Красная пыль: главы 3 и 4⁠⁠

Магазин Ольги

Магазин Ольги — последний островок дома на этой красной и далёкой земле. Полки наполнены, но банки сгущёнки покрыты тонкой пылью, гречка в мешках прогоркла. Свет горит тускло, лампочка мигает, как больное сердце старого животного. Ольга сидит за прилавком. Руки на коленях, фартук в муке и крови. Кровь — свежая, из уголка рта и носа. Глаза красные, прожилки ползут от краёв к зрачку, как трещины по стеклу.

Александр входит. Дверь скрипит. Колокольчик над ней давно молчит — сломался, или просто забился пылью.

— Ольга.

Она поднимает голову медленно, будто шея весит тонну.

— За молоком пришёл? — голос хриплый, кашель подкатывает, она давит его платком. Платок уже красный в пятнах.

Он ставит огромную руку на прилавок. Она смотрит на неё, потом ему в глаза, смотрит как на старого друга, которого больше не увидит.

— Бери, — говорит она. —Всё что осталось. Остальное пропало из-за этой странной красной пыли. Люди не приходят. Ходят что-то бубнят себе под нос. Некоторые уже не могут даже ходить.

Александр оглядывается. Полки полупустые. В углу — холодильник с молоком, кефиром и творогом. Он берёт всего по немногу и кладёт в корзину, а одну бутылку молока берёт в руку — холодную ещё, но уже теплеющую от прикосновений.

— Иван умер, — повторяет она тихо, всхлипывая. — Утром. Лежал, смотрел вверх. Шептал: «Оно пришло. Из-под земли». Потом замолчал. Глаза красные, открытые. Не закрывались. Я пыталась… пальцами. Не смогла.

Она кашляет. Кровь на губах. Вытирает рукавом — движение привычное, усталое.

— Я тоже слышу, — говорит она. — Ночью. Шёпот. Разобрать не могу— словно звук, как песок по стеклу. Говорит: «Бери. Не отдавай». А потом жар в груди. Будто печку внутри разожгли. Просыпаюсь — глаза болят. Смотрю в зеркало — красные. Как у него.

Александр молчит. Садится напротив на старый стул — скрипит, как кости.

— Дома… в Казахстане… — шепчет она, голос дрожит. — Снег падал. Белый. Чистый. Иван говорил: «Ольга, снег — это забвение. Покрывает всё дерьмо». Мы ели хлеб с солью в девяностых. Выжили. А здесь… снег не падает. Только пыль. Красная. Она въедается. В этом году как-то по-особенному.

Она берёт банку сгущёнки — последнюю свою. Открывает ножом — рука дрожит, нож скользит по металлу и случайно царапает её. Ложка в руке — ест медленно, не чувствуя вкуса.

— Помнишь, как мы говорили? — спрашивает она. — Ты рассказывал об Ашхабаде и репрессиях, о любимой жене и раке, о родителях что были слишком смелыми для беломраморного ада. А я пекла пирожки с капустой, слушала тебя, ужасалась. Клиенты брали, улыбались моей стрепне. Говорили «экзотика». А для меня — нить. Последняя. Наверное я больше не буду их печь.

Она кашляет снова. Кровь капает на фартук — яркая точка на белом.

— Нить порвалась, — говорит она. — Иван ушёл. Теперь я слышу. Шёпот громче. Говорит: «Ты слабее. Отдай». А я… держусь. За память о нём. За то, что осталось от меня самой.

В узком проходе между ящиками гречки и молока мелькнула тень. Руслан — худой, в слишком большой куртке, смотрит на банки сгущёнки так же, как когда-то смотрел Александр — будто внутри спрятано что-то потерянное.

Ольга заметила взгляд Александра.

— Руслан. Ты его помнишь.

Мальчик подошёл ближе. Взял банку в руки — маленькие пальцы едва обхватывали.

— А ты тоже потерял маму? — спросил он вдруг, не поднимая глаз. Голос тихий, но взрослый. — Ольга говорит — все теряют.

Александр замер. В груди что-то сжалось —эхо прошлого, что стало частью его ежедневных мыслей.

— Да, — ответил он коротко. — Потерял.

Руслан поставил банку обратно. Посмотрел прямо — глаза тёмные, но уже с красноватой каймой.

— Мама говорила: внутри сладкое, даже если снаружи грязно. Поэтому я каждый день её ем. Если перестать — испортится. Как всё тут.

Он отвернулся. Пыль осела на его куртке — тонким серым слоем.

Ольга вернулась из глубины своих мыслей. Пустая банка стояла перед ней. Ложка в руке дрожала.

— Мы выбрали океан, — прошептала она. — А он оказался таким же, как степь. Только солёный и без снега. Наверное мы бежали от себя, а от себя сложно сбежать.

Она посмотрела на Александра. В глазах — усталость. Глубокая, как пустыня Каракум, что осталась за спиной.

— Держись за свои ритуалы, новенький. Пока они есть, ты живёшь. Пока не так как хочешь, но хотя бы не просто воспоминаниями и сожалением.

Александр смотрит на свои руки. Пыль на ладонях — красная, липкая, хотя недавно мыл руки. Глаза щиплет. Не сильно. Появился жар внутри — лёгкий, как будто кто-то поджёг спичку в груди, и она тлеет.

— Ты тоже услышишь, — шепчет она. — Скоро. Когда пыль в венах. Когда глаза покраснеют. Когда шёпот станет твоим голосом.

Он встаёт. Берёт банку молока, банку сгущёнки — последнюю.

— Держись, Ольга. Соболезную тебе! Он был хорошим человеком.

