Серия «Записки тверского дворника»

«Умелый монах хватает образ непривлекательности везде, где он проявляется: что в живом теле, что в мёртвом теле».

Так учит «Висуддхимагга» — «Путь очищения», трактат монаха Буддхагхоши, написанный на Шри-Ланке в пятом веке. Один из главных текстов тхеравады, почти учебник для практикующих. Практика Асубха — созерцание мёртвого тела на разных стадиях разложения. Монахи ищут для неё кладбища. У меня есть дворы.

По работе дворники убирают трупы. Человеческих у меня пока не случалось, только звериные. Чаще всего — птицы.

Если бы уборка мертвечины была игрой, самый лёгкий уровень — раздавленные и засохшие птицы. Плоская масса, в которой уже не узнать летающее существо — оно теперь больше похоже на закуску к пиву. Просто поддень совком или ударь метлой, чтобы сдвинуть труп, а затем смахни в мешок. Уровень сложности — ноль.

Следующий уровень — растерзанные птицы. Разгрызанные, изглоданные. Здесь остаётся больше признаков прежней жизни: перья, кости, куски мяса. Мешанина из того, что когда-то было существом, которому в детстве завидовал за способность летать. Смотреть на такое уже жалко. Жалкое зрелище.

Не отходя от темы птиц, самый неприятный вариант — целые мёртвые птицы. Почти всегда голуби. Воробьи и чайки как будто запрограммированы умирать где-то в другом месте.

Из всех целых мёртвых голубей запомнил двух.

Первый лежал на асфальте в позе баласаны, позе ребёнка из йоги. Грудью на земле, крылья лежали вдоль тела, а лапы поджались. У птицы нет человеческих плеч, но её плечевой пояс устроен так, что крылья могут сложиться у тела почти как руки. В живом голубе эта конструкция позволяет крылу собираться в компактную форму. В мёртвом она почему-то напоминает человека, который свернулся от холода.

Голова лежала набок, глаза открыты. Смотрели с выражением, которое я прочитал как обречённость: незнание, что будет дальше, потому что дальше уже ничего не будет. Голубь как будто приглашал присоединиться. В нём был магнетизм, мрачная притягательность. Саму птицу не жалко. А зрелище всё равно жалкое.

Второго мёртвого голубя запомнил, наверное, из-за способа уборки. Хваталкой для мусора в те дни ещё не пользовался, крупный мусор собирал руками в перчатках. Сижу с ведром за домом, собираю окурки, бутылки, подложки из-под еды и нахожу голубя — целого, но неподвижного. С полминуты размышлял, как его лучше убрать, и просто взял рукой, положил в ведро. На ощупь по плотности птица напомнила крупную шаурму.

Другой вид трупов — крысы.

Они встречаются не во всех дворах, но если встречаются, то почти всегда уже раздавлены. Вид лопнувшего мохнатого мешочка вызывает не столько жалость, сколько отвращение. Жалость приходит потом, когда думаю: такие же трупы лежат в других дворах. Если их вовремя не убрать, может прийти какой-нибудь ребёнок, и у него возникнут не только мерзкие переживания, но и неудобные вопросы к родителям. Жалко их.

Целые крысы настораживают больше раздавленных. Тронешь такую метлой — и она может ожить. Не потому что притворялась мёртвой, а потому что отравлена и обездвижена, но ещё жива. Это не тот случай, когда грызун вскакивает и мчится грызь лицо обидчика. Крыса лежит будто под наркозом и не знает, что скоро умрёт. Это незнание, если вдуматься, касается всех нас. Очень-преочень жалкое зрелище.

***

В «Висуддхимагге» сказано: как бы ни был отвратителен мертвец, монах, созерцающий его, чувствует не только омерзение, но и радость. Он видит в трупе пользу — напоминание, что однажды и сам освободится от старения и смерти. Автор трактата сравнивает это чувство с облегчением, которое даёт слабительное человеку, измученному болью. Логика такая: чем отвратительнее образ смерти, тем крепче вырабатывается терпимость к собственному увяданию.

