как ему удобно, смеяться, слушать музыку и передвигать мебель - в разумных пределах, конечно. Сам Лев Аркадьевич предпочитал жить тихо. Он овдовел несколько лет назад, недавно вышел на пенсию и за долгие годы привык никому без необходимости не докучать.

Особенно он гордился тем, что не доставляет хлопот соседям.

Поэтому, когда в конце августа Тамара Ивановна с третьего этажа остановила его возле почтовых ящиков, он сперва решил, что опять случилась какая-нибудь неприятность с трубами.

- Вы уж меня простите, Лев Аркадьевич, - сказала она, неловко поправляя сумку на локте. - У вас ночью что-то падает. И шаги очень слышны. Прямо по голове, ей-богу. Я понимаю, вы не нарочно, но у меня давление.

Он покраснел.

Накануне вечером Лев Аркадьевич действительно уронил второй том энциклопедии. Том был тяжёлый, с пожелтевшими страницами и красным матерчатым переплётом. Он выскользнул из рук, когда хозяин переставлял книги, ударился о пол и раскрылся на статье «Карст». Лев Аркадьевич ещё удивился, насколько громко это получилось.

- Господи, Тамара Ивановна, простите ради бога. Я вчера книгу уронил. Совершенно случайно. Больше не повторится.

- Да я не только про вчера, - ответила соседка. - Вы иногда ночью на кухню ходите. Наверное, не замечаете. Дом-то наш какой: чихнёшь - уже сосед знает, здоров ли ты.

Тамара Ивановна виновато улыбнулась и пошла к лифту. А Лев Аркадьевич ещё долго стоял возле ящиков, вспоминая, сколько раз за последние недели вставал ночью попить воды.

Поднимаясь к себе на четвёртый этаж, он старался ступать бесшумно.

Вечером выяснилось, что сделать это непросто. Лев Аркадьевич ходил по паркету в обычных домашних тапочках, и каждый шаг отзывался сухим, негромким стуком. Раньше он его не замечал. Теперь за всяким таким стуком ему чудилась Тамара Ивановна, которая вздрагивает и тянется рукой к виску.

Он снял тапочки и прошёл от прихожей до кухни в носках. Стало тише, но на одном месте неожиданно скрипнула половица. Лев Аркадьевич замер.

Снизу не донеслось ни звука. Но это ничего не доказывало. Тамара Ивановна была пожилым, воспитанным человеком. Может быть, уже выпила таблетку и легла спать, а он снова её потревожил.

Наутро Лев Аркадьевич отправился в хозяйственный магазин.

Он купил войлочные тапочки на толстой мягкой подошве, четыре листа фетра с клеевой основой и небольшой коврик для прихожей. Продавец уверял, что фетр прекрасно защищает мебель от царапин. Лев Аркадьевич не стал объяснять, что царапины его нисколько не интересуют.

Первое время новые меры доставляли ему настоящее удовольствие. Стулья больше не скребли по паркету. На ножках кухонного стола появились аккуратные серые кружочки. Под обеденный стул он положил ещё и коврик: ведь садясь, человек неизбежно переносит вес с одной ножки на другую.

Особенно его радовали тапочки. Теперь можно было ходить по квартире и почти не слышать собственных шагов. Правда, к вечеру немного ныли икры. Он обнаружил, что ходит на носках даже в мягкой обуви, но это было скорее смешно. Человек, выходит, в зрелом возрасте научился передвигаться с лёгкостью балерины.

Через неделю Тамара Ивановна встретила его на лестнице.

- Спасибо вам большое, Лев Аркадьевич. Совсем другое дело. Я уж не знаю, что вы там сделали, а теперь прямо как в санатории.

Он обрадовался так, словно ему неожиданно вручили награду за многолетнюю службу.

- Ну что вы, Тамара Ивановна. Обыкновенное внимание к окружающим. Это всё можно было и раньше сделать.

- Вот бы все такие соседи были. Я теперь хоть спать стала.

Лев Аркадьевич ещё раз поклонился, пожелал ей здоровья и поднялся к себе.

В тот вечер он случайно уронил чайную ложку. Ложка ударилась о кафель возле плиты, подпрыгнула и звякнула снова.

Лев Аркадьевич закрыл глаза.

Он представил Тамару Ивановну, только что поблагодарившую его: она вздрагивает в постели, смотрит на потолок. «Опять», - думает она. Даже не сердится, просто разочаровывается.

Он поднял ложку, помыл и положил на место. Потом прислушался. Никто по батарее не стучал, никто не вышел на лестничную клетку. В квартире снизу, судя по всему, было спокойно.

Но ведь Тамара Ивановна могла просто не захотеть его обидеть.

На следующий день Лев Аркадьевич наклеил фетр на дверцы кухонных шкафов и постелил полотенце на пол возле раковины.

•  •  •

Вопрос о дверях оказался сложнее, чем он предполагал.

Дверцу шкафа можно было придержать ладонью. Дверь в комнату - тоже. Но входная дверь при закрывании издавала два разных звука: сперва глухо соприкасалась с коробкой, затем щёлкал замок. Второй звук был совершенно неустраним. Лев Аркадьевич попробовал поворачивать ключ медленнее, но металлические части начинали скрести друг о друга, и выходило ещё хуже.

Он несколько вечеров упражнялся, оставляя дверь открытой на узкую щель и прислушиваясь к движению защёлки. Виктор, сосед с пятого этажа, однажды заставший его за этим занятием, спросил, не сломался ли замок.

- Нет-нет, - ответил Лев Аркадьевич. - Проверяю ход механизма.

- А-а. Ну, смазать не забудьте, а то вдруг клинанёт.

Виктор пошёл выше, тяжело ступая по лестнице. Лев Аркадьевич проводил его взглядом и невольно поморщился. Тут же стало стыдно. Он вернулся к замку.

