Не чужая⁠⁠

Огонь в костре жадно пожирал сухой сосновый лапник. Трещал, плевался искрами в низкое, осеннее небо. Так было вчера, так было позавчера и так будет завтра.

Сколько я здесь? Четыре дня, может, неделю. В нагрудном кармане лежит блокнот в клеенчатой обложке, можно посчитать чёрточки, но зачем? Время — это штука, которую придумали люди. Но людей больше нет. Остался только я. Значит, сейчас ровно столько времени, сколько мне заблагорассудится. Только с прошлым ничего не сделаешь. Прошлое словно паук, бесконечно плетущий паутину. Сидит в темноте и шевелит своими лапками.

В старом обкомовском пансионате хотя бы не так смердит. Не то что в городах, где мертвецов складывали вдоль домов, прямо на траве. От жары и собственного веса они быстро растеклись по асфальту вязким серым студнем. А здесь рядом с болотами воздух сухой, смолистый. Покойники не разлагаются. Лишь подсыхают, сморщиваясь, будто забытые запечённые яблоки. Сидят в своих легковушках — бурые, безглазые чучела.

Я смотрел на угли. Искры взлетали, гасли, цепляясь за ветки старых елей, и складывались в созвездия. Я давал им свои имена. Вон то, косое — «Свадебный микроавтобус». Тут же вспомнился разбитый в канаве под Вышним Волочком ПАЗик. Невеста в изодранной фате так до ЗАГСа и не доехала, задохнулась в собственной рвоте прямо по дороге. А вон та вспышка — «Баба у колодца».

С болота дунул ветерок. Где-то за озером завыли бродячие псы. Сначала один, потом отозвалась вся свора. И снова тишина.

Глаза слипались. Здоровье в последние годы сильно сдало. За долгое время я усвоил главное: от усталости смерть страшнее, чем от пули или клыков. Заснёшь не там, где надо — и к утру тебя обглодают до белых мослов.

Я встал, потянулся. В пояснице громко хрустнуло. Я замер.

Показалось или нет? Шорох! Нет, не ветки о жестяной карниз здания, а обуви по щебёнке. Сухой, осторожный шажок.

Звук больше не повторился.

— Вылезай или проваливай, — сказал я в темноту. Голос с годами сел, стал хриплым, почти старческим. — Спать хочу.

Ответа не последовало. Но я его и не ждал. Сосчитал про себя до тридцати, подобрал брезентовый вещмешок и побрёл к главному спальному корпусу — трехэтажной позднесоветской постройке из серого силикатного кирпича. Костер гасить не стал: кругом голый песок, лес не загорится.

Комнату я выбрал с умом, сразу, как отыскал это место. Второй этаж, ровно посередине коридора. Первые этажи — верная смерть, в окно без труда влезет любая тварь. Третий — ловушка: случись что, прыгнешь и переломаешь себе ноги. А второй — в самый раз.

Я по привычке проверил растяжки. Леска на дверной ручке, колокольчик от донки, осколки бутылочного стекла на подоконнике. Окно в санузле тоже заклинил палкой — форточка узкая, но для неё и этой щели хватит, если сильно захочет влезть. Лег на панцирную сетку прямо в одежде, положив под щёку ладонь. Рядом, на расстоянии вытянутой руки — осторо заточенная, тяжелая сапёрная лопатка.

Скрежет снизу.

Глаза резко, на автомате, раскрылись. Слух напрягся до звона в ушах.

Снова звук. Нет, не у двери. Дальше. По бетонной дорожке внизу. Металлом по камню. Клац.

Выманивает, как дурочка. Зовёт.

Было бы верхом тупости пойти на поводу, но любопытство коварная штука. Петли на двери я ещё засветло смазал солидолом. Створка открылась без единого звука. Сжимая черенок лопатки, я на цыпочках подошёл к пыльному окну в торце коридора, выглянул через мутное стекло во двор.

Внизу, у догорающего костра, кто-то сидел.