***

Когда встретил мёртвого котёнка, несколько минут отказывался в это верить. Он лежал на дороге внутри двора — пыльно-серый, почти под цвет асфальта. Крошечный, без единой царапины, серенький с белыми полосками. Глаза прикрыты не до конца, из щёлочек ничего не смотрит. Рот приоткрыт, словно малыш раззевался и уснул.

Осмотрел его. Животик не вздымался и не опускался. Никакого дыхания. Решил аккуратно проверить, жив ли котёнок, с помощью метлы. Легонько дотронулся до него. Никакой реакции. Тогда черенком чуть тронул его лапку. Реакция была такая, словно дотронулся до деревяшки. Когда попытался подвинуть голову малютки, сдвинулась не голова, а всё тело целиком — как будто парализованное или каменное. Rigor Mortis.

Дворник, который подошёл к котёнку, и дворник, который сейчас стоял над ним, — два разных человека. Первый двигался и дышал ровно, в нём было самообладание. Второй уронил метлу, задёргал головой, будто отворачивался от чего-то мерзкого, и зашептал: нет, нет. Отошёл в сторону — лишь бы не видеть смерть.

Убрать сразу духу не хватило. Пошёл в подсобку за мешком, а по дороге спорил сам с собой. Зря оставил его там одного. А если он жив? Может, это какая-то форма сонного паралича? Надо убрать. Надо найти телефон ветеринарной службы, пусть скажут, что делать. Может и мешок не нужен. И зачем вообще мусорный мешок, надо было найти тканевый. А если мёртв — как его вообще хоронить? Почему это должен делать я? Это не мусор. А что тогда? Не хочу. Не хочу.

Вернулся туда, где нашёл котёнка. Его там уже не было.

Вместо него на асфальте лежало что-то почти того же цвета — серенькое, в полосочку, но теперь с красным. Плоское. И треснутое.То утро хотелось забыть как можно скорее. Но память работает наоборот: то, что мы хотим сохранить навсегда, стирается быстрее того, что предпочли бы не помнить никогда. Понимал, что солнце не скоро вдохнёт в сердце нежное пламя, и пошёл в интернет искать способы терапии. Нашёл рекомендации, как справиться с шокирующим воспоминанием.

Самый простой способ — вести дневник. Выписывал случившееся пять раз с перерывом в неделю, и к пятому разу писать стало чуть легче. Но всё равно картинка — то, что увидел на дороге, когда вернулся с мусорным мешком, — часто вспыхивала перед глазами в самые неподходящие моменты: в общении с близкими, когда вёл лекции или уроки, даже под штангой в спортзале. В эти моменты меня переполняли отвращение и страх.

Второй способ — записать травму максимально подробно, буквально нарисовать словами, а потом написанное сжечь. Красивый ритуал. Не помню, чтобы он мне сильно помог.

Совсем уж изысканный способ — использовать писательство как терапию и сочинить рассказ о том, что произошло. Написал несколько заметок в стол про этого котёнка. В одной рассказчиком стал он сам — придумал ему целую жизнь, которая заканчивается на той самой дороге. В другой занял точку зрения того, кто его переехал, и заставил этого человека мучиться до конца своих дней — хотя, если вспомнить цвет зверька, скорее всего его просто не заметили в предрассветной темноте.

Есть и четвёртый способ — рефрейминг, обесценивание травмы через язык. С котёнком это выглядело так:

Что такое тело котёнка? Груда из двух с лишним сотен костей, собранных на суставах, стянутых сухожилиями, облепленных кусками плоти, укутанных тонкой внутренней кожей и мягкой шерстью сверху. С отверстиями то тут, то там, из которых вечно что-то капает и сочится, как из треснувшей плошки с молоком. Обжитое блохами и клещами. Пристанище для болезней. Из девяти отверстий постоянно что-то выделяется, будто из хронического нарыва: оба глаза и оба уха точат слизь и серу, из носа сочится влага, изо рта — слюна и остатки еды, из нижних отверстий — моча и кал, из пор кожи — сало и пот вперемешку с вылезшей шерстью. Мухи кружат над ним, привлечённые запахом корма. Если не вылизывать лапы, не умывать морду, не чистить уши, не расчёсывать колтуны — самый ухоженный домашний котёнок за пару недель станет неотличим от бездомного дикаря. Люди не видят истинной природы этого комка мяса, шерсти и костей. Привязываются к нему, как к чему-то вечному и прекрасному. Плачут, когда он стареет, болеет и наконец умирает, показывая свою истинную, всегда бывшую при нём непривлекательность. Говоря о людях, включаю сюда и себя.

В любом случае прошло уже достаточно времени, чтобы говорить об этом с лёгкостью.

Много позже того случая с котёнком произошло ещё одно необычное столкновение с трупом. Одной весной снег растаял буквально за неделю у одного из домов с солнечной стороны. Но это была сторона за домом, поэтому добрался до неё не сразу — сначала убирал оттаявший мусор в клумбах у подъездов и на контейнерной площадке. Это заняло пару недель. Так что не могу сказать точно, когда за домом появился трупик летучей мыши.

Нашёл его примерно в двадцати сантиметрах от окошка в подвал дома. Совсем крохотное существо — тельце длиной с ладонь ребёнка, чёрное, будто обугленное, с перепончатыми крыльями-зонтиками, распластанными по асфальту. Мордочка зверька смотрела вверх, крошечные уши торчали, как у гремлина из старого фильма. Мышь лежала тощая, но не иссохшаяся — в трупике копошились личинки.

В лучах рассветного солнца это диковинное существо меня не испугало, а скорее успокоило. Смотреть на такую смерть, безобразную по форме, было спокойно, и время как будто замедлилось. Ещё одно жалкое зрелище. Но жалость на этот раз была другого сорта — сожаление о том, что неизбежно для всех нас.

Один немецкий философ писал о «возвышенном» — переживании, которое человек испытывает, сталкиваясь с чем-то, что его бесконечно превосходит. Похожее чувство накрывает, когда смотришь на океан, уходящий за горизонт, на звёздное небо, на снимки телескопа «Хаббл». Смысл в том, что такие моменты обнажают в человеке его ничтожность рядом с чем-то по-настоящему великим — тем, что имеет право называться вечным или бесконечным.

Смерть, судя по всему, тоже годится на эту роль.

Когда впервые открыл дверь дворницкой подсобки в октябре 2023-го, меня встретил скудный арсенал, достойный фильма Балабанова. Но тогда он показался нормальным, потому что не с чем было сравнить.

Почти всё помещение занимала относительно новая садовая тачка. В углу лежали мешки с песком, который давно превратился в камень. Рядом стояли ржавые совковые лопаты, несколько почерневших от времени черенков, метла со стёртой почти до основания щетиной и едва читаемым названием управляющей компании. Для зимы было две пластиковые лопаты: одна уже с трещинами, обе со сточенными краями. Ещё перчатки и мешки для мусора, которые повелели экономить — так и сказала женщина, что меня нанимала: жильцы жалуются, когда деньги уходят на расходники.

Сначала выгребал мусор из урн руками в перчатках. Быстро понял, что после нескольких часов такой работы руки потом ещё долго воняют мусором, сколько их ни мой. Тогда начал выворачивать мешки из урн в общий пакет, а потом вставлять их обратно. Через несколько циклов верх мешка, обнимающий урну, покрывался грязью, слизью и запахами. Так выглядела экономия вживую. Перчатки несколько раз забирал домой и стирал, чтобы продлить им жизнь.

Вообще ничего у руководства не просил. Не потому, что всё устраивало. Просто не понимал, как просить и что просить, да и вообще можно ли. Впервые задумался об этом зимой, когда обычные перчатки перестали спасать руки от мороза. К тому моменту уже месяц выпрашивал песок для гололёда. Напоминал снова и снова, ждал, опять напоминал. Менеджер игнорировала мои просьбы, люди на дорожках падали, а я бегал с напоминаниями, пока не отбил себе всю охоту общаться с начальством.