К октябрю дни укоротились. Дождь стучал по наружному подоконнику, ветер хлопал плохо закреплённым листом железа на крыше, во дворе с утра до ночи шуршали автомобильные шины.

С внешними звуками Лев Аркадьевич пока мирился. Они были не его виной. В квартире же постепенно обнаруживались новые источники беспокойства.

Холодильник закрывался с неприличным чмоканьем уплотнителя. Электрический чайник шумел и щёлкал при выключении. Фарфоровая чашка звенела, даже если ставить её на сложенную вчетверо салфетку. А иногда, уже в полной тишине, с кухни доносился низкий, простуженный гул холодильного компрессора.

Лев Аркадьевич сперва решил, что прибор неисправен. Но мастер осмотрел его и сказал, что всё в порядке.

- Так он же гудит, - возразил хозяин.

- Ну да. Он холодильник.

Мастер произнёс это с такой простотой, что продолжать спор Льву Аркадьевичу стало неловко.

Вскоре он купил набор силиконовых мисок и ложек, какими обычно кормят маленьких детей. Старую посуду сложил в коробку, обернув полотенцами. Ножами теперь пользовался редко: лезвие противно стучало о разделочную доску. Хлеб он стал нарезать заранее, на несколько дней вперёд.

С холодильником было труднее.

Выключить его на ночь казалось вполне разумной мыслью. Сохранится холод, а Тамаре Ивановне ничто не помешает спать. Лев Аркадьевич ставил будильник без звука и утром включал прибор обратно. Иногда забывал. Иногда приходил к выводу, что продукты и так достаточно холодные, особенно в октябре.

Первым испортилось молоко. Потом в углу холодильника обнаружился пакет с липкими огурцами. Он всё выбросил, вымыл полки и решил покупать меньше скоропортящегося.

Однажды за ужином он услышал, как зубы хрустят о хлебную корочку. Звук шёл будто изнутри черепа и оттого казался особенно громким. Лев Аркадьевич так и застыл с куском хлеба во рту.

На другой день он стал размачивать хлеб в тёплой воде. На вкус получалось неважно; зато соседям, по крайней мере, не приходилось слушать его ужин.

Тогда же начали болеть ноги. Каждое утро Лев Аркадьевич вставал с тяжестью в икрах, словно накануне тащил по лестнице мешки с цементом. Подушечки пальцев саднили, под ногтями больших пальцев поселилась постоянная тупая боль. Он старался не обращать внимания: прежние, шумные шаги были гораздо хуже.

Однажды ночью его разбудила судорога. Правая икра сделалась твёрдой, стопу нестерпимо тянуло вниз. Лев Аркадьевич попытался выпрямить ногу, но боль только усилилась. Он схватил себя за голень, раскрыл рот и, чувствуя выступившие слёзы, осторожно выпустил воздух через нос. Вскрикнуть было бы непростительно. Пружины кровати скрипнули, когда он попытался переменить положение. Пришлось замереть и ждать, пока мышца сама отпустит.

Утром он долго сидел на краю постели, растирая икру. В аптеке купил мазь, но тюбик при выдавливании мерзко всхлипывал. Лев Аркадьевич стал выдавливать её в ванной под шум воды, которую всякий раз открывал с невыразимым чувством вины.

Зато шаги его стали едва слышны. Он научился переносить вес медленно, заранее выбирать место для ступни и не поворачиваться на пятках. В коридоре перед зеркалом иногда проверял, как выглядит со стороны. В этой бесшумной походке было что-то достойное: спокойствие, выдержка, уважение к чужому покою.

На улице, однако, прохожие начали на него оглядываться. Он не мог отучиться ходить на носках и подолгу мешкал перед дверями магазинов, прежде чем взяться за ручку.

- Вы проходите, - говорил ему кто-нибудь.

- Нет-нет, после вас.

И отходил в сторону, стараясь войти вслед за другими покупателями.

•  •  •

К декабрю Лев Аркадьевич перестал включать телевизор.

Особенного удовольствия от передач он и раньше не получал, но по вечерам привык слушать новости. Теперь их можно было читать на телефоне. Правда, аппарат иногда издавал короткие служебные звуки. Лев Аркадьевич потратил целый вечер на настройки, а потом обнаружил, что и «тихий» режим недостаточно тих.

Знакомые звонили всё реже. Сначала он отвечал шёпотом, потом предпочёл переписку. Голос из телефонного динамика казался ему совершенно бесцеремонным - особенно когда собеседник бодро здоровался, ничего дурного не подозревая. Наконец Лев Аркадьевич отключил все сигналы, завернул телефон в толстый шерстяной носок и убрал в ящик шкафа. Там аппарат никого не мог потревожить.

К зиме Лев Аркадьевич перешёл от фетровых накладок к обивке стен одеялами.

Первое тяжёлое шерстяное одеяло появилось на стене возле кухонного стола. Лев Аркадьевич прикрепил его к деревянной рейке, подложив мягкие прокладки, и с удовлетворением обнаружил, что стук ложки о миску стал заметно глуше. Собственно, ложка была силиконовая и почти не стучала, но меру он счёл вполне оправданной.

Затем он завесил часть прихожей. Потом спальню.

Для работы требовались гвозди, молоток и стремянка. Каждый удар доставлял ему мучительное беспокойство.

- Потерпите, - шептал Лев Аркадьевич, придерживая плечом тяжёлую ткань. - Немножечко потерпите. Простите, пожалуйста. Бога ради, потерпите. Скоро всё сделаю. Скоро будет тихо.

Молоток был обмотан старой тряпкой. От этого гвозди входили плохо: один согнулся, другой выпал и с неправдоподобно звонким стуком покатился по полу.

Лев Аркадьевич зажмурился.

Где-то в глубине дома дважды стукнуло железо.

Он медленно опустился на колени. Неужели Тамара Ивановна? Неужели она всё слышит?