Сидел на корточках, подобрав колени к подбородку, и тонким железным прутом ковырял золу. Лица не разобрать — видно лишь чёрную горбатую тень в лунном свете. Оно не оборачивалось, но я кожей чувствовал: оно знает. Знает, что я смотрю на него. Показывает, что с лёгкостью могло проникнуть в корпус, пока я возился с лесками и колокольчиками.

Я медленно отступил в темноту коридора, вернулся в номер, накинул крючок и лёг. Шторы задёргивать не стал. Пускай смотрит, если охота.

***

Утром комната быстро прогрелась до состояния духоты. Мне под шестьдесят, и каждое такое утро теперь давалось мне с боем: деревянная спина, во рту сушняк, будто горсть золы сжевал. Сделал два глотка из армейской фляги. Воду надо экономить, хотя тут неподалеку я видел водокачку, можно попробовать раскачать ручной насос.

Я открыл дверь и застыл.

На половичке у порога лежал заяц. Серый русак. Сверху вроде целый, но когда я поддел его носком сапога и перевернул, к горлу подступила тошнота. Глотка у зверька была вырвана, до белых шейных позвонков. И ни капли крови на половике. Её до досуха выпили, а тушку притащили сюда.

Подарок? Предупреждение? Издёвка?

Разбираться в её повадках значило сойти с ума. Я взял дохлятину за задние лапы, спустился вниз и швырнул в заросли бурьяна за котельной. Мухи управятся ещё до вечера.

Пора было проверить закрома. Пансионат раньше принадлежал какому-то крупному управлению, а в последние годы перед концом его выкупили под закрытую базу отдыха для богатых чиновников. В таких местах всегда есть чем поживиться. Люди с большими деньгами любят запасаться впрок разными деликатесами, надеясь пересидеть за высокими заборами любой мор.

Я вошёл в административный корпус через разбитую стеклянную галерею. Здесь пахло смертью, но не свежей.

Запах тянулся из служебного коридора, ведущего к столовой. Я заглянул туда и на секунду прикрыл нос рукавом.

Они сидели вдоль стен, прислонившись затылками к облупленной краске, вытянув ноги в пыльных ботинках. Руки у всех чинно лежали на коленях. Никто никого не держал за руку. Никаких предсмертных объятий. Просто сели в очередь, как в сельской поликлинике, и дисциплинированно дождались, пока растаят последние остатки надежды. Сухие бурые пятна под штанами говорили сами за себя. Умерли прямо здесь. Тихо, покорно, по свистку.

— Бывает, — шепнул я в пустоту и перешагнул через истлевшие кроссовки крайнего.

В кабинете заведующего на стене висела подробная схема цоколя. Я быстро отыскал связку ключей в ящике дубового стола и спустился на склад ресторана.

Когда луч фонарика выхватил стеллажи, у меня перехватило дыхание.

Это вам не тушенка из сои и не перловка с комбижиром. Стеллажи ломились от явств. Банки со стеклянными крышками: осетрина в масле, оленина, печень мурманской трески, жестянки с чёрной икрой. Коробки с импортными галетами, кедровые орешки в вакууме, сушеная клюква, вяленая конина. Богатейший улов. Если не борщить, здесь можно прожить остаток жизни. Читать книги из местной библиотеки, топить печь в бане и не думать о том, что за забором — на тысячи верст вокруг мёртвая земля.

Грохот в коридоре заставил меня мгновенно погасить фонарик и вжаться спиной в стеллаж. Лопатка легла в ладонь привычной тяжестью.

Тяжелое сопение, возня, шорох когтей по кафелю.

Я осторожно выглянул в щель приоткрытой двери. Псы! Четыре здоровенных бродячих кобеля волокли за штанину в сторону выхода одного из «сидельцев». Шерсть клочьями, ребра наружу.

Пускай жрут падаль. Я тихо запер изнутри дверь склада, набил вещмешок банками: крабы, галеты, банка вишневого компота, пачка прессованного чая. Подождал полчаса, пока возня снаружи стихнет, и выбрался через запасной выход к котельной.