О каких перчатках вообще могла идти речь? Работал в чём было: старая одежда вместо спецовки, обычные ботинки вместо рабочих — сносил две пары за сезон. Сам докупал мешки, сам сыпал пищевую соль вместо песка, когда прижимало срочно, а в разгар зимы всё-таки купил себе нормальный тёплый комбинезон и ботинки.

Весной, через полгода после начала работы, менеджера, с которым имел дело, уволили. Отчасти из-за меня: время отклика на проблемы жильцов растягивалось так, что люди скользили и падали на неподсыпанных дорожках. После этого со мной поговорили нормально и попросили сообщать, когда что-то нужно из инвентаря. Стало легче. Мне повезло — я проскочил этот этап. Многие коллеги застревают в нём и никакой поддержки не получают.

Знакомый дворник с Урала купил себе снегоуборочную машину за собственные деньги. Сам её обслуживает, сам ремонтирует. Другой дворник, на юге России, убирает территорию вокруг торгового центра. Урны там приходится очищать каждый час. Чтобы не бегать постоянно с мешками, он сам купил большой мусорный бак на колёсиках.

Это ещё хорошие истории. Хуже, когда человек вообще перестаёт ждать перемен.По Твери часто вижу дворников, которые работают без тележек. Просто идут с одним мешком. Много в него не положишь: становится тяжело, да и острые банки или стекло быстро его рвут. Нет ничего обиднее, чем собрать полный мешок мусора и увидеть, как его содержимое снова оказывается на земле.

Часто встречаются метлы, у которых щетина с проплешинами, иногда вообще обычные веники. Вместо совков с длинной ручкой — обычные кухонные совочки. Вместо мусорных баков — старые вёдра из-под краски. А иногда и вовсе ничего – тогда песок, пыль, веточки и листья сметают в кучу и кидают в кусты лопатой.И ведь многие справляются. Опыт, сноровка, привычка творят чудеса. Но это чудеса вопреки, а не благодаря. Кажется, что эти дворники пришли не из ЖКХ, а со страниц "Дороги" Кормака Маккарти.

Месяц назад ездил в Краснодар по рабочим делам и побывал в мастерской команды EWA — они разрабатывают и тестируют инвентарь для уборки улиц. Моя задача была простая: перепробовать всё, что они собрали, и оценить. На второй день, во время съёмок, мы пересеклись с семейной парой дворников. Мужчина запомнился больше всего.

Компания, где он работает, готова снабжать его нормальным инвентарём — но он сам не делает шаг навстречу. На любую новинку смотрит со скепсисом заранее, не пробуя, и мгновенно находит недостатки, которые перевешивают все плюсы.

Зато мужичок сам, из саморезов, гаек, скотча и проволоки, мастерит собственные конструкции. У него есть штука вроде теннисной ракетки без сетки: в неё вставлен мусорный мешок на зажимах — подобие переносного бака. Идея рабочая. Исполнение из скотча и проволоки, выглядит как реквизит со съёмочной площадки Безумного Макса.

Дополняют картину щипцы для мусора, переделанные из деревянных прищепок для белья, укреплённых металлическими вставками и обмотанных коричневым скотчем. Вместо тележки — детская коляска, куда он грузит инвентарь. Для полноты картины не хватало только щелкунов с головой, разорванных кордицепсом.

Когда мы подошли поговорить, дворник категорически отказался даже попробовать новый инструмент. Прекрасно его понимаю.

Мы неохотно расстаёмся с тем, во что вложили своё время, силы и изобретательность. Если ты годами сам чинил инструмент, переделывал его, приспосабливал под себя, он становится частью тебя. Отказаться от него психологически почти так же сложно, как признать, что всё это было зря. Это благородная для обороны мысль, хотя и похоже на более низкую: не жили хорошо, так и нечего начинать. Когда-то я рассуждал почти так же.

