ГАРМОНЬ⁠⁠

...А когда идет ливень - это Бог с небес наливает в огромную чашу прозрачную холодную воду. Так говорила моя бабушка. Она была учительницей русского и литературы. Умела говорить красиво.

Да, мы живем на дне чаши. Не на самом дне, но около. На самом дне чаши - озеро.

Всю жизнь, пока я жил на его берегу, озеро пугало и манило меня.

Озеро давало жизнь : беременных женщин увозили на лодке на другой берег и дальше на машине в райцентр рожать и возвращали по озеру с малышом.

Покойников в гробах тоже увозили на лодках. Так быстрее и проще было добраться до кладбища.

Озеро кормило в прямом и переносном смысле. В совхозе разводили рыбу с незапамятных времен.

Иногда озеро становилось враждебным и забирало людей. В основном пьяных. "Будешь пить и озеро проглотит тебя" - часто повторяла бабушка, с укором глядя на какого- нибудь пьянчугу. И я представлял, как озеро в виде огромного водяного человека, раскрыв гигантскую пасть глотает пьяницу...

Но чаще, летом, озеро было для нас, мальчишек гостеприимным миром. Сколько часов, дней, недель и месяцев мы просидели с удочками на его берегах, поросших высокой травой и ивняком! И не сосчитать...

И купались и набирали воды. Ведь это Бог налил прозрачную холодную воду на донышко огромной чашы, внутри которой мы жили...

***

Когда я был маленький, то всегда помнил, что мой дядя играет на гармони. Так хорошо играл! Но очень, очень редко. Впрочем, те считанные разы, когда я слушал его игру, навсегда отложились у меня, нет, не в памяти, это само собой, а в душе.

Тот первый раз, когда я услышал его музыку, я помню так хорошо, что стоит мне закрыть глаза и я могу увидеть и услышать всё.

Даже рисунок облаков на хмуром преддождевом небе. И ветки жасмина на заднем дворе. И скамейку, на которой сидел дед, дядин отец. И самого дядю. И деда. Как сейчас.

Дед долго умолял сына сыграть. А тот отнекивался. Мне было уже лет десять и я понимал, что происходит что-то неприятное и неправильное. Я присутствовал при разговоре двух взрослых людей, один из которых, старик, униженно просил молодого сыграть на гармони. В деревне старших уважали и то, как сын разговаривал с отцом поразило меня.

- Ну, сыграй, Митюша, - попросил старик.

- Вот прилип!

- Сыграй, Митюшк, уважь отца.

- Прилип, черт.

- Эх, ведь нехорошо...- Старик махнул рукой и сделал вид, что сдается и уходит. Но остановился и произнес. - У меня там есть чего...

Он был жалок, в своей дряхлости и немощи, в своих очках, перемотанных изолентой, в своем засаленном берете, в своем глупом лукавстве.

- Есть? - Это интересовало сына. - Так неси.

Он был крупным. Высоким мужиком, в полной силе. Пока еще тяжелая работа и водка не пригнули его к земле, и не обессилили, как отца.

- Несу, Митюша, несу. - И старик, спеша, засеменил к дому. - Сейчас, сейчас.

И вышел с тяжелой гармонью в руках.

- Вот, Митюша!

- Ты чего принес-то?Ты ж водки обещал, а пришел с бандурой. Неси обратно ее, батя. И водки давай.

- Будет водка, будет. Однако, сначала сыграй! - И тут дед стал вдруг тверд и непреклонен. Сначала гармонь. Потом водка.

- Ненавижу! - Сказал Митюша сквозь зубы и взял гармонь в руки.

Нехотя, он закинул ремешок на плечо и, растянув инструмент, прошелся по клавишам, точно разминая руку. А еще через мгновение вдруг, без подготовки, так неожиданно из потрепанного, старого инструмента, из под толстых и, казалось, неуклюжих Митиных пальцев полилась музыка.

И в этой музыке было все. И капли дождя, сливающиеся по листве и в воду. И небо тревожное, серое, с белыми туманными разводами. Мокрая темно-зеленая трава. И тропа, ведущая к воде, и гладкое бездонное озеро, которое прозрачной и холодной водой наполнил сам Бог.

А Митя все играл и взгляд его, затуманенный был, казалось, устремлен туда вдаль, где другим берегом кончается озеро и начинаются холмы, поросшие лесом, и где неизвестное, бесконечное нечто раскинулось на многие и многие километры. Он играл и видел там в дали что-то такое, чего не видели мы, его слушатели...