- Простите меня, - прошептал он в пол. - Я сейчас. Уже почти всё.

Он долго сидел неподвижно, прислушиваясь. Потом поднял гвоздь, завернул в кусочек ткани и продолжил работу.

Одеяла и простыни постепенно заслонили обои, фотографии, книжные полки. В комнатах потемнело; воздух пропах шерстью и пылью. Чтобы открыть окно, приходилось отодвигать тяжёлую складку. Вскоре Лев Аркадьевич перестал проветривать спальню вовсе: ручка скрипела, а с улицы немедленно врывался шум двора.

На кухне осталась открытой только вентиляционная решётка. Из неё иногда доносилось далёкое бормотание чужого телевизора или негромкий разговор. Лев Аркадьевич несколько раз прикидывал, как закрыть отверстие войлоком, но всё-таки не решился: он знал, что вентиляцию заделывать нельзя. Двери между кухней и спальней он, напротив, почти перестал закрывать - они скрипели, а в открытом положении через них было проще ходить, не задевая ткань. Приходилось терпеть.

Зато теперь в тишине он мог отчётливо различить собственное дыхание.

Поначалу это казалось наградой за труды.

Потом - последней неисправностью.

Стоило ему пройти из комнаты на кухню, как дыхание становилось слышнее. При вдохе шумел нос, при выдохе - горло. Лев Аркадьевич пытался представить, как всё это слышится этажом ниже. Во сне, когда за собой не уследишь, наверняка ещё хуже.

Он стал дышать осторожнее, неглубоко, следя за каждым движением грудной клетки. От этого всё время хотелось вдохнуть полной грудью. Он сопротивлялся, но порой не выдерживал и судорожно хватал воздух, пугаясь собственного вдоха.

Извиняться он теперь привык не только перед соседями.

- Простите, - говорил он после нечаянного вздоха.

- Пожалуйста, простите, - шептал, когда скрипела кровать.

Иногда извинение вырывалось уже в полной тишине; Лев Аркадьевич тогда прислушивался, пытаясь установить, что именно успел натворить.

•  •  •

На четвёртом этаже висела старая лампочка накаливания в мутном стеклянном плафоне.

Лев Аркадьевич прежде не обращал на неё внимания. Она зажигалась с небольшой задержкой и освещала площадку жёлтым светом. Но в январе, возвращаясь вечером из аптеки, он заметил, что лампа едва слышно шипит.

Возможно, дело было в старом патроне. Возможно, ему только показалось. Лев Аркадьевич остановился посреди площадки. Шипение то пропадало, то возвращалось - тонкое, настойчивое, будто где-то за стеной зашипела сковорода.

Он даже хотел позвонить в ЖЭК, но решил, что это будет мелочно. Лампочка светит, следовательно, исправна. Разве можно требовать от человека, который её установил, отвечать ещё и за то, как она звучит? Он-то не виноват!

Дома он попробовал почитать. Переворачивал страницы медленно, придерживая пальцами, но через несколько минут опять прислушался к входной двери. Ему показалось, что шипение добралось и сюда.

Стены и окна были завешены, дверная коробка обложена мягким материалом, а от лампочки всё равно не было покоя. Лев Аркадьевич подходил к двери, прикладывал ухо к обивке. Иногда не слышал ничего. Тогда отходил к кровати - и вскоре слышал снова.

Тварь, подумал он.

От этой мысли стало даже легче. Впервые за долгое время виноват был не он. По ту сторону двери находилась вполне определённая вещь, которую можно заставить замолчать.

Ну ничего. И до тебя доберусь.

Вскоре на четвёртом этаже по вечерам стало темно.

В первый раз Лев Аркадьевич просто вывернул лампочку. Проделал это ночью, когда в подъезде никого не было, и испытал такое облегчение, что даже простил себе скрип собственного замка. Лампочку он завернул в носовой платок и положил на подоконник: хорошая вещь, выбрасывать жалко.

Через несколько дней свет восстановили. Новая лампа шипела ещё противнее старой - во всяком случае, Льву Аркадьевичу так показалось. Он вышел на площадку, подождал, пока затихнет лифт, и попробовал снять плафон. Тот не поддавался. Тогда, сам не успев сообразить зачем, Лев Аркадьевич ударил по стеклу деревянной рукояткой молотка. Плафон треснул, и лампа погасла.

Звон разнёсся по лестничной клетке. Несколько секунд Лев Аркадьевич стоял, зажмурившись, потом вернулся домой и до рассвета сидел на кровати, прижав ладони к ушам. Он понимал, что поступил нехорошо. Но ведь и лампочка вела себя недопустимо.

Соседи снова пожаловались в управляющую компанию. Лев Аркадьевич признавал, что без света на лестнице нельзя, но ненавистная лампочка висела прямо у двери его квартиры.

Однажды утром, возвращаясь от мусорных баков, Лев Аркадьевич заметил у подъезда служебную машину. Он невольно ускорил шаг, но, пока поднимался на четвёртый этаж, успел убедить себя: электрик наверняка приехал по другому делу.

Вместо этого на его этаже уже гремела железная стремянка.

Пожилой мужчина в синей куртке возился с повреждённым плафоном и новой лампой. Он поставил ящик с инструментами на подоконник, поднялся на три ступеньки и что-то недовольно сказал себе под нос.

Лев Аркадьевич прошёл мимо него, улыбнулся, пожелал доброго дня и с величайшей осторожностью закрыл дверь.

Он снял пальто, осторожно повесил его на крючок, тихо прошёл в кладовку и взял старый молоток. Боёк был замотан тканью, рукоятка несколько раз обёрнута войлочной салфеткой и прихвачена изолентой.

Уже десять минут он стоял у глазка, глядя на электрика.

Железные ножки стремянки то и дело скребли по бетону. Старик на площадке негромко покашливал, звякал отвёртками, бормотал что-то про разболтанные крепления. От каждого резкого звука Лев Аркадьевич втягивал голову в плечи и судорожно прижимал локти к бокам. Несколько раз он больно прикусил язык, удерживая вскрик.