После презентации книги "Записки тверского дворника" один знакомый рассказал, что каждый год помогает убирать территорию после музыкального фестиваля. Волонтёры работают только руками: мешки и перчатки, никаких щипцов или хваталок. Он был уверен, что так быстрее. Увидел мусор, присел, собрал всё сразу и пошёл дальше. Со щипцами каждую бутылку берёшь по отдельности, амплитуда больше, времени уходит больше.

Похожей логикой оправдывал отсутствие щипцов у себя примерно полтора года. Казалось, что руками не только быстрее, но и полезнее для здоровья — нагибаться и разгибаться вроде укрепляет спину.

Только поздней весной в первый год уборки один из подписчиков настоял, что я делаю глупость, и прислал мне щипцы по почте. С тех пор я перестал нагибаться за мусором вообще, даже урны чищу хваталкой. И, по ощущениям, у профессии, которую выбрал, словно статус подрос — просто потому что теперь перестал горбатиться лишний раз.

У ребят из Краснодара есть идея собрать весь инвентарь, которым дворники пользовались раньше или пользуются сейчас, и открыть музей дворника. Люди приходили бы туда смотреть, ужасаться и удивляться, чем раньше убирали улицы. Пока музей существует только в виде телеграм-канала, но экспонатов там уже хватит на пару экранизаций Fallout.

Гуляя по Твери, всё реже меня занимает мусор, и всё чаще, чем его убирают. Иногда задумываюсь: передо мной человек, которому не дали возможности облегчить свой труд, или человек, который однажды перестал верить, что лёгкость вообще возможна?

Инструмент изнашивается. Метла стирается. Перчатки рвутся. Обувь разваливается. Но вместе с ними незаметно изнашивается и представление о том, какой вообще может быть работа дворника. Если годами не обновлять технологии, деградирует не только инвентарь. Деградирует сама профессия. И самое печальное, что многие настолько привыкают к этому состоянию, что начинают защищать его как единственно правильное.

За последний месяц со мной заговорили во время работы: свошник, кавказец, местный пьяный сантехник и двое захмелевших гуляк, назвавшихся не местными. Каждый из разговоров занял не больше трёх минут, но вместе это всяко больше, чем всё то общение, что было у меня за прошлые годы уборки.

А ведь начиналось всё совсем иначе.

В самые первые месяцы, когда только начал убирать дворы, хотел выставить себя приветливым и доброжелательным дворником. Романтизировал своё будущее: видел себя весёлым, находчивым, местной достопримечательностью и образцом открытости к людям. Думал выходить на работу, когда потеплеет, в сомбреро и репетировал на жителях приветствие: «Ола, сеньор!» и «Ола, сеньора!».

Уборку начинал в пять утра и заканчивал в восемь, когда улицы наполнялись людьми: родители тащили детей в садик, школьники плелись на уроки, взрослые спешили на работу. Однажды женщина остановилась и похвалила мои старания. Ещё регулярно подходил мальчишка-школьник — пожать руку и поздороваться. Запоминал его имя и берёг в памяти, но потом мы перестали пересекаться, и имя стёрлось.

Ещё запомнился один тёплый осенний день. Ко мне подошёл мужчина, внимательно посмотрел на ирокез и спросил:

— А зачем вам такая причёска?

Вопрос прозвучал без насмешки, скорее с искренним любопытством.

Не хотел пускаться в длинные объяснения и ответил коротко:

— Так выражаю сочувствие анархистам.

Он на секунду задумался, потом улыбнулся и сказал:

— Ну, удачи в борьбе... с мусором.

Общение начало терять краски первой же зимой. Тогда впервые столкнулся с критикой. Однажды ночью выпал такой снегопад, что к девяти утра я всё ещё разгребал дворы. Именно в это время из подъездов начинают выходить бабушки — кто в магазин, кто в аптеку, кто просто пройтись.

Одна из них остановилась возле меня:

— Почему дорожку к моему подъезду не почистил?

По неопытности сразу бросился объясняться. Сказал, что снега выпало слишком много, просто ещё не успел дойти до её подъезда, но обязательно всё уберу.

