Альтер. Часть II
Предыдущие главы читать здесь:
Глава 4
-1-
- Хочу сразу вас предупредить, господин барон, - ваша матушка сильно сдала в последнее время. Она заговаривается, почти никого не узнает. – В голосе крепкой монахини с красными загрубевшими руками звучало сочувствие. – Но мы о ней хорошо заботимся. Телесно она не страдает, а за душу сестры Квадриты мы молимся с особым усердием.
Кай Ноланди молча кивнул, вложил в руку монахини тяжело звякнувший кожаный кошель. Та приняла деньги со спокойным достоинством.
- Я одела вашу матушку для прогулки. Но сегодня, мне кажется, слишком холодно для нее. Сестра Квадрита мерзнет даже в трапезной.
Кай снова кивнул:
- Вы правы, сестра. Лучше мы останемся дома… в смысле, под крышей.
- Очень хорошо. Ну, я вас оставляю. Но если что-то понадобится, вам стоит только позвать.
Кай Ноланди постоял, собираясь с силами, а потом толкнул крашеную дверь гостевой кельи. Ненависть к матери со временем переплавилась в равнодушие, но необходимость изображать сыновнюю любовь раздражала до бешенства, поэтому эти свидания давались Каю с большим трудом.
Гостевая келья была крошечной, она едва вмещала грубый деревянный стол со скромной снедью, стул с высокой жесткой спинкой и кресло-каталку на колесиках. В кресле подтаявшим сугробом скособочилась маленькая фигурка, закутанная в теплый шерстяной плащ. Она и в самом деле сдала, подумал Кай Ноланди, брезгливо разглядывая усохшее пожелтевшее лицо бывшей красавицы. Видать, недолго осталось. Черт, как неудачно! Придется придумывать новую легенду для тайных свиданий с герцогом. Впрочем, почему бы скорбящему сыну не навещать могилку любимой матери? Так даже лучше, не нужно будет тратить время на бессмысленные мучительные разговоры: пришел, помолился и свободен. Кай повеселел.
Дремавшая в кресле женщина пошевелилась, открыла глаза. Взгляд ее уперся в большой, богато украшенный нательный крест на груди сына – Кай в свой первый визит в монастырь купил в местной церковной лавке самый дорогой крест и всегда надевал его на свидания с матерью.
- Святой отец, - голос умирающей был слабым, еле слышным. – Святой отец, я хочу исповедаться.
Первым порывом Кая было объяснить матери ее ошибку, но благое намерение так и осталось намерением. Каю внезапно пришло в голову, что исповедь матери, служившей некогда при дворе покойного герцога Лимийского, может быть интересна и ему самому. Кто знает, в какие тайны была посвящена бывшая фрейлина жены герцога, графини Ротамбийской? Греховный соблазн был так велик, что Кай Ноланди не устоял.
-2-
Ей было шестнадцать лет, когда она стала младшей фрейлиной в свите герцогини. Хорошенькая, но без изюминки; бойкая на язык, но малообразованная, Лия Скайла была о себе чрезвычайно высокого мнения. И твердо намеревалась ухватить черта за рога.
Наскоро осмотревшись, она повела решительную, но бестолковую атаку не на кого-нибудь, а на самого Гумбо Упорного, герцога Лимии. Неопытная, наивная, она сама оказалась легкой добычей. В результате чего очень быстро лишилась невинности, получила в подарок дешевый перстенек, и на этом все дело кончилось. Герцогиня всегда снисходительно относилась к проделкам своего мужа; точно так же отнеслась и в этом случае. «Сорвать бутончик», это же так естественно для мужчин! Стоит ли придавать этому значение? Она даже не отослала обескураженную девушку домой, явно не видя в ней достойную соперницу.
Лия болезненно переживала свою неудачу. Разумеется, ей и в голову не приходило стать новой герцогиней Лимийской, настолько-то ее умишка хватало. Но – фавориткой? Любимой фавориткой, с собственным домом, собственным выездом… почему бы и нет? Ведь она так молода, так свежа! Что еще надо старику, чтобы потерять голову от страсти?
