Что происходит в ИТ сегодня в РФ и с чего всё началось?⁠⁠3

Изначально статья предназначалась для узкого круга(ИТ), но её высоко оценили и решили выкатить в прод. Если ты айтишник - дочитай до конца, все персонажи узнаваемы. Возможно это позволит тебе взглянуть на найм в ИТ с другой стороны. Если ты просто читатель и не имеешь к ИТ никакого отношения статья сделана в виде рассказа(при этом основана на реальных событиях). Надеюсь понравится. Не забудь поставить плюс если зашло, минус если нет и написать коммент если есть что возразить или дополнить.

Пролог. Свет гаснет

Начнём с самого простого и самого неудобного факта.

Суд, на котором разбирали, кто сломал найм в стране, — действительно был спектаклем. Не в переносном смысле, не как красивая метафора для статьи. В прямом.

Это был формат. Имитация судебного заседания в рамках ИТ-фестиваля. У него был организатор — конференция, которая зарабатывает на мероприятиях для айтишников и HR. Была заявленная механика: пятьдесят представителей нанимающей стороны и пятьдесят кандидатов в одном зале. Были роли, распределённые заранее: подсудимый, адвокат, прокурор, судья, присяжные. Были билеты, трансляция и промокод.

И был финальный элемент конструкции, на который почти никто не обратил внимания:

Судья не выносит приговор. Решение остаётся за залом.

То есть заседание было устроено так, чтобы никогда ничем не закончиться.

Запомните эту деталь. К ней всё и сведётся.

Акт первый. Антон, который понял про ЛОР раньше всех

Место Антона — скамья подсудимых. Центр сцены, свет в лицо.

Антон любит истории. Не «полезный контент», не «пять лайфхаков для резюме» — именно истории. Он может полчаса разбирать, почему в «Аркейне» конфликт не между хорошими и плохими, а между двумя этажами одного города: верхний производит смыслы и прогресс, нижний производит людей, которые верхнему нужны ровно до тех пор, пока не начнут задавать вопросы.

Он объяснит, почему «Ведьмак» не про монстров, а про то, что выбирать всегда приходится между двумя дрянными вариантами, и любой, кто говорит «а я не выбираю», просто ещё не дочитал. Он пересказывает «Зайчиху» так, что к третьему абзацу ты уже не понимаешь, где сказка, а где твой последний перформанс-ревью.

И вот эта любовь к нарративу — самое интересное, что произошло в русском ИТ за последние годы. Потому что Антон первым додумался до простой вещи:

Рынок труда работает не на фактах. Рынок труда работает на лоре.

Резюме — не документ, а синопсис. Собеседование — не проверка знаний, а прослушивание: тебя оценивают по тому, насколько убедительно ты играешь роль. Грейд — не уровень компетенции, а место в сюжетной иерархии. «Джун», «мидл», «сеньор» — это не ваша оценка, а ваши амплуа в офисном спектакле.

Антон построил вокруг этого сообщество. Заун против Пилтовера, волки против системы, «двери заперты — значит, будем входить через заднюю дверь». Людям без опыта продали не навык. Им продали роль: ты не безработный неудачник, ты волк, ты играешь против нечестной системы по её же нечестным правилам.

И дальше случилось главное. Индустрия получила то, чего ей отчаянно не хватало.

Она получила злодея.

До Антона было неудобно: найм ломался, а виноватых не было. Компании просто оптимизируют. Джоб-сайты просто площадка. Эдтехи, продавшие сотням тысяч людей мечту «войти в айти за полгода», просто бизнес. Никто не виноват, всем плохо, писать не о чем.

А тут — человек, который прямо говорит: да, я учу обходить фильтры. Готовый антагонист. С лицом, каналом и цитатами.

И его посадили на скамью. Буквально.

Акт второй. Леся, которая согласилась на роль адвоката

Место Леси — авансцена. Там, где актёр ближе всего к залу.

Она пришла в профессию, когда вакансии клеили на столбах и сокращали слова, чтобы влезть в газетную строку. Она видела джоб-сайты молодыми и дружелюбными — когда те правда хотели, чтобы компания и человек нашли друг друга. И она же видела, как те же самые площадки год за годом делали всё, чтобы компания и человек не встретились: платные поднятия, платные просмотры, платная видимость. Трение стало продуктом.

Её жанр — называть вещи именами вслух. Тарологи, оценивающие резюме. Компания, которая довела кандидата до оффера, заморозила позицию, через месяц выложила ту же вакансию и снова позвала того же человека. Конференция, где спикеры хвастаются, что у них в компаниях нет джунов, — и делают вид, что не понимают, откуда через три года возьмутся мидлы. Консультант, советующий матери-одиночке на пяти работах читать по 55 книг в год.

И вот теперь — ключевой момент всей пьесы.

Двумя годами раньше Леся выпустила про Антона расследование. Она была его публичным обвинителем. А на суде она вышла его адвокатом.