Она ушла.

Через несколько дней примерно то же самое сказала другая бабушка. Потом третья. Отличались только номера подъездов.

После первых двух раз объясняться уже не хотелось. Просто кивал:

— Да, сейчас сделаю.

Той же зимой прилетело ещё с другой стороны. Уборщица отчитала меня за то, что посыпаю дорожки песком слишком близко к подъездам. Жильцы, мол, заносят песок на обуви внутрь, а ей потом всё это мыть.

Не посыпать тоже нельзя. Коммунальная инспекция за такое по голове не погладит. Тогда понял, что в этой работе очень легко оказаться виноватым сразу перед всеми. Не расчистил вовремя — плохо. Посыпал песком — плохо. Не посыпал — ещё хуже.

В тот период во время уборки начал взглядом не только мусор выискивать, но и жителей. Если видел, что кто-то идёт, прятал взгляд, а ещё лучше — уходил с пути этого человека куда-нибудь подальше, словно что-то вспомнил очень важное или заметил мусор, который срочно нужно убрать. Возможно, меня кто-то и отвлекал, но не слышал, потому что работал в наушниках.

Однажды наушники всё-таки подвели. После сильного снегопада убирался почти до полудня. Затычки разрядились, и второй двор пришлось заканчивать в тишине. Женщина, проходившая мимо, остановилась:

— Что ж вы так поздно убираетесь?

Даже не нашёлся, что ответить, лишь пожал плечами.

Весной один жилец специально вышел в выходной, чтобы выяснить, почему я убираю в одном месте и игнорирую другое — мусор у соседнего подъезда, скованный льдом. Тот мусор подтаял ровно настолько, чтобы вызывать отвращение, и недостаточно, чтобы его можно было отскрести. Мужчина настойчиво твердил, что нужно всё убрать, что ничего не поделаешь – такая работа, и что нужно стараться. С каждой его репликой всё крепче сжимал черенок метлы, но в итоге процедил сквозь зубы:

— Да, хорошо, уберусь.

Той же весной в другом дворе сквозь аудиокнигу в наушниках услышал крик с балкона. Сделал вид, что не слышал, и вроде пронесло. Но через 10 минут житель всё же нашёл меня и попросил убрать листья с клумбы под его окнами — он там собирался высаживать цветы. Председатель ТСЖ сказала, что клумбы убирать не нужно, потому что ими занимаются сами жильцы. Но у дядьки был аргумент:

— Ты когда снег с дороги раскидывал, мне листьев на клумбу накидал. Убери, хорошо?

Не стал с ним спорить. Дело-то минутное, особенно когда трудишься заряженный злостью.

Прятать взгляд, уходить от жильцов или игнорировать их — всё это перестало работать. Новое решение оказалось простым: выходить ещё раньше и заканчивать уборку в 6:00 утра, чтобы ни с кем не пересекаться.

Сработало. На полтора года обрубил последнюю нить, связывавшую меня с жильцами. Остались только пара человек, уходивших на работу затемно — с ними просто здоровался, иногда кивком.

Всё изменилось, когда взял третий двор в уборку. Новая территория требовала времени, и заканчивал уборку я около семи утра. Как раз в это время выходила одна из жительниц и кричала на меня, что я плохо убираюсь. Молча соглашался и кивал, на что она вопрошала:

— Дурачок, что ли?

Когда увольнялся из того двора, нанимательница спросила, что пошло не так. Рассказал ей про эту жительницу, и та с пониманием вздохнула:

— Ну да, такие у нас жильцы...

Без третьего двора снова воцарилось спокойствие — улицы в четыре утра утешали безлюдностью. Но через год вернулся в тот же третий двор — нужны были деньги. Сразу решил, что выходить нужно ещё раньше: в три или 3:30, чтобы ни с кем не видеться. В первый месяц стратегия работала, но на второй месяц дала сбой.