Оказалось, много чего! Лукавый взгляд из-под ресниц, капелька духов между грудей, изящный взмах веера… поднимаясь по лестнице, приподнять юбки так, чтобы мелькнула стройная щиколотка в шелковом чулке…
Младшие фрейлины жили в одной длинной унылой комнате, разделенной на закутки соломенными ширмами. Они откровенно и со знанием дела обсуждали между собой разные женские хитрости, способные привлечь мужчину, и притихшая Лия жадно впитывала новую науку. И ругательски ругала себя. Как же глупа она была, оказывается! Какой шанс упустила! Ну ничего, она свое наверстает!
Очень скоро, сначала в шутку, а потом всерьез, ее стали называть «наша недотрога». Она и вправду была образцом благопристойности, не позволяя себе ничего серьезнее легкого кокетства. Манеры и речь ее заметно улучшились. Она даже выучилась читать, хотя один Бог знает, чего ей это стоило! И все это принесло свои плоды: ее начали ставить в пример другим молоденьким фрейлинам. Бравые военные при встрече почтительно срывали шляпы, вместо того, чтобы ущипнуть за ягодицу. И даже герцогиня подарила ей свой старый молитвенник. Не поверила Лие только старшая фрейлина Урсула.
- Таких, как ты, я насквозь вижу, - заявила она как-то девушке один на один. – Вся из себя такая скромница, а сама спишь и видишь, как к нашему герцогу под бочок подкатить. Смотри, девушка, не обожгись опять. Во второй раз, оно покруче будет.
На слова старухи (а кто она в тридцать пять-то лет? конечно, старуха!) Лия не обратила никакого внимания. Она считала себя уже достаточно опытной и умелой, чтобы по всем правилам начать осаду крепости по имени Гумбо Упорный.
Ей было девятнадцать, когда она добилась своего – герцог заметил ее. Да не просто заметил, а увлекся по-настоящему: переселил ее из общей комнаты в отдельный павильон в глубине дворцового парка, подарил прекрасное кружевное белье и свои любимые духи. Герцогиня в это время снова была в тягости, пятая по счету беременность протекала тяжело, так что нет ничего удивительного, что всю свою нерастраченную мужскую силу герцог, холостяк поневоле, отдал своей новой фаворитке. Правда, любовник из герцога вышел совсем не такой, как представлялось Лие: жесткий, неласковый, думающий только о себе и о своих желаниях. Но Лия все равно была счастлива. Одно только огорчало девушку – Гумбо никогда не оставался у нее на ночь. Пришел, сделал свое дело и ушел. А Лия мечтала заснуть в объятиях своего избранника, а утром рука об руку явиться с ним на завтрак. Это мгновенно повысило бы ее статус.
Она шла на разные ухищрения, чтобы выполнить задуманное, благо в теории она была неплохо подкована. Пыталась напоить герцога до поросячьего визга. Изображала пожар страстей. Показательно страдала, когда он уходил. Но Гумбо только посмеивался над ее потугами.
- Ты славная девочка, - как-то сказал он. – Но ты не понимаешь одного – я делаю только то, что хочу. Или что считаю нужным. И еще – я люблю свою жену.
О, да! Это была истинная правда, в чем не раз с горечью убеждалась Лия. Герцог действительно любил жену: очень по-своему, с грубоватой прямолинейностью солдафона, но любил. Оставшись одна, Лия плакала злыми слезами. Ну что, что он в ней нашел? Старая, носатая, чопорная; лишний раз улыбнуться - боже упаси! А ходит, ходит-то как! Словно аршин проглотила! То ли дело она, Лия. И хорошенькая, и веселая, может пошутить, посмеяться. Герцог сам говорил, что ему с ней легко и просто. А что сердится иной раз и обзывает дурой… ну так что с того? Еще неизвестно, как он свою герцогиньку ругает, оставшись с ней наедине!
В конце зимы герцогиня разродилась мертвым мальчиком. Она и сама чуть богу душу не отдала, но как-то выкарабкалась, к огромному разочарованию Лии. Герцог был чернее тучи.
- Врачи сказали, что у герцогини никогда больше не будет детей. А я так хотел наследника… настоящего наследника!