На улице было ещё тепло. Я сел на вкопанную в землю лавочку, вскрыл банку с крабом и стал есть прямо пальцами, жмурясь от непривычного вкуса соли и белка. Запил холодным приторным компотом. Желудок отозвался тяжёлым, блаженным теплом.

Сон сморил прямо там. Я привалился к дощатой стене и провалился в темноту.

Кошмар был тем же. Всегда один и тот же.

Осень. По телевизору паника. Вой сирен за окном. Потом радостные дикторы: вакцина найдена, препарат развезут по всем регионам, спасение для каждого гражданина. Очереди к мобильным пунктам у метро. Моя семья в этой очереди. А потом — тишина. И те, кто в первые сутки не умер от сыворотки, изменились. Вывернулись наизнанку. Поглощённые жаждой. А те, кто выжил без укола — с редкой, вроде меня, мутацией крови, — стали для них кормом. Только корм слишком кончился. Вакцина выкосила всю страну всего за две недели.

Я тяжело дыша подскочил.

В двадцати метрах от меня, возле берёзы, сидел матёрый пес. Серая морда вся в шрамах, мутные жёлтые глаза впились в меня. Он не пытался рычать или лаять. Он молча оценивал, сколько во мне свежего мяса.

Я медленно поднялся, достал из кармана охотничий нож. Пёс глухо рыкнул, но с места не сдвинулся. Сзади послышался хруст веток — подтягивалась остальная стая. Мертвечиной они уже разговелись, теперь им хотелось свежатенки.

Я вытащил из-за пояса сигнальный пистолет и пальнул в воздух. Оглушительный хлопок, сноп красного огня. Трое с визгом шарахнулись в кусты, но вожак остался. Припал на передние лапы, оскалил жёлтые клыки.

— Ну давай, сука, — прохрипел я, перехватывая лопатку. — Попробуй!

Пес вдруг дёрнул ухом, повернул морду к тёмному провалу подвала спального корпуса, тонко взвизгнул, поджал облезлый хвост и метнулся в чащу так, будто за ним гнались черти.

Я посмотрел на подвальные окна. Из темноты на меня пахнуло сыростью и неуловимо знакомым запахом. Стиральным порошком «Миф» и духами «Шанель». Запах из прошлой жизни.

***

Я проснулся от глухого удара о порог.

Солнце уже село. В комнате стояла густая синева. Ни звука снаружи. Я бесшумно поднялся, подошёл к двери и толкнул её черенком лопатки.

На лестничной площадке лежал мёртвый вожак стаи.

Лапы сильно вывернуты, позвоночник перебит в нескольких местах. Из пасти капала густая сукровица. Горло было вскрыто аккуратным, почти хирургическим надрезом.

Со двора донесся стук металла.

Я вышёл на балкон. Внизу горел костёр. Он не искрил, лишь ровно гудел, накормленный толстыми сосновыми плахами. По ту сторону пламени на перевёрнутом цинковом ведре сидела фигура в бесформенной болоньевой куртке.

— Это что, взятка? — крикнул я вниз, кивнув на дохлого пса.

Голос из темноты был тихим, шелестящим:

— Это чтобы не мешали. Спустись.

Я вернулся в комнату, сунул в карманы бутылочку с самодельным спиртовым настоем чеснока, надел на шею тяжёлый дедовский нательный крест на суровой нитке и флакон с крещенской водой, найденный в брошенной сельской церкви. Раньше я в сказки не верил, но в такие времена и на пустой столб перекрестишься.

Я спустился по ступеням во двор. Огонь бросал на облупленные стены корпуса пляшущие тени.

Она сидела неподвижно. Руки спрятаны в рукава куртки. Лицо скрывал глубокий капюшон, но сквозь меховую опушку тускло поблёскивали глаза — без белков, сплошная тьма расширенного до нельзя зрачка.

— Стой там, — сказал я, поднимая вверх лопатку. — Ближе подойдёшь — разрублю голову. Ты меня знаешь.