Хуже всего были паузы. Лев Аркадьевич успевал расправить плечи и подумать, что работа закончена, - и тут снова гремело железо. Когда электрик уронил отвёртку, Лев Аркадьевич отшатнулся и ударился затылком о шкафчик в прихожей. Молоток едва не выпал из рук. Он долго стоял, прижимая ладонь к пульсирующему виску.

Электрик спустился за отвёрткой и полез обратно. На вид ему было лет семьдесят. Двигался он тяжело, с некоторой опаской. Наверное, болели колени.

Лев Аркадьевич прекрасно понимал, что менять лампочки - работа электрика. Осуждать человека за добросовестное исполнение служебных обязанностей было бы несправедливо. Наверняка у того имелись семья, дети, может быть, внуки. Совершенно незачем создавать пожилому человеку неприятности.

Но ведь и у Льва Аркадьевича была работа. Очень важная работа.

Электрик с грохотом захлопнул ящик с инструментами.

Он больше не мог это слушать. Электрик звенел, скрёб, кашлял и никак не собирался останавливаться. Мысль возникла просто и отчётливо: выйти и ударить его молотком. Всего один раз - и перестанет. Лев Аркадьевич ужаснулся, но рука уже поворачивала ключ.

Он рывком распахнул дверь.

- Послушайте вы!.. - начал он, едва узнавая собственный голос.

Но электрик уже складывал стремянку. Не заметив хозяина, он подхватил её под мышку и, разворачиваясь к лестнице, с размаху ударил металлическим боком о перила.

Звон получился такой, что Лев Аркадьевич присел и схватился обеими руками за голову. В ушах тонко засвистело. На миг лестничная площадка пропала из виду, перед глазами поплыли серые круги. Молоток ударился о порог, отскочил и покатился к ботинкам электрика.

- Да чтоб тебя! - сказал тот, пытаясь удержать стремянку. Потом посмотрел вниз. - Эй, хозяин, это вы чего?

Лев Аркадьевич держался за косяк. Руки дрожали, язык не слушался. Он хотел сказать, что нельзя так обращаться с железом, когда рядом живут люди. Но изо рта вышло другое:

- Простите.

Электрик посмотрел на молоток, затем на него.

- Ты чего с молотком-то выбежал?

- Гвоздь, - выдавил Лев Аркадьевич. - Я там... гвоздь.

- Ну, гвоздь так гвоздь, - сказал электрик после паузы. Он нагнулся, положил молоток на подоконник и осторожнее взял стремянку. - Смотри, не зашиби кого ненароком.

Старик пошёл вниз. Стремянка иногда задевала ступеньки; каждый такой звук заставлял Льва Аркадьевича вздрагивать, хотя он уже не видел электрика.

Лев Аркадьевич закрыл дверь и некоторое время стоял, прижавшись к ней лбом. Он твердил себе, что хотел лишь вежливо попросить электрика не шуметь. Молоток, правда, принёс из кладовки заранее.

Свет на площадке горел. Новая лампочка не шипела, но он знал, что это ненадолго. Всякая работа рано или поздно требует переделки.

И когда-нибудь его работа непременно должна была победить.

•  •  •

В феврале Лев Аркадьевич почти перестал выходить из дома.

Покупки он делал раз в несколько дней, стараясь брать лёгкие упаковки, которые не звякают и не шуршат. Мусор выносил поздним утром. Вечерами, когда люди возвращались с работы и подъезд наполнялся шагами, он сидел на кровати в полумраке.

Квартира изменилась настолько, что иногда Лев Аркадьевич сам не сразу узнавал комнаты. Одеяла заслоняли стены и стеллажи, пол между мебелью был застелен коврами в несколько слоёв. На кухне посуда стояла в мягких коробках. Фетровые подкладки расползались по полу серыми островками. На одной из стен висел старый матрас, который он долго выволакивал из кладовки, извиняясь после каждого удара о дверной проём.

Запах в квартире сделался тяжёлым: пыльная шерсть, несвежая одежда, остатки еды. Сам хозяин сильно похудел. Штаны приходилось подтягивать выше, лицо подёрнулось серостью, под глазами пролегли тёмные тени.

Он почти не замечал ни запаха, ни перемен в лице. Куда больше беспокоило другое: чтобы подняться с пола, требовалось всё больше усилий, а усилия эти редко бывали беззвучными.

Мыться он стал реже. Душ шумел так, словно кто-то высыпал в железную ванну горсть мелких камней; слив отвечал обиженным бульканьем. Лев Аркадьевич сначала обтирался влажным полотенцем, потом начал откладывать и это занятие. Под мышками саднила кожа, волосы на затылке слипались, ворот рубашки оставлял на шее тёмную полосу. Однажды он почувствовал неприятный запах от собственной постели. Постирать бельё значило запустить стиральную машину, и он решил ещё немного подождать.

Ноги болели даже в покое. Он уже не мог долго стоять на полной стопе без ощущения, что у него тянут сухожилия. Встав с пола, Лев Аркадьевич сперва распрямлял одну ногу, потом другую, держась за шкаф. Он заметил, что при этом иногда стонет, и начал заранее стискивать зубы.

Однажды ночью Лев Аркадьевич проснулся от стука.

Сперва он решил, что кто-то ходит по лестнице. Прислушался. Нет. Стук был внутри комнаты, глухой и мерный. Он повернулся на бок - стук усилился. Положил голову на другую подушку - изменился, стал чуть быстрее.

Лев Аркадьевич осторожно прижал ладонь к груди.

Это было его сердце.

Он сел, посидел неподвижно, дождался, пока сердце успокоится. Лёг снова - и глухие удары вернулись: сперва в подушке, потом, как ему казалось, в кровати и полу.