Это не измена позиции. Это осмысленный ход: если судить его одного, то со скамьи подсудимых тихо встанут и выйдут через служебный вход все остальные. Компании, которые режут найм и называют это трансформацией. Эдтехи, продавшие мечту в кредит. Джоб-сайты, монетизирующие отчаяние. Нанимающие менеджеры, не способные собрать интервью так, чтобы его не прошёл человек с выученной легендой. Защищая Антона, она защищала всех, кто вообще оказался на этом рынке.

Всё так. Но давайте посмотрим на это глазами не участника, а кастинг-директора.

Кого лучше всего поставить адвокатом человека, которого вы объявили виновным в поломке найма? Правильно: того, кто громче всех его обвинял. Это сильнейший драматургический ход из возможных. Ни один сценарист не придумает лучше: обвинитель переходит на сторону защиты.

Зал получает поворот. Продажи получают повод. Конфликт получает вторую жизнь.

И совершенно неважно, что Леся при этом говорит правду. Правда прекрасно работает как реплика в пьесе — при условии, что пьесу собирал не ты.

Тут и возникает вопрос, который мало кто задал.

А кто, собственно, решил, что это будет суд?

Акт третий. Нинзя, который стоит сбоку

У Нинзи нет роли в программке.

Он не подсудимый, не адвокат, не прокурор, не судья. Он не входит ни в пятьдесят нанимающих, ни в пятьдесят кандидатов. Его нет ни на сцене, ни в зале.

Он стоит сбоку. У кулисы, где обычно находится тот, кто следит, чтобы всё шло по плану.

У Нинзи есть канал. И у канала есть цифры, которые растут ровно тогда, когда Антон и Леся оказываются по разные стороны рампы. Это его законный бизнес, он в нём хорош, и он на нём зарабатывает: просмотры, реклама, билеты, продукты следом.

Если спросить его прямо — он скажет, что просто снимает. Что он наблюдатель, что конфликт возник сам, что его дело — камера.

Возможно, так и есть.

А возможно, он режиссёр.

Потому что режиссуру в таких историях видно не по человеку, а по следам. Смотрите сами.

Кто-то выбрал формат. Не панельная дискуссия, не круглый стол, не разбор цифр по рынку — а суд. С мантией, скамьёй и присяжными. Суд — это готовая машина по производству напряжения: там по определению есть виновный.

Кто-то распределил роли. Посадил на скамью самого узнаваемого антагониста отрасли. Поставил его защищать женщину, которая его разоблачала. Дал обвинение представителю рекрутерского цеха, чтобы конфликт шёл не между людьми, а между кастами.

Кто-то разделил зал пополам — ровно пятьдесят на пятьдесят, нанимающие против кандидатов, — и этим гарантировал, что в помещении не будет согласия ни по одному вопросу.

Кто-то сделал так, чтобы приговора не было. Судья модерирует, решение за залом, зал разделён надвое. Вердикт не может быть вынесен в принципе. Спор уйдёт из зала таким же незакрытым, каким в него вошёл, — и, значит, останется живым для следующего сезона.

И кто-то выбрал точку съёмки ещё до того, как включили свет.

Ни одно из этих решений не принял ни Антон, ни Леся. Они играли. Хорошо, искренне, с настоящими эмоциями и настоящими аргументами — но играли в чужой постановке.

Вот почему Нинзя стоит сбоку. Сбоку — единственное место, откуда видно и сцену, и зал одновременно. Актёр видит только зал. Зритель видит только сцену. И только человек в кулисе видит, как одно работает на другое.

Заметьте, в чём его сила: он ничего не сломал. Не учил обходить фильтры, не морозил офферы, не поднимал цену за отклик, не увольнял джунов. Он не виноват ни в одной строчке реального кризиса.

Он просто сделал из этого кризиса формат.

И у любого режиссёра есть одна профессиональная особенность, о которой стоит сказать прямо: ему не нужен ответ на вопрос. Ответ закрывает тему, а закрытая тема не собирает зал. Режиссёру нужен вопрос, который можно задавать вечно.

«Кто сломал найм?» — идеальный такой вопрос. Ответить на него окончательно невозможно. Снимать про него можно бесконечно.

Режиссёр он или нет — вопрос открытый. Но постановка была. Кто-то же её поставил.

Интермедия. Так сломан или нет?

Давайте честно, без пафоса.

«Сломан»: тысяча откликов на вакансию, нейровакансии, нейроотклики, нейроинтервью, тесты на 385 вопросов с вопросами про стул, астрология в оценке, пятиэтапные собеседования с бесплатным консалтингом внутри, замороженные офферы, вакансии-призраки для отчётности, «нам нужны только сеньоры» одновременно с «джуны нам не нужны», отсутствие обратной связи как отраслевая норма.

