Курс молодого старьевщика⁠⁠

— Герман Львович, я вызываю охрану и звоню в органы опеки, — заявила завуч частной французской гимназии, поправляя очки на золотой цепочке. — У вас жилетка пахнет бензином, машина стреляет глушителем на весь школьный двор, и вдобавок отсутствует нотариальная доверенность от родителей.

— Маргарита Павловна, звоните сразу в Спортлото, — зевнул Герман, прислонившись плечом к мраморной колонне холла и почесывая седую трехдневную щетину. — Моя дочь Марина со своим блаженным мужем сейчас сидит в стамбульском линейном отделе полиции. Зять решил провезти в ручной клади три килограмма сушеного перуанского мха для окуривания чакр, и турецкие собаки на таможне приняли эти зеленые брикеты за колумбийский привет. Так что ближайшие десять дней девочки остаются под моим чутким руководством.

— Это возмутительно! — задохнулась завуч, прижимая к груди бархатную папку с личными делами одиннадцатилетней Майи и восьмилетней Сони, которые стояли рядом в одинаковых бежевых пальто и боялись моргнуть. — Гимназия отвечает за безопасность воспитанниц! Я отказываюсь выдавать детей человеку в прожженной куртке без единой справки с печатью!

— Отлично, оставляйте их себе на баланс, — легко согласился дед и развернулся к выходу. — Мне же проще будет. Дома у меня из продуктов только две банки кильки в томате и позавчерашний суп с перловкой, а на раскладушке в маленькой комнате лежит разобранный карбюратор от «Жигулей». Пусть живут в учительской. Заодно проверите на практике свой педагогический диплом, когда у младшей в три часа ночи начнется икота от нехватки теплого миндального молока.

Завуч побледнела, представив себе ночевку в компании двух школьниц на кожаном казенном диване, и уже через минуту лично запихивала детские рюкзаки на заднее сиденье квадратной темно-синей «Вольво» девяносто четвертого года выпуска. Герман удовлетворенно крякнул, пнул ногой примотанный медной проволокой к фаркопу глушитель и сел за руль.

— Ну что, узницы совести, пристегивайтесь давай, — скомандовал он, поворачивая ключ в замке зажигания так, что старый двигатель рявкнул на весь переулок. — Кто из вас двоих стукач и будет жаловаться матери при первом же звонке из турецкого каземата?

Старшая Майя молча ткнула пальцем в младшую сестру, а Соня честно подняла ладошку в кашемировой варежке. Герман одобрительно кивнул в зеркало заднего вида и вырулил со школьного двора.

— Ценю откровенность в деловых вопросах. Значит, будешь нашим пресс-секретарем и станешь врать родителям, что мы едим пророщенную пшеницу три раза в день. Учтите на берегу: я человек дикий и к детям совершенно непривычный. Ваша мать всю жизнь пыталась пристроить меня к семейному очагу, тогда как я всю жизнь хотел двухтактный лодочный мотор «Ямаха» на пятнадцать лошадей и чтобы меня никто не трогал на Клязьминском водохранилище. Мотора у меня до сих пор нет, зато полный задний диван родственников образовался.

Двухкомнатная сталинка деда встретила девочек густым запахом сосновой канифоли, жареного лука и старой кожи. Вместо привычной белой мебели вдоль стен до самого потолка громоздились черные концертные колонки с потертыми углами, на подоконниках лежали мотки проводов и паяльники, а поперек коридора распластался невероятно толстый и грустный бассет-хаунд. Девочки замерли у порога, прижав к себе рюкзаки.

— Знакомьтесь, это Сабвуфер, — сказал Герман, перешагивая через собаку, которая даже ухом поленилась пошевелить. — Псу девять лет, весит он тридцать шесть килограммов и презирает всех живых существ, кроме мясника на Даниловском рынке. Кусаться ему лень, однако тапки он слюнявит с особым цинизмом. Располагайтесь на диване в большой комнате, только на гитары садиться запрещаю — гриф погнете, и мне придется сдать вас в интернат при цирковом училище.

Внучки осторожно прошли в гостиную, трижды протерли край кожаного дивана антибактериальными салфетками и синхронно достали из сумок планшеты. Рядом с собой на табуретке они тут же установили компактный ультразвуковой увлажнитель воздуха с лавандовой водой и голубой подсветкой — мать строго-настрого велела включать его в любом помещении, чтобы дочки избежали контакта с токсичной городской пылью. Герман заглянул в комнату с кухни, держа в руке трехлитровую банку с мутным огуречным рассолом.

— Вы чего это удумали с моим электричеством делать? — подозрительно прищурился он, глядя на экран, где уже мелькал улыбчивый молодой человек в очках на фоне пекинских небоскребов. — Я вам пароль от роутера дал для просмотра мультиков и здоровой детской деградации, как положено в приличных семьях.