Снизу располагалась спальня Тамары Ивановны.

Лев Аркадьевич встал и долго стоял возле окна, стараясь не дышать слишком глубоко. Разумный человек, конечно, не станет жаловаться на удары чужого сердца. Но ведь и падение книги он прежде считал совершенно обыкновенным происшествием. А из-за неё всё началось.

Он попробовал спать сидя. Сначала в кресле, потом на полу, подложив под спину сложенный матрас. В такой позе сердце слышалось тише, зато сводило спину и немели ноги. Несколько раз он просыпался от того, что резко втягивал воздух, словно выныривал из воды.

В одну из ночей его разбудил настоящий стук по батарее.

Три удара. Пауза. Ещё два.

Лев Аркадьевич сел в темноте.

Батарея отопления проходила вдоль дальней стены; даже под одеялом она иногда тихо щёлкала, нагреваясь и остывая. Но теперь звук был другой. Снизу кто-то отчётливо и настойчиво бил по железу.

Он посмотрел на часы. Без четверти два.

Что он натворил? Долго ли спал? Может быть, во сне ходил по комнате, разговаривал, кричал? Он попытался вспомнить, не падало ли что-нибудь. Но в квартире уже почти нечему было падать: опасные вещи давно лежали на полу.

Удары повторились. Потом снова. Неровно, с долгими паузами.

Сначала он испугался, как всегда. Но вслед за страхом пришла злость - почти облегчительная. Он убрал посуду, отказался от нормальной еды, перестал спать на кровати. Он уже боялся повернуться во сне, а кто-то всё ещё считал себя вправе стучать ему снизу.

Снизу снова ударили. Один раз, второй, третий.

- Потерпите, - произнёс он сквозь зубы. - Бога ради, потерпите. Я же стараюсь.

Стук продолжался.

И тогда Лев Аркадьевич вдруг вскочил, насколько позволяли больные ноги, и заорал в пол:

- ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ НАКОНЕЦ, СТАРАЯ ДУРА!

Собственный крик ударил в обитые одеялами стены. Лев Аркадьевич зажал рот обеими руками. В ушах гудела кровь. Он представил, на скольких этажах услышали его голос, и испугался ещё сильнее.

- Простите, - прошептал он, обращаясь куда-то вниз. - Я не хотел. Простите меня, пожалуйста.

Снизу ещё несколько раз стукнули по железу. Потом наступила тишина.

Он долго сидел на полу, не убирая ладоней ото рта. Позднее ему вспоминалось лишь начало выкрика: «Да заткнись ты...» Остальные слова он не решался повторить даже мысленно.

Под утро он убедил себя, что Тамара Ивановна наверняка опять плохо спала из-за него. И что его крик, разумеется, был совершенно недопустим. Он решил на время отказаться от кровати совсем. Пол, по крайней мере, не скрипит.

•  •  •

О том, что Тамару Ивановну увезли в больницу, Лев Аркадьевич узнал через два дня.

Он выбрался в магазин за детским пюре, хлебом и бутылками воды. Говорить с продавцами ему не хотелось, поэтому он выбирал товары внимательно, чтобы не пришлось ничего уточнять. У молочного холодильника остановился с двумя баночками в руках: поставить их в металлическую корзину значило произвести ненужный звук.

Возле кассы беседовали две женщины.

- А Тамару-то Ивановну увезли, - сказала одна.

Лев Аркадьевич поднял голову.

- С третьего этажа?

- Ну да. С сердцем, говорят. Хорошо ещё, Зинаида услышала.

- Что услышала?

- Да она по батарее стучала. Упала ночью, встать не могла, телефон в другой комнате. Вот и колотила по железке, пока кто-нибудь не сообразит.

Лев Аркадьевич почувствовал, как холодеют пальцы.

- Долго?

Женщина повернулась к нему.

- Да бог её знает. Зинаида говорит, долго. Сначала думала, кто-то соседей строит. А потом поняла: уж больно странно стучат. Подняли всех, дверь открыли. Хорошо, успели.

Лев Аркадьевич помнил три удара. Помнил паузу и ещё два. Помнил, как сжимал пальцы и ненавидел женщину, которая испортила ему тишину. А потом вспомнил и слова, выкрикнутые в пол. Он сказал их так громко, что даже сейчас напряглось горло.

- А вы что, знакомы? - спросила одна из соседок.

- Да, - ответил он. - Мы давно знакомы.

- Золотой человек. Ни разу никому зла не сделала.

- Да, - повторил Лев Аркадьевич.

Он хотел спросить, поправится ли она, но не сумел. Поставил баночки на полку - так осторожно, будто это ещё могло что-нибудь исправить, - и вышел из магазина, ничего не купив.

На улице было холодно. Мокрый снег забивался под воротник. На переходе Лев Аркадьевич пропустил несколько машин, хотя светофор уже давно горел зелёным: ему хотелось стоять неподвижно и ничего не решать.

Лев Аркадьевич остановился у подъезда. Вверху, над входом, гудел козырёк, на который с крыши капала талая вода.

Он вдруг подумал, что надо бы зайти к Тамаре Ивановне, когда её выпишут. Принести что-нибудь. Объяснить. Попросить прощения.

Но стоило представить, как Тамара Ивановна спросит, почему он тогда не помог, - и Лев Аркадьевич понимал: ответить ему нечего.

Вечером того же дня у него запершило в горле.

Сначала Лев Аркадьевич решил, что простудился на улице. Снег промочил воротник, ветер пробирался под пальто, а в магазине было слишком тепло. Он выпил тёплой воды и лёг раньше обычного.

Ночью проснулся от сухого щекотания в горле.

Осторожно сглотнул. Не помогло. Тогда он попробовал совсем тихонько откашляться.

- Кх.

Звук получился неожиданно резким.