«Не сломан»: вакансии есть. Квалифицированные голодные люди есть. Просто закончился аттракцион 2018–2022, когда рекрутеры бегали за разработчиками по личкам, а оффер можно было получить, зевнув в камеру. Шесть лет люди разучивались искать работу — потому что работа искала их. Правила вернулись к тем, что были всегда: уметь себя показать, иметь связи, держать удар отказов, считать деньги и не отращивать личный МРОТ до размера зарплаты.

Обе версии верные. Обе неполные.

Потому что настоящий ответ звучит скучно — и именно поэтому его почти никто не произносит со сцены:

Найм не сломали. Найм монетизировали.

Сломанная система — это система, которая не работает. А эта работает превосходно. Просто её продукт — не трудоустройство. Её продукт — трение. Каждый лишний отклик, каждый лишний этап, каждая лишняя тревожная ночь кандидата кем-то оплачены и кому-то принесли выручку.

Чем больше боли — тем выше чек.

И заметьте, как красиво тот же принцип работает этажом выше. Сам спор о сломанном найме тоже монетизирован — билетами в зал, где сто человек платят за то, чтобы посмотреть, как двое спорят о причинах их общей боли. Без приговора. С обещанием продолжения.

Финал. Кто на колосниках

Итак, расстановка.

Антон на скамье. Леся у рампы. Прокурор напротив. Судья, который не судит. Сто человек в зале, разделённые пополам. Нинзя сбоку, с камерой и, возможно, с планом.

Все они — внутри здания. Сцена, авансцена, кулиса, партер — это всё один театр. А театр кому-то принадлежит.

В театре есть место, которое зритель не видит никогда. Колосники — решётчатый настил высоко над сценой, откуда управляют декорациями. Оттуда опускают задник, оттуда дают свет, оттуда одним движением меняют эпоху с рассвета на закат. Актёры внизу. Режиссёр сбоку. Зал ещё ниже.

А тот, кто дёргает верёвки, — сверху, в темноте, и на поклон не выходит принципиально.

Что мы про него знаем?

Он заинтересован, чтобы конфликт не заканчивался. Пока обвинение спорит с защитой, никто не смотрит наверх.

Он заинтересован, чтобы вы искали работу долго. Быстрый найм — одна транзакция. Долгий найм — подписка.

Он заинтересован, чтобы вы боялись. Испуганный кандидат покупает курс. Испуганный сотрудник не торгуется о зарплате. Испуганный руководитель покупает инструмент, который «заменит джунов», а через год — консалтинг о том, почему у него не осталось людей, способных вырасти в мидлов.

Он заинтересован, чтобы виноватым считался кто-то один. Желательно с лицом, каналом и скверной репутацией. Идеальный злодей гарантирует, что вопросы никогда не дойдут до бизнес-модели.

И вот вопрос, ради которого всё это писалось.

Кто он?

Тот, кто продал билеты обеим сторонам конфликта и посадил их в один зал?

Джоб-сайт, который берёт деньги с обеих сторон за то, чтобы они друг друга нашли, — и зарабатывает ровно на том, что они не находятся?

Эдтех, продавший в кредит мечту сотням тысяч человек и отгрузивший их на рынок, где их никто не ждал?

Вендор, объясняющий совету директоров, что агенты закроют джунов, — и отдельно продающий обучение тем, кто останется?

Топ-менеджер, который называет сокращение оптимизацией, получает бонус за сэкономленный ФОТ и уходит в другую компанию за полгода до того, как станут видны последствия?

Или — вариант, который никому не нравится — зритель? Тот, кто выбирает драку вместо разбора цифр. Кто досмотрит суд до конца, но не дочитает пост про то, как считать финансовый запас. Кто хочет злодея, потому что злодей понятен, а «структурный сдвиг на рынке труда» непонятен и не приносит облегчения.

Ведь если бы зал перестал покупать билет, постановки бы не было. Режиссёр снял бы что-нибудь другое.

Однозначного имени у меня для вас нет. Возможно, его и не существует — возможно, кукловод не человек, а само устройство рынка, где посреднику выгоднее держать двери закрытыми, чем открыть их.

Но проверить легко. Есть один надёжный способ найти его в темноте:

Посмотрите, кто в этой истории заработал больше всех — и при этом не сказал со сцены ни слова.

Антон сыграл подсудимого. Леся сыграла адвоката. Нинзя стоял сбоку и снимал.

А приговор так и не вынесли. И, кажется, никогда не вынесут — потому что приговор закрывает дело, а закрытое дело больше не продаётся.

Свет в зале. Занавес не опускается — следующая серия уже анонсирована. Где она появится никто не знает...

По итогам комментариев решим как быть дальше. Есть возможность получить подарки от участников истории - 50 лучших комментов что-то получат. Кстати предлагайте что. Мы открыты к диалогу и ещё ничего не решили. Спасибо что дочитали до конца.