— У нас по расписанию полтора часа разговорного мандаринского и каллиграфии с господином Ли, — прошептала Майя, поправляя кружевной воротничок. — Мама платит ему пять тысяч рублей за занятие, и пропускать уроки категорически запрещено.

— Пять штук за то, чтобы мужик из телевизора учил вас палочки кисточкой рисовать? — возмутился Герман, ставя банку с рассолом прямо на микшерный пульт. — А ну-ка подвиньтесь, сейчас дед проверит квалификацию этого зарубежного специалиста.

Он бесцеремонно плюхнулся между внучками в своей растянутой майке, отхлебнул рассол прямо через край и включил голосовой переводчик на старом телефоне с треснутым экраном. Следующие шесть минут господин Ли с ужасом выслушивал на ломаном китайском языке претензии седого русского старика по поводу отвратительного качества шанхайских транзисторов, которые горят при первой же перегрузке на сцене, и требование немедленно вернуть деньги за сгоревший в двухтысячном году двухкассетный магнитофон «Панасоник». Когда Герман перешел к критике налоговой реформы династии Мин и показал в камеру увесистый кукиш в машинном масле, перепуганный репетитор тонко вскрикнул, отключил видеосвязь и навсегда заблокировал аккаунт учениц во всех мессенджерах.

— Вот и славно поговорили, — довольно потер руки дед, забирая у онемевших девочек планшеты. — Считайте, что я только что сэкономил вашему отцу-контрабандисту кучу денег на турецкого адвоката. Уроки отменяются до особого распоряжения, идем на кухню жарить докторскую колбасу на сливочном масле.

В субботу утром Герман разбудил внучек в семь часов, выдал им по бутерброду с сыром и объявил, что они едут по важным государственным делам на блошиный рынок у железнодорожной станции. Деду позарез требовалось забрать у знакомого старьевщика Михалыча редкую радиолампу шестьдесят восьмого года выпуска для гитарного усилителя. Поначалу девочки шли по грязным рядам между расстеленными на земле клеенками так, словно ступали по минному полю, и каждые две минуты брызгали на ладони спиртовым антисептиком. Вокруг гудела толпа: мужики в камуфляжных куртках торговались за ржавые слесарные тиски, бабки продавали надколотые фарфоровые сервизы, а Сабвуфер на поводке лениво обнюхивал чучело глухаря у крайнего прилавка.

— Деда, тут же сплошные микробы и старый мусор, — пожаловалась Майя, прижимая к носу надушенный платок, пока Герман копался в ящике с советскими тумблерами. — Мама говорит, что чужие старые вещи несут в себе разрушительную энергетику бедности.

— Твоя мама в третьем классе донашивала за соседским мальчиком зимние сапоги на два размера больше и ничего, выросла вполне упитанной женщиной, — отмахнулся Герман, проверяя контакты карманным тестером. — Это место называется школой реальной жизни. Здесь за сто рублей можно купить деталь от космического спутника или получить по шее за глупые вопросы, так что стойте смирно и учитесь у старших.

Обернувшись через десять минут с купленной радиолампой в нагрудном кармане, дед обнаружил возле себя только старшую внучку, которая задумчиво гладила чужую кривоногую таксу. Младшая Соня нашлась через три палатки — возле прилавка угрюмого старика в морской фуражке, торговавшего старыми медалями, ремнями и оптикой. Восьмилетняя девочка, которую с рождения кормили паровыми котлетами из кабачков и водили к детскому психологу из-за страха перед громкими звуками, стояла у ящика с товаром, уперев руки в бока.

— Вы сами понимаете, что у этого бинокля поцарапана правая линза и кожаный ремешок совсем потертый, — звонким голосом выговаривала она растерянному продавцу, указывая пальцем на тяжелый армейский прибор. — За две тысячи рублей вы его до самой зимы продавать будете, а у вас ноги в резиновых сапогах уже сейчас мерзнут. Давайте я заберу бинокль, вон ту жестяную коробку со значками и офицерский ремень с якорем за сто пятьдесят рублей наличными, и сверху дам вам пачку швейцарских мятных леденцов от кашля.

Старик в фуражке трижды открывал рот, пытался сослаться на совесть и тихоокеанское морское братство, однако под тяжелым, пристальным взглядом девочки сдался, махнул рукой и полез в карман бушлата за таблеткой валидола. Соня деловито ссыпала мелочь в карман пальто, повесила трофейный бинокль на шею и подошла к остолбеневшему деду.

— Герман Львович, дай пакет, а то значки по дороге рассыплются, — спокойно попросила она, разворачивая мятную конфету. — Этот дедушка сначала жадничал, поэтому я применила к нему технику проработки детских травм и чувства вины, которую наш семейный терапевт использует на папе, когда тот прячет заначку в зимних ботинках.