Он приподнялся на локтях и прислушался. Снизу было тихо: Тамары Ивановны, наверное, ещё не было дома. Но там жили другие люди. А звук расходился по трубам, стенам, перекрытиям - кто знает, скольких он разбудил?

Щекотание усилилось.

Лев Аркадьевич прижал ладонь ко рту. Его согнуло пополам. Из груди вырвался грубый, надсадный кашель; больно отдало под рёбрами, и следом начался новый приступ. Он пытался втянуть воздух между толчками, но каждый вдох снова раздражал горло.

Когда удалось остановиться, он сидел, согнувшись, со слезами на глазах.

- Простите, - прошептал он. - Господи, простите.

К утру стало хуже. Поднялась температура, ломило спину. От слабости ходить на носках сделалось трудно; приходилось придерживаться за завешенные одеялами стены, и ткань шуршала под ладонями. Впервые за многие месяцы Лев Аркадьевич позволил себе наступить полной стопой - и тут же испытал такую вину, будто грубо толкнул кого-то в толпе.

Он перестал выходить из спальни без необходимости. Питьевая вода стояла возле матраса. Баночки с детским пюре, купленные раньше, он открывал заранее, подкладывая полотенце, чтобы крышка не щёлкала. Вкус еды почти исчез. Он ел понемногу, боясь поперхнуться, и всё равно иногда начинал кашлять с полной ложкой во рту.

Один раз он всё-таки поперхнулся. Кашель начался так внезапно, что баночка выскользнула из пальцев и мягко упала на одеяло. Лев Аркадьевич успел подумать только о том, что нельзя ронять ничего твёрдого. Затем его вывернуло прямо на ковёр. Наружу вышло тёплое кислое пюре, вода и немного тягучей слизи. Он стоял на коленях, давясь, не в силах вдохнуть между спазмами. Когда всё наконец прекратилось, первым делом поднял голову и прислушался.

Внизу было тихо.

Он несколько раз промокнул ковёр полотенцем, но промыть не решился: пришлось бы открывать кран, тереть, полоскать. Накрыл пятно старой наволочкой. На следующий день от неё потянуло кислым. Лев Аркадьевич старался лежать к этому месту спиной.

Ночи становились всё хуже. В неподвижном воздухе спальни пахло пыльной шерстью, сырой постелью и испорченной пищей. За плотными занавесями серело окно, но раздвинуть их не оставалось сил. Он лежал и слушал, как глубоко в груди при каждом вдохе что-то шевелится, хрипит и снова затихает.

На третий день болезни он всерьёз задумался о враче.

Потом представил приезд скорой помощи. Топот по лестнице. Скрип носилок. Чужие голоса, которые непременно будут громко спрашивать, что с ним случилось. Хлопанье двери.

Он вспомнил о телефоне - выключенном, завёрнутом в носок и оставленном в шкафу. Надо было подняться, дойти до прихожей, достать его, включить. И всё это ради того, чтобы в дом явились люди, которые станут греметь носилками и громко разговаривать.

В конце концов, простуда - явление обыкновенное. Люди болеют, выздоравливают. Совершенно незачем устраивать из этого происшествие на весь дом.

Температура то спадала, то поднималась. Лев Аркадьевич потел, мёрз, стягивал одеяло с плеч и снова укрывался. Под конец простыня стала неприятно сырой. При каждом приступе кашля болела грудь, особенно справа. Губы потрескались. Однажды утром он обнаружил на подушке небольшое пятно слюны с коричневатой прожилкой и долго разглядывал его, пока вновь не запершило в горле.

Однажды ему почудился стук по батарее.

Лев Аркадьевич оцепенел, стараясь не дышать. Он давно уже не знал, вернулась ли Тамара Ивановна домой. С того вечера в магазине ему ни разу не удалось заставить себя спуститься на третий этаж.

Он с трудом перевернулся на другой бок. На пояснице, там, где ткань постоянно тёрлась о кожу, ныло воспалённое место. Рубашка прилипала к спине. Лев Аркадьевич осторожно отделил её двумя пальцами. Влажная ткань отлипла с тихим чмоканьем, и он вздрогнул сильнее, чем от боли.

Стук не повторился. Вероятно, остывала труба.

Но прежде чем решиться кашлянуть, он ещё долго лежал, ожидая повтора.

К вечеру пятого дня Лев Аркадьевич снова поймал себя на том, что ждёт звука снизу, как в ту ночь. Пусто ли у Тамары Ивановны? Вернулась ли она из больницы? А вдруг лежит там одна и опять не может подняться?

От этой мысли ему сделалось так страшно, что он вспомнил о телефоне. Аппарат по-прежнему лежал в шкафу, завёрнутый в шерстяной носок. Лев Аркадьевич с трудом дошёл до него, распутал шнур зарядки и включил телефон. Экран осветил ему лицо. От неожиданного короткого звука загрузки он дёрнулся и едва не выронил аппарат.

Номер соседки был записан на бумажке возле входной двери. Он вспомнил об этом, уже вернувшись к матрасу. Чтобы достать бумажку, пришлось бы снова пересечь квартиру, а ноги почти не слушались. Можно было вызвать справочную службу, узнать, куда её увезли. Но что он скажет? Что одинокая пожилая женщина, возможно, нуждается в помощи, потому что ему опять что-то послышалось?

Он положил телефон на тумбочку у изголовья.

В ту ночь кашель изменился. Он стал влажным, низким. Глубоко в груди что-то хрипело и перекатывалось, и Лев Аркадьевич слышал этот звук даже тогда, когда не кашлял. Дыхание сделалось шумным, отрывистым. Иногда ему приходилось широко открывать рот, чтобы втянуть достаточно воздуха.

Этот хрип было нечем заглушить: он звучал внутри него.

Лев Аркадьевич попытался лечь на спину. Не смог. Повернулся на бок - закашлялся ещё сильнее. Тогда опустился с матраса на пол, упёрся руками в ковёр и долго стоял на четвереньках, роняя на шерсть горячие капли пота. Горло горело, грудь болезненно содрогалась, в голове звенело.