А отец, старик, стоял поодаль и слушал, боясь шелохнуться. И с каждым звуком, с каждым переливом глаза его влажнели, влажнели...

- Ну и шабаш, - Сказал Митя, и отложил гармонь, не доиграв мелодии.

- До чего хорошо, Митюша. - Ответил дед. - Что не доиграл, жалко...

- Хватит. - Митя все смотрел туда, на другой берег озера. - Неси чекушку.

И отец ушел за водкой. А он, оставшись один, произнес сквозь зубы:

- Ненавижу.

И понятно было, что говорит он обо всем сразу, о гармони, лежащей рядом, о старике отце, и о жизни.

Да, о жизни.

***

Играл дядя Митя редко и мало. Только если отцу уговорами и водкой добиться купить минут десять музыки.

Уже став старше и работая вместе с дядей Митей в совхозе на грузовике, я спросил :

- Отчего не играешь-то дядя Митя? Ведь хорошо же можешь. За такое не грех и деньги брать.

- Ненавижу. - Ответил дядя Митя.

Все раскрылось еще чуть позже. В тот редкий момент, когда я снова услышал, как дядя Митя играет на гармони, бабушка клала мне ужин.

- Ох и хорошо играет!

- Митька-то, да... - Ответила бабушка. - Гестапо не дремлет.

- Что? - Удивился я.

- Отец его. Так мы называли. Гестапо. В клубе гармонью только один Митька мальчишкой занимался, перенимал. Учитель музыки к нам тогда приехал. Не долго пробыл, да сказал, что у Митьки способности. Что ему заниматься надо. Вот Сергеич-то и занялся...

Сергеичем звали отца Мити, того старичка, что теперь уговаривал сына сыграть...

- Так он добрый, Сергеич-то...- Не понимал я. - Почему гестапо?

- Это сейчас добрый, а тогда... Чистое гестапо...

И бабушка рассказала мне, как загорелся Сергеич сделать из сына музыканта. И сам занялся с ним. Возил в район. Брал ноты. Купил инструмент. Тот самый, на каком по сию пору и играет дядя Митя.

В музыке Сергеич ничего не смыслил, но слух имел. И, стоя над сыном, держал в руках половник и если Митя спотыкался, играя упражнение, то бил его в одно и тоже место, в центр затылка.

- Ты ему совсем башку отобьёшь, итак он у нас...- Мать хоть и считала, что отцовская дисциплина важнее всяких сантиментов, но уж больно все это было методично и жестоко.

- Ничего, -отвечал Сергеич. - Музыка гармонично развивает оба полушария человеческого мозга.

Истину эту он прочел на стенде в музыкальной школе райцентра и она ему очень приглянулась.

Поначалу Мите нравилось играть, но очень скоро, под неотступным контролем отца, он перешел к более сложным мелодиям. Перешел быстрее, чем надо. Перешел и потерялся. В той пьесе, что он разучивал, под ударами отцовского половника, он через определенное время знал все. Ноты, темп и ритм, делал точные паузы. Но музыки в этом во всем не было. И отец, не зная, что теперь поделать и чем лупить, растерялся.

- Ну что ты как-то серо-тускло-то? Все точно по нотам?

- Все точно.

- Ну играй еще.

И Митя играл. Так же механически. Без музыки.

- Еще играй!

Митя играл.

- Как пьеса называется?

- Разлилась река. Композитор К...цев.

-Ну, до реки нам далеко пешком. - Сказал Сергеич. - Собирай гармонь. Пошли на озеро.

Он отложил половник и, набросив телогрейку, вышел во двор. За ним вышел и Митя с гармошкой наперевес.

- Пошли.

Они вышли за калитку и спускались к озеру. Заканчивался апрель. Весна, пришедшая в том году рано, чувствовалась везде. Тропинка, в марте ставшая руслом большого ручья, почти высохла. Было солнечно и прохладно. Дул ветерок...

Они пришли на берег озера.

Встали на мостки, где привязывали лодки, но сейчас, когда рыбацкий сезон еще не открылся, стоял на дне, погруженный большей частью в воду, один старый, прогнивший чёлн.

- Вишь, как разлилось?

- Вижу. - Ответил Митя.

- Ну, играй.

На природе, у озера, Митя заиграл еще хуже. Озеро, наше красивое озеро, то самое, которое дождями и ливнями налил сам Бог, то самое, которое на дне чаши, в окружении ив, отражало голубое небо и солнце, не вдохновило Митю, как планировал Сергеич. Наоборот, весенняя красота, бесконечная блестящая гладь озера, шелест ив и солнечные блики на воде как-то плохо подействовали на Митину игру. Он стал спотыкаться.

