«Мадам и домовой»⁠⁠

Федул жил под лестницей.

Место было так себе — сырое, сквозняки от черного хода, да и половицы над головой скрипели без продыху. Не то что старая печь в купеческом доме на Пятницкой, где Федул обитал до пожара восемьдесят третьего года. Там было место. Там был лад.

Здесь же, в доходном доме мадам Зинаиды, лада не было.

Домовые — они ведь кто? Они — дух семьи. А какая на Покровской улице семья? Одно название. Сюда приходят за телесным теплом, а уходят с ледышкой в груди. Федул это чуял своим древним нутром.

Первые три дня после вселения он пытался по старой памяти блюсти порядок. Ночами он выходил в общую залу. Густая, сизая духота висела под потолком — смесь французских духов, табачного перегара и дешевой помады. На рояле «Красный Октябрь» вечно стояло липкое пятно от мадеры. Федул брал уголек из камина и аккуратно чертил на крышке обережный круг. К утру круг всегда оказывался завален опрокинутыми бокалами и пеплом.

Он прятал брошенные в спешке чулки — не из стыда, а из порядка. Чулок должен лежать в комоде, в паре, переложенный лавандой. Он находил их потом под диванами, на люстрах, один раз — даже в супе на кухне. Мадам Зинаида ругала повариху, а повариха крестилась.

Федул пытался помогать. Когда у Соньки-Рыжей начиналась тоска — а тоска у девок начиналась строго по четвергам, когда луна на ущербе — Федул садился к ней на краешек кровати и тихонько гладил по волосам. Пахло от Соньки спиртом «Тройной» и слезами. Она думала, что это сквозняк, и куталась в пуховый платок, который Федул же и надышал ей из подпола.

Когда ломовик Степан, приходивший по субботам, плакал пьяными слезами о том, что жена померла, а дети в приюте, Федул тырил у него из-за пазухи кошелек и засовывал его глубоко в голенище сапога. Утром Степан матерился, но уходил на своих ногах, а не валился в сугроб.

Мадам Зинаида домового не видела, но чувствовала. — Крыс у нас нет, — говорила она, затягиваясь папироской. — И клопов почти нет. И девки, как ни странно, реже с балконов сигают. Благодать. Она думала, что это она такая хорошая управительница.

Апогеем Федуловой службы стал визит пристава. Пристав был толстый, потный, с нафабренными усами. Он пришел не с обыском — с этим у Зинаиды всё было проплачено. Он пришел потреблять. Его привели в лучшую комнату, к Верочке. Верочка была новенькая, из бывших гимназисток, глупая и пугливая.

Когда пристав начал кряхтеть и лезть потными пальцами туда, куда не велено, Федул не выдержал. Дух дома взревел.

В комнате разом погасла лампа. В печке что-то оглушительно ухнуло, выбросив сноп искр прямо на крахмальную простыню. С крюка в стене сорвалось тяжелое зеркало и с грохотом разлетелось на тысячу кусков — это была старая купеческая примета на большую беду.

Пристав вскочил, крестясь и путаясь в подтяжках. — Беса... Беса попутал! — визжал он, наспех натягивая штаны. — Сгинь, нечистый! Он вылетел из комнаты, забыв фуражку, и больше на Покровской улице не появлялся.

Верочка сидела на кровати, обхватив колени, и мелко дрожала. Федул вылез из-под кровати. Он подошел к ней. Он был старым, мохнатым, размером с крупного кота, с глазами-угольками. Девка посмотрела на него. Глаза у нее были огромные, безумные.

— Брысь, — тихо сказала она.

Федул обиделся. Он плюхнулся на толстый зад, обернулся клубком пыли и дыма и закатился обратно под лестницу.

«Брысь». Надо же. Он тут, понимаешь, честь заведения блюдет, нечисть гоняет, девок от тоски спасает, а ему — «брысь».

В ту ночь он решил съезжать. Дом без семьи — не дом. А тут не семья, тут ярмарка. Он достал свой узелок — моток суровых ниток, старая медная пуговица, щепоть родной земли из-под печи на Пятницкой.

Уже на пороге, когда он открывал тяжелую входную дверь (замок поддался сам собой, Федул лишь дунул), его окликнули.

Мадам Зинаида. Она стояла наверху лестницы в одной ночной сорочке. Без корсета, без краски на лице, с немытой головой. Обычная, уставшая баба лет пятидесяти, у которой болит поясница. — Куда? — хрипло спросила она. — Съезжаю, Зинаида Пална, — степенно ответил Федул. — Не мой это уклад. Нет тут дому. — А кто крыс гонять будет? — устало спросила она. — Кто Степану-ломовику кошелек в сапог прятать будет, когда он вусмерть упьется? Верку вон, дуру, от пристава спас. Мне, что ли, прикажешь? У меня от их духов уже изжога.

Федул крякнул. Посмотрел на свои лапки. Посмотрел на мадам. И правда. Куда он пойдет? В новые бетонные человейники, где ни лаза подпольного, ни старой кладки? Там и домовых-то нормальных нет, одни полтергейсты от стресса.

А здесь... Здесь, конечно, блуд. Но блуд — он тоже жизнь. И этим девкам, и Степану, и даже глупой мадам Зинаиде нужен кто-то, кто присмотрит. Кто вздохнет теплым воздухом из-под пола, когда холодно. Кто спрячет бритву, если тоска станет совсем уж черной.

— Ладно, — буркнул Федул. — Поживу еще. Но чтоб на Покровскую улицу больше полицию не водила! У меня от их усов изжога.

Мадам Зинаида вдруг улыбнулась — по-бабьи, широко, беззубо. — Иди уж, — сказала она. — Я тебе в чулане под кухней плошку с молоком ставлю. Только не пей, я туда для блинов налила, оно скисшее.

Федул кивнул. Молоко он, конечно, выпьет. Порядок порядком, но обижать хозяйку нельзя.

Он развернулся и покатился обратно под лестницу. Наверху снова заиграл расстроенный рояль, кто-то пьяно затянул «Шар голубой», а в коридоре запахло жареным луком.

Тяжело. Душно. Но живое. Федул зевнул, показав два ряда острых, как иголки, зубов, и свернулся клубком на старом ватном одеяле. Работа сама себя не сделает. Дом-то всё равно держать надо. Даже если этот дом — публичный.