- Потерпите, - шептал он между приступами. - Я скоро. Пожалуйста. Ещё немного.

Следующей ночью Лев Аркадьевич услышал частый сухой стук, словно кто-то совсем рядом перестукивал костяшками домино.

Приподняться он не смог. Только спустя несколько мгновений понял: это стучат его собственные зубы. Озноб тряс его так сильно, что челюсти сами собой смыкались и размыкались.

Лев Аркадьевич заплакал. Плакать тоже получалось шумно.

К исходу шестых суток он уже путал утро с вечером. За окном чистили снег, этажом выше двигали стул, хлопала подъездная дверь. Дом жил своей жизнью, а Лев Аркадьевич всё реже пытался разобраться, который теперь час.

Однако, всякий раз приходя в себя, он первым делом прислушивался: не услышали ли его.

Под утро седьмого дня новый приступ пронзил грудь такой болью, что Лев Аркадьевич вскрикнул. Кашель поднялся откуда-то из глубины, заставил всё тело согнуться и никак не желал прекращаться. Он пытался вдохнуть, но кашель обрывал каждый вдох. Ноздри раздувались, рот раскрывался сам собой, а вместо глубокого вдоха получались короткие хриплые всхлипы.

Он сполз с матраса и, скорчившись, отполз на локтях к открытой двери спальни. Ему казалось, что там легче дышать. Лев Аркадьевич упёрся ладонями в пол. Из-под ногтей выдавились серые катышки ворса. В глазах мутнело, по лицу текли слёзы и пот, нос был заложен. Он разжал рот, пытаясь сказать себе привычное «потерпите», но вместо слов из горла вышел надрывный, чужой стон. Следом - ещё один, громче.

На миг ему совершенно ясно представилось, что он умрёт на этом ковре, среди одеял и грязной посуды. Он даже не подумал, кто его услышит. Телефон остался на тумбочке у матраса, теперь далеко за спиной. Лев Аркадьевич попробовал повернуться и поползти обратно, но снова закашлялся и осел на пол. Тогда попытался крикнуть, и кашель разорвал крик на несколько хриплых звуков.

За открытой дверью спальни темнел проход на кухню. Прошумела вода в трубах. Где-то закрылась дверь. Лев Аркадьевич лежал щекой на ворсе, ощущая кислый запах старой рвоты, и впервые за долгие месяцы хотел только одного: чтобы его кто-нибудь услышал.

•  •  •

В дверь постучали, когда Лев Аркадьевич уже плохо различал, сколько времени провёл на полу.

Сначала он услышал три удара. Потом паузу и ещё два. На миг ему показалось, что стучат по батарее, и он поспешно прикрыл лицо ладонями. Но звук повторился ближе, совсем рядом, а за ним раздался мужской голос:

- Лев Аркадьевич! Вы дома? Это Виктор, сосед сверху!

Лев Аркадьевич попытался ответить, но из горла вышел только сиплый звук. Он втянул воздух - и опять закашлялся. За дверью кто-то прислушивался.

- Лев Аркадьевич, если слышите, стукните чем-нибудь!

Какая нелепая просьба. Он столько сил потратил, чтобы ничего не стучало, и теперь от него требовали именно этого. Лев Аркадьевич попытался достать до ножки тумбочки, но рука не слушалась. Он только застонал, и стон тут же оборвался новым приступом кашля.

Снаружи заговорили. Послышались шаги, торопливые голоса, снова стук. Потом всё стихло. Лев Аркадьевич решил, что сосед ушёл. На миг испытал облегчение, а следом такой ужас, что захотелось закричать. Не смог.

Через некоторое время на лестнице загремели инструменты. В замке заскрежетало железо, ударили по двери. Лев Аркадьевич судорожно поджал ноги: этот грохот, должно быть, слышал весь дом. Наконец дверь поддалась.

- Сюда! - позвал кто-то из прихожей. - Он здесь, в комнате!

Первым показался Виктор, за ним - двое мужчин в тёмной рабочей форме. У одного на рукаве Лев Аркадьевич разглядел знакомые буквы «МЧС». Следом вошла женщина с медицинской сумкой; второй медик остался в коридоре с оборудованием.

Виктор остановился так резко, что налетевший сзади спасатель едва не толкнул его на завешенную стену.

- Лев Аркадьевич?.. - сказал Виктор.

Виктор произнёс его имя так, будто ожидал увидеть кого угодно, только не этого человека.

- Господи, - выдохнул он, увидев лицо соседа. - Что ж вы тут... Что с вами?

Один из спасателей потянул край одеяла, закрывавшего проход к матрасу. Деревянная рейка, на которой оно держалось, соскочила с креплений и рухнула на пол. Второй спасатель успел лишь отступить; грохот разнёсся по комнате.

- Тут у него всё обито, - недоумённо сказал первый спасатель. - Даже дверь. Это что, звукоизоляция?

- Я откуда знаю? - отозвался Виктор. - Я у него дома первый раз.

- Проход освобождайте. Носилки сюда не пронести, - сказал второй. Он приподнял край верхнего ковра, обнаружил под ним ещё один слой, с отвращением посмотрел на наволочку с бурым пятном и добавил уже тише: - Ну и духота у вас.

Виктор стоял у порога и смотрел то на истощённого соседа, то на одеяла, скрывавшие стены. Он приподнял край одного, словно надеялся найти за ним объяснение, и тут же опустил.

- Отойдите, пожалуйста, - сказала женщина-медик. - Мне к нему нужно.

Она опустилась возле Льва Аркадьевича, быстро нащупала пульс и попросила напарника принести приборы. На матрасы, развешанные по стенам, даже не взглянула.

- Лев Аркадьевич, меня слышите? Как давно болеете? Дышать трудно?