- Ровнее играй! Не придуривайся!

И Митя старался играть ровнее. Но чем больше он стоял на мостках, тем хуже Митя играл.

В конце концов, он сбился, и прервал пьесу, не доиграв и до половины.

- Ты что? - Отец удивился.

- Не выходит. Может ветер...

- Ветер-то тебе чем помеха? Или это я половник не взял?

Мысль понравилась Сергеичу.

- Ну-ка, играй! - Сказал он и придвинулся к Мите.

Митя заиграл и сбился.

- Снимай боты. Живо.

Митя отложил гармонь и разулся.

- Штаны подверни.

Митя подвернул штаны до колена.

- Ступай в воду.

- Холодно там.

- Холодно. Ну, не половником же мне тебя стучать, люди увидят.

Митя полез в воду. Вода была ледяная. Она сразу как-то сжала ноги и показалась сначала кипятком, а потом льдом.

- Холодно.

- Сыграешь, как следует, - вылезешь. - И Сергеич протянул Мите гармонь. Митя взял гармонь и попытался играть. Но когда он коснулся клавиш, пальцы ног сильно заныли от боли. Митя посмотрел на отца. Тот улыбался.

Митя вдруг почувствовал ненависть. К нему, улыбающемуся. К озеру. К ветру. К небу.

Он заиграл и ни разу не ошибся.

- Лихо! - Обрадовался Сергеич, - вот это разлилась, так разлилась! Вылезай!

Митя вылез и положил гармонь рядом с собой на мостки. Стал тереть ноги. Отец, улыбаясь заговорщицки, сунул руку за пазуху и достал четвертушку.

- На, глотни, музыкант, а то простынешь. Глотнешь, сосуды расширятся, и ноги гудеть перестанут.

Митя протянул руку, взял бутылку и, смело сделав большой глоток, закашлялся.

А через минуту он уже улыбался, натягивая носки и боты.

- Ты не серчай, Митюшк, - сказал отец.- Как иначе-то? Ты бы и не сыграл.

- Не сыграл бы.

- На то и отец. Чтобы, значит, добиться. Понимаешь меня?

- Да.

- Ничего ты не понимаешь... На вот, глотни еще.

И Митя глотнул. Глотнул и Сергеич. Стало тепло.

- Красота, Митька! - Отец смотрел туда, на другой берег.

- Красота. - Отозвался эхом Митя и вдруг протянул руку к гармони.

Выдохнул. Посмотрел туда же, куда глядел отец и заиграл.

И в этой музыке было все. И капли дождя, сливающиеся по листве в воду. И небо тревожное, серое, с белыми туманными разводами. Мокрая темно-зеленая трава. И тропа ведущая к воде, и гладкое бездонное озеро, которое прозрачной и холодной водой наполнил сам Бог.

- Вот утешил, - Сказал Сергеич. - Всегда бы так...

А Митя все играл и играл.

***

Однако больше таких моментов не было. Митя не стал музыкантом. Пока отец был жив, и в силе, играл он тогда лишь, когда выпивал. Работал трактористом. Из отцовского дома свалил сразу, отслужив в армии. И, хотя жили они рядом, он навещал Сергеича лишь за тем, чтобы выпить. И тогда уже согласен был сыграть пьеску-другую. Не больше.

Последний раз, когда он играл много и от души, были поминки Сергеича. Он умер дряхлым беспомощным стариком, незадолго до этого схоронив жену.

Когда посидели за столом и выпив, повспоминали. То спустились к озеру, на мостки. Было лето. На привязи покачивались несколько лодок. Но одна, рядом, как всегда лежала на дне, догнивала.

- Сыграешь? - Кивнул я на гармонь, которую Митя прихватил с собой.

- Сыграю. Любил покойник музыку-то... а я...

Он потянулся к гармони и положил ее себе на колени.

- Что ты?

- А я ненавидел. И его. И гармонь.

И точно оправдываясь, добавил.

- Как бил-то он меня за нее. Как бил. Половником... Эх!

Митя заиграл. Мы молча слушали глядя на озеро.

Как хорошо он играл! Его музыка так подходила к нашим краям. Так сочеталась с ними. И мне хотелось, что бы он ни за что не заканчивал...

А Митя все играл и взгляд его, затуманенный, был, казалось устремлен туда вдаль, где другим берегом кончается озеро и начинаются холмы, поросшие лесом, и где неизвестное, бесконечное нечто раскинулось на многие и многие километры. Он играл и видел там, вдали, что-то такое, чего не видели мы, его слушатели...