— Кровь родная проснулась, — с благоговением прошептал Герман, принимая на хранение жестяную коробку с профилями вождей. — Твоя прабабка Роза в восемьдесят втором году точно так же выменяла у директора мебельной базы югославскую стенку на три банки соленых груздей и пустую справку из кожвендиспансера. Из тебя, Сонька, выйдет великий финансист, если до совершеннолетия в тюрьму за вымогательство не сядешь.

На обратном пути к машине им пришлось протискиваться через узкий ряд, где торговали так называемым элитным антиквариатом для богатых дачников с соседнего шоссе. Майя засмотрелась на клетку с живой канарейкой, случайно качнулась в сторону и задела своим набитым словарями рюкзаком край складного столика. С прилавка с грохотом съехал тяжелый деревянный патефон с латунной трубой — лакированная крышка треснула пополам, а блестящий раструб покатился прямо под лапы Сабвуферу. Хозяин точки, холеный мужик с аккуратной бородкой, в бархатном пиджаке и желтых очках, коршуном выскочил из-за стола и вцепился в плечо перепуганной девочки.

— Ты что натворила, мелочь криворукая?! — заверещал он так, что канарейка в соседней клетке упала с жердочки. — Чья это девка?! Этот патефон стоял в спальне фрейлины императрицы Марии Федоровны! Вещь музейная, девятнадцатый век, красное дерево! Выкладывайте сорок тысяч рублей прямо сейчас на бочку, иначе я вызываю полицию и описываю ваше имущество!

Майя зажмурилась и уже набрала в грудь воздуха, чтобы разреветься, однако Герман молча отодвинул внучку за спину, достал из кармана жилетки тяжелую плоскую отвертку и шагнул к прилавку. Одним коротким движением он вогнал стальное жало под отколовшийся край патефона, с треском отодрал кусок тонкого шпона и перевернул ящик вверх дном на глазах у собравшейся толпы зевак.

— Граждане покупатели, подходите ближе, сейчас будет бесплатная лекция по истории государства Российского! — зычным голосом бывшего концертного звукорежиссера проорал Герман на весь ряд, тыкая отверткой в фиолетовый штамп на внутренней стороне фанеры. — Как видите, фрейлина императрицы заказывала свою аппаратуру на мебельной фабрике города Мытищи в ноябре позапрошлого года! А крутил пластинки лично государь-император при помощи вот этого двенадцативольтового моторчика от китайского автомобильного вентилятора, посаженного на сопли и термоклей!

В толпе мужиков раздался дружный хохот, а какой-то солидный покупатель в дубленке тут же брезгливо положил обратно на бархатную салфетку «генеральский» серебряный портсигар. Продавец в желтых очках пошел красными пятнами и попытался вырвать коробку из рук деда, но Герман наклонился к самому его уху так, что пахнуло чесноком и крепким табаком.

— Слушай сюда, антиквар мытищинский, — тихо и ласково сказал дед. — Директору этого рынка Петровичу я еще в девяносто восьмом году перематывал трансформатор на сварочном аппарате, и мы с ним до сих пор карасей вместе глушим. Либо ты прямо сейчас извиняешься перед ребенком, даришь девочкам эту китайскую шарманку за моральный ущерб и сам тащишь ее до моей «Вольво» у ворот, либо через три минуты сюда придет Петрович с участковым проверять накладные на твои краденые дачные самовары. Время пошло, фрейлина.

Через две минуты продавец, низко пригибая голову и стараясь никому не попадаться на глаза, рысью бежал к выходу с рынка, прижимая к бархатному пиджаку разбитый патефон и латунную трубу. Уложив трофей в багажник рядом с запасным колесом и канистрой тосола, он пробормотал извинения в сторону заднего сиденья и быстро затерялся между рядами.

— Деда, а зачем нам сломанный патефон из Мытищ? — поинтересовалась Майя, когда они выехали на трассу. — Он же даже пластинки крутить не умеет.

— В хозяйстве любой хлам пригодится, — философски заметил Герман, переключая гудящую коробку передач. — Из латунной трубы мы сделаем отличную воронку для заливки бензина в бак, а фанерный ящик сегодня вечером пустим на растопку печки в гараже. Искусство должно согревать людей в прямом смысле слова.

Вечером они заехали в гаражный кооператив «Москвич-2» на окраине промзоны — требовалось наконец приварить глушитель на место, чтобы соседи по дому перестали кидать в машину сырые яйца с верхних балконов. Пока знакомый сварщик дядя Толя в железной маске пускал снопы искр под днищем автомобиля, Герман растопил в углу своего кирпичного бокса пузатую чугунную буржуйку обломками «императорского» патефона. Когда крашеная фанера прогорела и дала жаркие красные угли, дед завернул в плотную фольгу десяток крупных картофелин, закопал их кочергой прямо в золу, а потом зачистил перочинным ножом кусок толстого медного кабеля, насадил на него два кольца краковской колбасы и сунул в топку.

