Деревня Пана⁠⁠

Нашла один из своих старых-старых рассказов, который написала аж в 2020 году. Он также войдет в цикл моих текстов по игре Седьмой круг (ныне Сомнамбула), я приурочиваю Деревню Пана к одной из книг, которые можно встретить в Городе.
***
Вечерело. Белка, будь он неладен, никогда не любил вечер. Ему куда больше нравилось ранее утро, за которым следовал солнечный день. Разве что без дождя. Никогда в плохую погоду он не высовывался из своего дома, вместо этого сидя в углу и ожидая возвращения Пана с охоты на свиней.

Он всегда приходил в грозу, смурной и озлобленный на весь мир, принося в своих широких руках коренья, мясо, грибы, мох, который приходилось соскребать с подгнивших древесных столов.

Когда Пан приходит, из соседнего дома всегда выползает Береста. Щуплая, цепляющаяся тонкими пальцами за дверные косяки, она улыбается бескровными губами, обнажая оскаленные зубы и бледные десны. Береста готовит, мешая все найденное с холодной дождевой водой в одной кастрюле, выставляя ее на печь.

Отдающее болотом варево пахло смертью и лягушками. Даже жирная свинина в нем разваливалась, превращаясь в склизкое месиво из волокон и костей. Есть это блюдо было сложно. Но и выхода не было. И Белка, зачерпывая ложкой огненное варево, вливал его в себя. До дна. За маму, за папу, за серую сороку, за черную ворону, за…

Пан и Береста всегда едят вместе, забившись в один угол стола. Она — блеклая, невзрачная женщина со светлыми, почти прозрачными волосами. И он — крупный мужчина со внимательными черными глазами и едкой усмешкой.

— А Олуша где? — протянула кухарка, заливая в свое костлявое нутро зеленую, гадкую воду. — Кажется, ее нет уже несколько дней. Неужели ушла торговать, болезная? Или же… Скажи, ты видел ее в своей комнате, Беляк? А Вы, Пан?

— Не видел. Ни у меня, ни у себя, нигде. Вчера таскался вдоль забора до заката. Не нашел ни тела, ни вещей. Останков тоже, — сплюнул в свою опустевшую тарелку Белка, зябко ежась. Сам он был маленьким, юрким парнем лет двадцати с лохматыми рыжими волосами. На его теле едва держалась широкая куртка, застегнутая по самый подбородок.

— А надо бы видеть. Как же она без тебя да без нас? Нет, не видал я Олуши. Небось бродит, чумная душа, деревенских пугает. Если остались еще деревенские… — Пан моргнул черным глазом — и Береста дернулась, плеснув ему еще болотного супа. — Не надо! Не надо… Сыт я. Пока бродил, пока ходил, отыскал себе поесть чего.

— Ну смотрите. Я третий раз не предложу, себе дороже. Кухарка ухмыльнулась, бесновато оглядевшись — и залила в себя все содержимое миски. До дна. За маму, за папу, за серую сороку, за дикую ворону, за…

Скрипнула дверь. Остальные только головы вскинули, а Белка и не повернулся, только устало махнул рукой. Вот и вечер. Вот и он. Чайный собственной персоной. Прогнивший насквозь высокий старик с глубокими морщинами глаз.

— И есть не зовете, — он скользнул к ним, невесомый словно тень, и уселся на колченогий табурет, достав из-за пазухи банку. — Свежий. Будете?

— Небось снова уксусу налил? — учтиво спросила Береста, поморщившись от запаха, когда нежданный гость открутил крышку.

— Да что ты знаешь, молодуха! Чай. С сахаром.

— Ты где сахар-то добыл, старость? — Белка покосился на Пана, что, оперевшись руками о стол, поднялся — и вышел прочь. Его время здесь истекло. Скоро и его кухарка уйдет, забрав с собой и странное варево. Если не выльет его в Чайного.

— Да так… Да так. Так что, будете?

Кислая жидкость перекочевала из банки в стаканы. И откуда только он каждый раз ее приносил? Бывала в доме старика Олуша. И рассказывала, что там ничего нет, кроме старой постели и бесконечного ряда соленых грибов среди потрепанных книг. Но ими он никогда не делился.