— Знаю, — медленно прошептала она, неживым голосом. Но эти интонации… я узнал бы их из тысячи других мёртвых голосов. — Ты всегда был нервным, Олег.

В груди стало холодно. Не от страха — от тоски.

— Зачем ты ходишь за мной? Тебе сожрать некого?

Она медленно покачала головой.

— Зверья полно. Лес насыщает.

— Тогда чего тебе надо? Добить меня? Так давай, рискни! Ты знаешь, я не из тех, кто станет смирно подыхать.

— Не надо, — она пошевелила сучком в костре. Кожа на её пальцах была пепельно-серой, без ногтей, обтянутая сухожилиями, как птичья лапка. — Я устала.

— Ты? Устала? Твари вроде тебя никогда не устают.

— Мы не твари. Мы просто другие. Вакцина сделала нас другими. А тебя не трону. Ты стал… старым. Ненужным.

Она приподняла капюшон.

Огонь осветил её лицо.

Тонкий нос, ввалившиеся щёки, сухие, потрескавшиеся губы, обнажающие длинные, прозрачные клыки. Но это была она. Татьяна. Моя жена, с которой мы прожили двадцать лет.

— Зачем ты пришла? — с трудом выдавил я. Горло сжало так, что воздух проходил со свистом.

— Поговорить. Ты последний, Олег. Больше никого не осталось. Совсем. Везде — только тлен и тишина. Если я уйду, с кем ты останешься?

— Уж лучше с волками, чем с тобой.

— Не ври себе. Человек не может без близких. Даже если близкие стали такими.

— Ты мне не близкий! — сорвался я на крик. — Ты детей наших убила! Помнишь? Помнишь тот день?!

Она замерла. Во тьме её глаз отразились два крошечных языка пламени.

— Ты сам их привил, Олег. Ты принес те ампулы. Сказал: «Это их спасет». Они бы умерли к утру, как все остальные.

Она сделала паузу, и этот хриплый вдох резанул мне по ушам:

— И убила их не я. Их убил ты. Этой самой лопаткой. В сарае. Помнишь, как сын плакал?

Я опустил лопатку. Руки задрожали крупной, постыдной дрожью.

Я помнил. На черенке, под наслоениями собачьей крови, под слоями ржавчины и грязи, был самый первый слой. Слой крови моих детей. Я запер их в погребе, когда у них началась лихорадка, когда они начали выгибаться дугой и звать мать чужими голосами. Я думал, что спасаю их от превращения в чудовищ. Я сам забил их до смерти. В темноте, рядом с мешками с картошкой.

Я тяжело опустился на бревно напротив неё. Лопатка упала в песок.

— Я не прощу тебя, — тихо сказал я. — И себя не прощу.

— Прощения нет, — согласилась она. Её голос странно успокаивал, усыплял, тянул на дно, как холодная озёрная вода. — Но может быть покой. Я больше не хочу преследовать на тебя. Мне тяжело бежать за тобой. Скоро зима. Давай останемся здесь? Ты своём втором этаже. Я — в подвале. Я не трону твои припасы. Ты не станешь бросать в меня огонь.

Она наклонила голову набок.

— Мы ведь когда-то поклялись друг другу: и в горе, и в радости. Пока смерть не разлучит.

— Смерть уже пришла, Таня, — сказал я, глядя в угли. — Пришла и ушла. А нас забрать забыла.

Она медленно поднялась с ведра. Ее движения были смазанными, плавными, как у змеи в траве.

— Подумай, Олег. До утра подумай.

Она развернулась и бесшумно пошла прочь от костра, растворяясь в густой тени сосен.

У самой границы света она остановилась и не оборачиваясь произнесла:

— Спокойной ночи. Запри форточку, ночью будет холодно.

Я сидел у огня, пока не побелели последние угли. Слушал, как шумит тайга, как падает с берёз жухлая листва. Потом поднял с земли саперную лопатку, вытер лезвие о штанину и тихо сказал в темноту:

— И тебе спокойной ночи, любимая.