Она улыбается — еле заметно, сквозь слёзы, уголком рта.

— Держусь. Пока плохо выходит, но держусь.

Александр уходит. Дверь скрипит. На улице — Дарвин умирает. Люди лежат на тротуарах — некоторые на коленях, глаза красные, шепчут. Кашель везде — сухой, надрывный. Сирены вдалеке, как вой. Пыль густая, как дым или туман, застилает фонари.

Александр садится в машину. Открывает молоко. Пьёт. Холод на миг прогоняет жар. Но внутри уже жжёт сильнее — спичка превратилась в огонь.

Голос толкает: «Возьми. Не отдавай». Другой: «Держись. Пока можешь».

Он заводит мотор. Пыль скрипит под колёсами. Шёпот из-под земли теперь везде. Внутри него тоже.

Открытие Блэка

Клиника на окраине Дарвина — бетонный короб, кондиционер мёртв, воздух внутри густой, как кровь при такой погоде. Доктор Блэк стоит у стола, спина согнута, руки в перчатках дрожат над микроскопом. Седые волосы слиплись от пота, глаза красные — прожилки уже ползут к зрачку. Он кашляет сухо и надрывно, платок в кулаке становится алым.

Александр входит без стука. Дверь скрипит, как кости. Блэк не оборачивается сразу. Только когда кашель утихает, поднимает голову.

— Чуйков. Ты как раз вовремя…. Садись.

Голос хриплый, но твёрдый. Он кивает на стул напротив.

Александр садится. На столе — пробирки с красной слизью, мазки крови, фото под лампой: глаза, открытые, красные, пустые.

Блэк тычет пальцем в микроскоп.

— Взгляни-ка сам. Эта пыль из шахты — не просто пыль. Она живая. Нити, которые шевелятся. Просачиваются в кровь за считанные часы, в мозг — за сутки. И… начинаются неврологические изменения. Я думаю эта та дрянь из Индии, про которую всё время передают по радио.

Александр наклоняется. В окуляре — красные волокна, пульсируют, как вены.

— Этот шёпот, — бормочет Блэк. — Все твердят одно: «Бери. Не отдавай». Сначала жар в груди. Потом краснеют глаза. Кашель с кровью. Затем стадия замирания — стоят на коленях, вслушиваются в землю. Умирают через 48 часов после первого неврологического приступа шёпота. Я вскрывал тела: лёгкие забиты красной пылью, мозг воспалён, но это не вирус и не бактерия. Что-то другое, это меня пугает. Как будто существо с далёких звёзд или древних времён.

Он кашляет снова. Кровь капает на стол. Блэк вытирает рукавом, не морщась.

— Я и сам слышу его с утра. Тихо пока: «Бери больше». «Ты сильнее». Держусь из последних сил. Ампулы с адреналином и стероидами глушат жар на день-два, но не лечат — только оттягивают неизбежное.

Александр смотрит на него. Блэк вдруг хватает его за запястье — сильно, неожиданно.

— У тебя оно уже началось. Пульс за 120. Глаза краснеют. Когда начал кашлять кровью?

Александр вырывает руку. Кашляет в кулак — кровь на ладони.

— Сегодня.

Блэк кивает, словно ждал этого.

— Тогда слушай внимательно. Это не обычная болезнь. Красная пыль — это древняя болезнь, в свитках Мёртвого моря о ней много информации. Именно из-за неё Бог начал потоп. Местные говорят о духах, что проверяют людей. Но духи не шепчут «бери». Это голод. Жажда контроля. Власть над собой и другими. Пыль будит то, что таится внутри: страх, жадность, желание захватить всё.

Он достаёт из ящика шприц и ампулу — прозрачная жидкость.

— Мой последний запас. Адреналин плюс что-то из старых запасов ВОЗ. Глушит шёпот на 12–24 часа. Бери. Но помни: когда шёпот перекричит твой собственный голос, ты не остановишься. Станешь одним из них.

Александр берёт ампулу. Холодная в ладони.

— Сколько тебе осталось?

Блэк усмехается.

— Час, может, два. Шёпот уже громче: «Не отдавай». А я отдаю — всё, что знаю. Я двадцать лет лечил здесь местных, мигрантов, шахтёров, туристов. Думал, жара — это всё. А потом стали приходить с красными глазами. Сначала думал — конъюнктивит. Потом — перегрев. Потом… стал вскрывать. И понял: я не справлюсь. Плюс оно использует меня, чтобы распространяться дальше. Я был врачом. Теперь я — просто носитель.

Он кашляет сильно, надсадно. Кровь брызжет на стол. Блэк падает на колени, глаза краснеют на глазах. Шепчет:

— Бери… не отдавай…

Александр стоит. Голос внутри орёт: «Возьми клинику. Возьми его. Контроль!». Другой режет: «Беги. Пока не поздно».

Он выходит. Дверь хлопает. На улице — красная земля. Тени лежат на тротуарах: люди на коленях, шепчут в унисон. Один поднимает голову — глаза открытые, красные.

— Бери… — шепчет он.

Александр идёт к машине. Ампула в кармане. Молоко на сиденье теплеет. Он колет себе в бедро. Жар отступает на миг. Но шёпот остаётся. Громче. Тени в красной земле шевелятся.

читайте продолжение здесь, завтра,
либо на автор тудей полностью бесплатно или платно на литрес, так же скоро на других площадках и в бумаге. Остальные книги серии сейчас перерабатываются и выйдут ремастером там же, так же в ближайшее время, так же тут продолжат выходить в этой же серии постов