Правда, с пару недель назад девушка протащила в дом какой-то одной ей известный томик. И, забившись в угол под столом, начала листать его страницы, рассыпавшиеся от пары прикосновений. Тогда Белка выволок ее за шиворот и заставил показать украденное.

— Молчи! Ты… испортишь! Тогда они точно услышат, ну! — злобно шипя, она вцепилась в свою находку ломкими ногтями, и он выдрал книгу у нее из рук вместе с ними, оставив на кончиках пальцев Олуши голое, скользкое мясо. Совсем как то, свиное.

— Это что еще?

— Чайный тумбу подпирал. Там обряды всякие… Ну их! Не понимаю ни копейки! — девушка вытянулась и, быстро посмотрев по сторонам, выхватила украденное обратно. Сунула Белке под нос кукиш, рыкнув:

— Молчи, Беляк! А то я быстро тебя… на суп!

А потом она сбежала. Ночью, чтобы на покрытой росой траве не отпечатались следы. Перемахнула через хлипкую оградку — и была такова. Белка разве что за ней подобрал пару выпавших страниц — и сунул в печь на растопку. Пропадать так до конца.

И сам остался.

Чайный хлебал суп, что-то рассказывая своим терпким голосом. То ли о полезности уксуса, то ли о том, что деревенские совсем позабыли о приличиях и теперь совсем не выходят на улицы ранними утрами.

— Плоховато мне, сынка, живется! — тоскливо сказал он, но тут же переключился на Бересту, чье лицо так сильно напоминало голый лошадиный череп:

— А ты, молодуха, чем ползать, лучше бы суп понаваристей стряпала. Чтобы с грибом за милую душу пился!

— Окстись, старик. Здесь и без этого жевать нечего. Вчера последние сапоги догрызла. Пановские, чтоб его.

— Да как же? А как узнает?..

— А что он сделает? Гроза кончается всяко раньше, чем он ко мне заглядывает. И славно. По Олуше, болезной девке скучаю. Совсем испортится, пока бродить будет. И придет скелет. И куда нам его, спрашивается?

— А если не придет? — влез Белка, сглотнув вязкую от мха слюну и отпив кислого напитка. Это был чистый уксус, обжигающий тело от горла до желудка. Кажется, недавно заштопанная дыра в животе снова начала подтекать. Пощупав грубые швы, он поморщился, чувствуя слизь на кончиках пальцев. — Если…

— Да все приходят, милок! Куда им…

От утра до утра двадцать с копейкой часов. Вот, все уходят. Уползает Береста, цепляющаяся ногтями за все подряд. Шаль ползает по ее узким плечам, словно сотканная из сотен насекомых. Тараканов, мотыльков, пауков. Иногда кажется, что кухарка состоит из них полностью.

Олуша была не такой. Белка даже не помнил, как она появилась. Точно знал, что Пан здесь был всегда. Про Паночку же приходилось стыдливо молчать. Чайный как-то сболтнул сдуру, что померла она век назад, и с тех пор постарел на столько же лет, превратившись из крепкого мужика в трухлявый пень.

А она была другой. Гнилой, но все же живой. И смотрела так прямо, практически не горбясь. Даже не куталась ни во что. И выходила из дома тогда, когда ей самой этого хотелось. И возвращалась тоже, смурная и тихая.

И чем она там торговала? А черт ее знает. С тех пор, как у Бересты кто-то стянул все ее украшения, торговля пошла на убыль. Тем более что взамен ей так ничего и не дали. И теперь она глухо выла днями в своей избе, перемежая это с сиплым ржанием. И чем не лошадь? Такая же кривая и слабая, словно бы мертвая сорок дней кряду.

Она тоже здесь всегда была. И Чайный всегда был. А что про самого Белку? Он и не знал. Вроде как проснулся как-то под забором, хлюпая кровью, заполз в ближайший дом — и все. И оказался с ними с подачки Пана, конечно же. Тот и подшил, и нашептал что-то страшное на своем наречии, и роль ему дал.

Хранителя, значит, этого места.

Но ведь впускать и выпускать это разные вещи, верно? А возвращения бездушной Олуши он теперь точно не ждал. Не хватало тут еще скелетов, стучащих в двери тонкими, лишенным ногтей пальчиками и уныло зовущими, зябко разевая оскаленный рот:

— Я вернула-ась.

А вот и она.