Своего старшего и теперь – увы! – единственного сына, тихого застенчивого Этуана, герцог Лимийский недолюбливал. Какая-то девчонка в штанах! - не раз в сердцах говорил он. Ни храбрости в нем нет, ни упрямства, ни куража. Руки-крюки, меч толком держать не умеет. Дашь ему подзатыльник, для вразумления, а он в слезы. От пустяковой царапины ноет, в походах болеет. Когда казнили разбойников, и вовсе чувств лишился, как беременная баба. И как на такого Лимию оставлять?
В эту ночь герцог впервые остался у Лии. Он был необыкновенно нежен, он целовал ее в губы, он шептал ей разные ласковости. И девушка решилась.
- Я могу родить вам сына, мессир, - скромно потупившись, сказала она. – Одного, двух. Сколько скажете.
Сказала, и сама испугалась: нежный влюбленный Гумбо вдруг исчез, а его место занял герцог Лимийский, жестокий и беспощадный.
- Ты в тягости? – холодно спросил он.
- Нет, - пролепетала Лия. – Но вам стоит только приказать…
Герцог кивнул и глубоко задумался о чем-то. Хороший знак, подумала Лия, никогда не отличавшаяся ни умом, ни душевной чуткостью. И пошла в лобовую атаку.
Бедняжку герцогиню, конечно, жалко. Очень. И мертвого мальчика. Но что делать? Надо жить дальше. Разумеется, церковь позволит развод… должна позволить – бесплодие супруги достаточная причина. А в монастыре герцогине будет очень хорошо, лучше, чем дома. У нас есть очень хорошие, богатые монастыри, она там будет жить, как у Христа за пазухой. А когда мы с вами поженимся…
- Мы? - переспросил герцог. – Мы, значит, с вами? Вот как?
В голове у девушки словно петарда взорвалась, и она потеряла сознание. Когда она очнулась, Гумбо уже не было. Голова раскалывалась, правый глаз заплыл и дергал нарывом, под носом засохла кровь. Лия с трудом поднялась на ноги, подошла к зеркалу и разрыдалась – с таким лицом нечего было и думать, чтобы показаться на люди. Пока спадет опухоль, пока рассосется синяк… Недели две пройдет, не меньше.
Смочив платок холодной водой, девушка приложила его к пострадавшему глазу, забралась в постель и свернулась калачиком, горько переживая несправедливость мира. Ну что она сделала не так, за что заслужила гнев своего несносного возлюбленного? Она же все правильно сказала!
Гумбо нужна новая, молодая жена… ведь все, абсолютно все вокруг разводятся и снова женятся, ничего такого в этом нет. Даже короли, говорят, женились по второму, а то и по третьему разу! А чем Гумбо хуже? Он, конечно, уже старый и некрасивый, от него пахнет костром и лошадьми, но она готова это терпеть.
Ах, какую бы жизнь она вела, став герцогиней! Какие бы приемы устраивала, какие балы! Но дворец она бы переделала. Эти ужасные гобелены с оленями и охотниками… фу, какая гадость! Блестящий голубой атлас гораздо практичней. И смотрится красивше.
Убаюканная мечтами, девушка сама не заметила, как уснула.
Утром в павильон пришла старшая фрейлина.
- Пей, - сказала она, протягивая девушке кружку.
- Что это?
- Не бойся, не отрава, - усмехнулась Урсула. - Хотя ты ее и заслужила… Пей, полегчает.
Морщась, Лия выпила гадостное пойло.
- Как там герцог? - робко спросила она. – Сильно сердится?
Но Урсула ничего не ответила, забрала кружку и ушла.
К полудню у Лии поднялся жар. К тому же ломило поясницу и сильно крутило живот. Трясясь от озноба, девушка снова забралась под одеяло, плача от жалости к себе. Ну за что ей все эти несчастья? И Гумбо тоже хорош! Ладно, она виновата перед ним, наговорила всяких глупостей… но он же мог навестить ее? Хотя бы прислать кого-то? Ей же так плохо! А вдруг она умрет?