Он попытался кивнуть. От движения закружилась голова. Женщина осторожно повернула его голову к себе и снова задала вопрос, уже медленнее.

- Несколько... дней, - выдохнул он.

- Температура была? Лекарства принимали?

Лев Аркадьевич не мог вспомнить названия таблеток. Он слышал, как медики переговариваются о его дыхании, как спасатели отгибают один край ковра за другим, освобождая проход. От каждого звука он вздрагивал, хотя сил испугаться по-настоящему уже не оставалось.

- Пожалуйста, - выговорил он.

Женщина наклонилась ближе.

- Что?

- Тише... пожалуйста.

Она на мгновение замолчала, посмотрела на него, потом на висящие вокруг одеяла.

- Постараемся, - сказала она. - Только сейчас нам нужно вас отсюда вынести. Вы слышите?

Лев Аркадьевич хотел извиниться за хлопоты. Но закашлялся, и извинение утонуло в тяжёлом хрипе.

Когда носилки разворачивали к выходу, металлическая рама стукнулась о дверной косяк. С висевшего над ним одеяла посыпалась пыль. Лев Аркадьевич зажмурился и почти беззвучно зашевелил губами. Виктор, придерживавший дверь, расслышал только «простите».

В подъезде было светло. На лестничной площадке под новым плафоном горела лампочка. Лев Аркадьевич успел увидеть её, прежде чем его понесли вниз.

Он не заметил, шипит ли она.

•  •  •

В больнице оказалось очень шумно.

Лев Аркадьевич понял это ещё в первую ночь, когда температура немного спала и он начал различать окружающее. За дверью палаты непрерывно ходили люди. В коридоре гремела тележка с металлическими колёсами. Хлопали двери, переговаривались медсёстры, звякала посуда. Сосед справа тяжело дышал во сне, а просыпаясь, кашлял так громко, словно хотел предупредить о себе весь этаж.

От одного удара дверной ручки о косяк Лев Аркадьевич вздрогнул и пролил воду из стакана на простыню. Медсестра заменила бельё без единого замечания. Он пытался извиниться, но она только попросила его не волноваться и не вставать без помощи.

За несколько дней Льву Аркадьевичу объяснили, что у него воспаление лёгких. Говорили об истощении, обезвоживании, о лечении, которое ещё предстояло. Он старался слушать и отвечать по существу, но всё время отвлекался на звуки из коридора.

Он по-прежнему прислушивался ко всему. Когда сосед по палате откашливался, Лев Аркадьевич поворачивал голову к двери, ожидая недовольных шагов. Но никто не приходил делать замечания. Однажды он сам попытался сдержать кашель, побагровел от усилия и всё-таки зашёлся таким приступом, что сосед опустил газету.

- Простите, - выдохнул Лев Аркадьевич и, не договорив, снова закашлялся в рукав.

- Да кашляйте вы, ради бога, - сказал тот. - Больница всё-таки.

Лев Аркадьевич посмотрел на него с недоверием.

- Я вам не мешаю?

- Вы мне гораздо больше мешаете, когда пытаетесь не кашлять. Я тогда читать не могу: всё думаю, не пора ли сестру звать.

Позднее уборщица задела дверным полотном край тележки. Раздался металлический лязг. Сосед по палате лишь перевернул страницу газеты.

Лев Аркадьевич вздрогнул. Но на этот раз не извинился.

Через несколько дней к нему пришёл Виктор. Было уже после обеда. Он принёс мандарины в тонком пакете и стоял возле кровати, смущённо переминаясь с ноги на ногу.

- Ну как вы, Лев Аркадьевич? Получше?

- Спасибо, - ответил тот. - Лучше.

Говорить ещё было тяжело, но кашель уже не прерывал каждую фразу. Виктор положил пакет на тумбочку, и плёнка громко зашелестела. Лев Аркадьевич дёрнулся, но ничего не сказал.

- Я, знаете, сразу-то и не понял, что там у вас, - сказал Виктор. - Никогда такого не видел. - Он помолчал. - Да ладно, потом.

Лев Аркадьевич хотел спросить об одном ещё с той минуты, как услышал Виктора за входной дверью.

- Виктор, - начал он. - А как вы всё-таки меня услышали?

- Через вентиляцию. У меня на кухне, - ответил Виктор. - Сначала кашель слышал, тяжёлый такой. Подумал: кто-то сильно простыл. А потом вроде крик, стоны. Сперва не понял, откуда идёт, да и куда бежать-то? По квартирам пошёл. У вашей двери снова услышал. Постучал - никто не открывает. Ну, я и вызвал помощь.

- Через вентиляцию, - повторил Лев Аркадьевич.

Он вспомнил кухонную решётку, которую так и не решился закрыть, и кусок войлока, который несколько раз примерял к ней.

Из коридора донёсся грохот каталки. Лев Аркадьевич прижал ладонь к одеялу, переждал, пока колёса затихнут, и только после этого снова посмотрел на Виктора.

- А Тамара Ивановна? - спросил он вдруг. - С третьего этажа. Вы не знаете, как она?

- Говорят, поправляется. Зинаида её навещала. Разговаривает уже, - ответил Виктор. - А что?

Лев Аркадьевич представил Тамару Ивановну в больничной палате, среди чужих шагов и голосов. Слова про ту ночь стояли у него в горле. Он сглотнул и промолчал.

Виктор поправил пакет мандаринов, помолчал и снова заговорил:

- Вы только не обижайтесь. А зачем у вас там всё так? Одеяла, войлок этот? Я сперва решил, ремонт какой-то. А потом увидел вас... Не понимаю.

Лев Аркадьевич ответил сразу, совершенно серьёзно:

- Виктор, это для того, чтобы никому не помешать.

Он услышал собственный голос отчётливо, несмотря на шаги в коридоре и чей-то кашель за стеной. Но почему-то в эти слова он уже не поверил.