Через полчаса девочки сидели на перевернутых пластиковых канистрах посреди гаража, болтали ногами и уплетали обжигающую печеную картошку прямо из черной фольги, заедая ее капающей жиром колбасой и солеными огурцами из банки. Их идеально белые кашемировые пальто были безнадежно измазаны сажей, на щеках виднелись боевые полосы от мазута, а Сабвуфер лежал у самой печки и громко чавкал колбасными шкурками.

— Это в сто раз вкуснее, чем наш воскресный бранч в веганском кафе на Патриарших, — с набитым ртом заявила Майя, отхлебывая теплый лимонад «Буратино» прямо из стеклянной бутылки и передавая ее младшей сестре. — Там дают какие-то зеленые водоросли с семенами чиа, от которых потом весь день хочется плакать и грызть карандаши.

— Кабачки с водорослями придумали враги народа, чтобы рабочий класс не мог поднять гаечный ключ на тридцать два, — авторитетно подтвердил Герман, подкидывая в печку кусок старого дубового паркета. — Нормальный растущий организм должен регулярно получать холестерин, свиной жир и немного древесной золы для укрепления зубной эмали. Только матери про это меню молчите, иначе она меня самого на органы для сыроедов сдаст.

Домой они вернулись уже в одиннадцатом часу ночи, насквозь пропахшие дымом, горелым маслом и гаражной сыростью. Герман загнал внучек мыть руки коричневым хозяйственным мылом, уложил их на широкий диван в гостиной и накрыл сверху тяжелым, колючим верблюжьим одеялом, которое помнило еще московскую Олимпиаду. Выключив верхний свет, он постоял в дверях, глядя на две чумазые макушки, и тяжело вздохнул.

— Слушайте, мелюзга, вы на меня особо зла не держите за сегодняшний день, — буркнул дед, почесывая затылок. — Воспитатель из меня паршивый, прямо скажем. С тех пор как ваша бабка двенадцать лет назад укатила в Хайфу с каким-то дирижером хоровой капеллы, я привык жить один, слушать «Дип Перпл» на полной громкости в три часа ночи и заботиться исключительно о собаке и собственной печени. Я старый эгоист, и переделываться мне уже поздно.

— Ты самый крутой дед из всех, кого мы знаем, — сонно пробормотала Майя, натягивая колючее одеяло до самого подбородка. — У нашей одноклассницы дедушка работает в министерстве, так он с ней разговаривает только через секретаря по предварительной записи, а ты научил нас проверять радиолампы и отжал у вредного дядьки патефон.

— И на рынке мне очень понравилось торговаться, — добавила из темноты Соня, хитро блеснув глазами. — Кстати, деда, пока ты там ругался с тем бородатым продавцом, мы с Майей познакомились с одним рыбаком у соседнего ведра. Короче, мы вылили всю мамину лавандовую воду из нашего умного увлажнителя и запустили туда плавать шесть огромных живых пиявок, которых купили на сдачу со значков. Там такая красивая голубая подсветка работает, они теперь кружатся за стеклом как настоящие глубоководные чудовища, а мама обнаружит их только в гостинице, когда нас выпустят на каникулы.

Герман посмотрел на стоящий на табуретке модный белый прибор, внутри которого в лучах неонового светодиода

Герман посмотрел на стоящий на табуретке модный белый прибор, внутри которого в лучах неонового светодиода действительно извивались и присасывались к пластиковым стенкам толстые болотные пиявки, и почувствовал, как в груди разливается давно забытая гордость за собственную породу.

— Спите давайте, биотеррористки малолетние, — тихо рассмеялся дед, утирая набежавшую слезу умиления краем растянутой майки. — Завтра в восемь утра подъем, поедем на Птичий рынок покупать вашим водоплавающим свежего мотыля на прокорм, раз уж у нас теперь свое подсобное хозяйство завелось. И смотрите мне, чтобы до приезда матери ни одна тварь с голоду не сдохла.

Он осторожно поправил сползшее верблюжье одеяло на детских плечах, потрепал за длинное ухо сопящего на коврике Сабвуфера и прикрыл дверь в комнату. На кухне Герман поставил на плиту свой старый закопченный чайник, достал из буфета банку сгущенки и подумал, что надо бы завтра отправить в турецкую полицию анонимную телеграмму — пусть подержат зятя с его перуанским мхом хотя бы до конца учебной четверти.

P.s Попишись если понравилась история. И спасибо всем кто поддерживает меня донатом)