Лию тошнило, очень хотелось пить. Но сил, чтобы встать, не было. Лишь к вечеру она смогла выбраться из-под одеяла, чтобы напиться и кое-как умыться. Возвращаясь в кровать, девушка заметила на простыне пятна крови и вяло удивилась: месячные очищения она ждала недели через две. Почему же так рано? Наверное, это от болезни, решила она.
Уже совсем стемнело, когда вновь появилась Урсула. Ни слова не говоря, она подошла к кровати, без церемоний подняла одеяло и удовлетворенно кивнула.
- Ну, что, девушка, полегчала? – издевательски спросила она.
Только сейчас Лия поняла, что за отвар она выпила утром – знаменитая «скидуха», рецепт которой старшая фрейлина держала в строжайшей тайне.
- Но я же не была беременной, - пролепетала она.
Урсула только хмыкнула.
***
Следующие два дня Лия провела в тоске и одиночестве. Ее никто не навещал, только по утрам девушка находила на крыльце павильона корзину с едой – простой, сытной, но невкусной. На третий день дверь распахнулась.
- Вставай, - грубо сказал здоровенный гвардеец. – Одевайся. И морду заштукатурь, смотреть тошно.
Гумбо зовет ее! Гумбо ее простил! Всю тоску и отчаяние как рукой сняло! Лия птичкой порхала по комнате, наряжаясь и прихорашиваясь. К сожалению, никакие белила, никакие румяна не смогли скрыть следы побоев на лице, но если надеть зимний капор с полями длинными, как печная труба… Лицо скрывается за ними, словно на дне глубокого колодца.
- Я готова! – звонким голосом объявила она, выходя на крыльцо.
Гвардеец придирчиво оглядел ее с головы до ног, сплюнул под ноги.
- Сойдет, - хмуро сказал он. И, не оглядываясь, зашагал по песчаной дорожке. Размышляя, обидеться или простить грубияна, Лия поспешила за ним.
На широкой Северной аллее их ждала крытая повозка. Не обращая внимания на спутницу, гвардеец легко запрыгнул внутрь, разобрал вожжи. Лию вдруг охватило беспокойство.
- Что это такое? – дрожащим голосом спросила она. – Где герцог? Я никуда не поеду!
- Поедешь, - спокойно сказал гвардеец, вытягивая из-под сиденья тяжелый кнут.
Глотая слезы, девушка подчинилась.
Ехали долго. Зима уже кончилась, но весна еще не вступила в свои права, копыта лошади чавкали по жидкой грязи. Лия продрогла до костей, не спасал даже тяжелый меховой полог.
Гвардеец покосился на трясущуюся, посиневшую девушку, достал из-за пазухи бутылку, зубами вытащил пробку. Отхлебнул, довольно крякнул, протянул бутылку Лие:
- Глотни. Согреешься.
Крепкое вино огнем разлилось по жилам, хмелем ударило в голову, и Лия задремала, привалившись к своему спутнику.
- Эх, бедолага, - пробурчал тот, поплотнее укутывая девушку пологом.
Остановились уже в сумерках возле какой-то старой покосившейся церквушки на краю безлюдной деревеньки. Там их уже ждали: красномордый бугай в собачьей шубе и беспрестанно шмыгающий носом священник в заплатанной рясе. Морда бугая показалась Лие смутно знакомой: похоже, она пару раз видела его во дворце. Барон… барон Нул… Нол... Да черт с ним.
Грубя скотина, жрущая и пьющая, как не в себя, шумный бесцеремонный хам, воняющий потом и чесноком. И сынки у него такие же… бугаята… Неудивительно, что жена барона померла, тут любая помрет, при таком-то муже!
Барон вперевалочку подошел к возку, по-хозяйски сдернул с головы Лии капор и радостно оскалился, разглядев опухшее лицо девушки.
- Пустая? – требовательно спросил он.
Гвардеец сделал непонятный жест, барон захохотал и легко, как перышко, выдернул девушку из нагретого тепла. Ухватил за шкирку, поволок куда-то.
- Куда? – пискнула растерянная девушка. – Зачем?
- Туда, - объяснил барон, махнув рукой в сторону церквушки. – Затем. Венчаться будем. В жены тебя, стало быть, беру.
И гулко заржал: гы-гы-гы! Только сейчас до Лии дошел кошмарный смысл происходящего.
