Глава 2. Союзник
17 сентября. Вагон метро всё так же ритмично постукивал и перебирался от станции к станции, запрограммированный на повторение результата, нужного кому-то другому. Марк сидел, глядя в смазанное отражение окна, и ловил себя на мысли, что последние пару лет проходят так же как этот поезд по рельсам. Как-будто время двигается, а он стоит.
Марк не был бунтарём и не стремился к какой либо власти, однако и слабовольным его было не назвать. Его взгляды на жизнь были очень пацифистскими, он верил что диалог — лучшее решение в конфликтной ситуации. И он довольно хорошо в этом приуспел, отчасти потому, что часто беседовал и спорил с собой. Наверное именно эта привычка сформировала в его сознании пытливый внутренний голос, который просыпался в нём когда Марк оказывался в сложной ситуации. Такой своеобразный внутренний я, который всегда видит суть и не учитывает контекст, который давит на внешнюю оболочку человека. Он был той частью Марка, которая напоминала ему какой он есть на самом деле, хотя и проявлял себя не часто — кто будет думать о высоком, когда надо платить за квартиру и кормить себя и семью?
Однако сейчас внутренний голос проявил себя иначе. Вместо того, чтобы говорить, он начал слушать. Как будто в голове включился невидимый микрофон, улавливающий звуки, на которые раньше не обращал внимания. Он стал чаще задерживать взгляд на людях, прислушиваться к разговорам, к интонациям, к паузам между словами. Кто-то шутил про отпуск, кто-то жаловался на жизнь, кто-то говорил: «вот бы всё бросить и уехать». И в этих обрывках, раньше случайных и фоновых, теперь слышалось что-то живое, едва уловимое — как будто под поверхностью разговоров кто-то тихо шептал о чём-то своём, о чём-то несбывшемся. Марк не мог понять, что именно изменилось — люди или его внимание. Как будто под слоем привычных слов прятались какие-то несказанные желания, осторожные, неуверенные. Раньше он бы не заметил — послушал и пошёл бы дальше. А теперь каждое "надоело", "когда-нибудь", "вот бы" резало слух. Всё это звучало, как тихий хор усталых мечтаний, которые люди давно разучились произносить вслух.
Он стал читать рабочие чаты внимательнее. Раньше всё это было просто фоном — бесконечные сообщения о задачах, дедлайнах, жалобах на интернет. Но теперь, среди сухих переписок, вдруг стали попадаться фрагменты живых людей. Кто-то делился фото из поездки, кто-то — заметкой о доме мечты, кто-то просто писал: «вот бы когда-нибудь тоже». И в этих «вот бы» чувствовалось гораздо больше, чем в том о чём люди говорили в курилке, за обедом или по-пути домой. Марк не знал, почему это стало его так трогать — может, потому что сам в последнее время не мог сказать ничего похожего. Не потому, что не хотел, а потому что не знал, кому и как это сказать, и еще он не понимал “зачем?”. Что даст нытьё о несбыточном или о прошлом?
Через неделю после того утра он ехал с коллегой в лифте — просто короткий путь между этажами, дежурная тишина. Девушка рядом, кажется, задумчиво произнесла:
— Иногда думаю, что всё это зря. Хочется хоть раз сделать что-то по-настоящему своё.
Марк не ответил. Он посмотрел на табло лифта, на мигающие цифры — и поймал себя на том, что хочет спросить: что именно ты хочешь сделать? Но не решился. Между ними был офис, структура, контракты, и всё это как будто стояло стеной между вопросом и ответом. Когда двери открылись, она так же, не замечая присутствия постороннего человека, вышла из лифта и двинулась направо по коридору, а он остался с этим несказанным вопросом в голове — и с какой-то неуютной лёгкостью, будто прикоснулся к чему-то слишком личному.
Вечером, уже дома, он открыл ноутбук и машинально пролистал соцсети. Люди писали о кино, еде, спорте, политике — о всём, кроме себя. И вдруг Марк понял: никто не делится мечтой не потому, что у них её нет, а потому что мечта — это слишком уязвимо. Это как выйти к окну и признаться в том, чего ты по-настоящему хочешь, — а за окном сотни глаз, которые могут не понять, посмеяться, пройти мимо. Но, странным образом, именно это осознание не принесло грусти. Наоборот — впервые за долгое время ему стало немного тепло. Потому что если у всех есть несказанное, значит, в этом молчании он не один.
Марк не видит смысла говорить о своих мечтах — попусту сотрясать воздух. Никому не интересно что там там у него на душе, у людей полно своих забот. Есть ли как "правильно и не правильно" поступать в такой ситуации?