- Помогите! – пронзительно закричала она, изо всех сил колотя кулачками в жирный бок «жениха». – Спасите!
Но некому было прийти на помощь несчастной: гвардеец отвернулся, священник старательно сморкался, а жители деревни, если они даже были, сидели по домам, не желая мешать благородным господам.
- Не хочешь? – осклабился барон. – Брезгуешь? А, может, оно и ничего? Стерпится – слюбится? А то смотри - вон, болото недалече. Кто искать-то будет? Кому ты нужна?
Через десять минут несчастная жертва опрометчивой любви стала баронессой Ноланди.
- Ну, дельце сладилось. Причем добром, как и обещал, - объявил барон, протягивая ладонь-лопату гвардейцу. – Пожалуйте расплатиться, сударь. И расписочки, расписочки не забудьте.
С непроницаемым лицом гвардеец передал барону долговые расписки, присовокупил не слишком большой кошель с деньгами, хлестнул лошадь и уехал. Священник тоже куда-то делся, так что новобрачные остались вдвоем.
- И за сколько герцог продал меня вам? – кривя губы в презрительной гримасе, спросила новоиспеченная баронесса Ноланди. И сама не поняла, как очутилась в грязи, держась за подбитый глаз, теперь уже правый.
- Дерзкая, - объяснил барон. – Не люблю.
Всю дорогу до родового замка барона проделали молча.
***
Слава богу, требовать присутствия жены на «свадебном пиру» барон не стал, ему и собутыльников хватало. Лия заперлась в спальне, придвинула к двери тяжеленное кресло и села на краешек огромной кровати. В руках она сжимала иззубренный кинжал: кинжал торчал в дубовой двери, и Лия лишь с огромным трудом вытащила его. Сидела, со страхом слушая пьяное веселье внизу, а потом неожиданно уснула.
Барон ввалился к ней под утро, снеся по пути и дверь с засовом, и кресло. Рухнул на девушку всей своей огромной, залитой вином и жиром тушей и вдруг захрапел, источая отвратительную смесь перегара, чеснока и сроду не мытого тела. Еле живая, задыхаясь и с трудом сдерживая рвотные позывы, Лия с огромным трудом выбралась из-под барона. Первым порывом было – бежать, куда глаза глядят. Чем быстрее, тем лучше. Но неожиданно в девушке проснулся здравый смысл, которого ей так не хватало раньше.
Проснувшись в полдень, похмельный барон с удивлением разглядывал юную красавицу с синяками на лице, держащуюся с уверенностью хозяйки дома.
- Кто такая? – прохрипел он. – Вон пошла. И рассолу подай.
- Жена, - хладнокровно ответила Лия, хотя внутри у нее все тряслось от страха.
- Ы? – удивился барон.
- Герцог Лимийский, - напомнила Лия. – Долговые расписки. Деньги.
- А! – просветлел лицом барон и одобрительно рыгнул.
Вечером он с сыновьями отправился на охоту. Потом на войну. Потом праздновал победу. Потом…
Он не слишком докучал молодой жене, особенно, когда узнал, что та в тягости. И вообще, им оказалось не так уж сложно управлять. В ноябре Лия родила сына.
- А обещал, что пустую отдает, - искренне расстроился барон, разглядывая хлипкого, совершенно не похожего на него мальчишку. – Соврал, выходит, герцог-то? С прибылью женка оказалась. Надо с него того… неустойку стребовать.
- Я понесла в первую же нашу ночь, - оскорблено ответила Лия, еще слабая после родов, но уже готовая к новым битвам.
- Хорошенький, - невпопад умилилась повитуха, хлопоча над новорожденными. – Весь в вашу матушку, царствие ей небесное. Тоже худенькая была, черноволосая… и как только умудрилась такого богатыря родить?
Повитуха принимала и самого барона, и его сыновей, так что ее словам можно было верить.
Барон Ноланди долго шевелил губами, морща лоб и загибая пальцы, потом плюнул на арифметику, с которой всегда был не в ладах, и уехал на очередную охоту.
Мальчишки, похожие на женщин, его не интересовали. Даже если эти мальчишки – его сыновья.