В один из дней я встретил ветерана СВО. Он стоял посреди двора неподвижно, будто забыв, зачем вышел. Я покатил тележку к дальнему подъезду, чтобы начать уборку оттуда. Когда поравнялся с ним, он повернул голову, снял очки-авиаторы и хрипло сказал:

— Стой!

Сделал вид, что не слышу его, и продолжил идти.

— Эй, слышишь, стой! — крикнул он, поворачиваясь и трогаясь с места с явной хромотой.

Решил, что он не в том здравии, чтобы догонять, но недооценил его упорство. Пока шёл к подъезду, пару раз обернулся. Он оказался тощим, короткостриженым, в бомбере болотного цвета, спортивных штанах и кроссовках. Хромота не мешала ему двигаться в мою сторону.

У дальнего подъезда поставил тележку, присел с ведёрком и начал изображать труд. На всякий случай наушники вынул и убрал. Тут он подошёл.

— Встань, — сказал он и указал на мой ирокез, тоннели и пирсинг. — Это что?

Тогда прикинулся глухонемым и ответил жестами. Жесты выучил много лет назад, когда мы с девушкой смотрели фильм «Тихое место». Тогда запомнил, как герой фильма показывал дочери: Указательный палец в грудь — «я», руки скрещены на груди — «люблю», палец вперёд — «тебя». Второй жест — два медленных круга в воздухе и снова руки крестом – «Я всегда любил тебя». Это единственное, что знаю на языке глухонемых.

Именно это и показал пьяному мужику.

Он продолжал:

— Убери это.

— Я люблю тебя! — отвечаю ему жестами.

— Ты кто такой?

— Я всегда любил тебя.

Он схватил руками невидимый автомат.

— Я воевал! Этими руками патроны нюхал! — поднёс ладони к носу.

— Я люблю тебя.

— Документы есть?

Уставился ему в рот, как будто внимаю.

— До-ку-мен-ты, — повторил он, и в его глазах мелькнуло тупое непонимание.

— Я таких, как ты, не люблю! — честно сообщил мужик.

— Я всегда любил тебя...

Снова пауза. Ещё раз признался ему в безответной любви жестом. Показал на себя, на ирокез, тоннели, пирсинг и оттопырил большой палец, мол, всё путём.

Он закивал.

— Убери, — сказал, но уже тише.

— Я всегда любил тебя.

Тогда протянул ему руку. Он пожал её — кисть у него была раздутая, плотная, как созревший плод.

— Ещё раз увижу — убью, — сказал он на прощание.

Лучшая реклама для книги, что и говорить.

Примерно в те же дни встретил кавказца лет сорока. Трезвый дядька, с уважением и улыбкой, решил расспросить меня про пирсинг. Про тоннели, кольцо в крыле носа и два украшения под губой. Он расспрашивал, больно ли это и зачем оно надо. Потом рассказал, что у них на Кавказе часто держат скот, и у его быка, самого здоровенного в регионе, было кольцо в носу — за него дёргали, чтобы усмирить животное. Это было слабым местом у «бестолкового монстра».

Потом вспомнил драку в местном клубе Sunrise, где один парень схватил соперника за проколотый язык. Кавказец показал захват пальцами: язык каким-то образом оказывался между полусжатыми средним и указательным пальцами. Под конец дядька пожелал мне беречь себя, не ввязываться в драки и пожал руку.

Через пару дней в одном из дворов увидел пьяницу, мимо которого нельзя было проскользнуть. Попытался пройти, склонив голову, но он заметил меня и двинулся навстречу. «О-о-о! Ну ты как всегда!» – поприветствовал меня гуляка. Узнал его — года два назад он назвал меня «собратом по несчастью». Оказалось, он работает в этом же дворе сантехником. Он попросил у меня 25 рублей. Извинился и сказал, что у меня нету.

Ещё одна встреча всё в тот же период. Убирался в небольшом дворике, когда с дороги завернули двое нетрезвых мужчин. Они остановили меня криками: «Эй, стой!», назвали братишкой и спросили, где купить алкоголь. Было около семи утра, так что в магазинах никак, а рюмочные в районе все позакрывали. Отослал их к торговому центру, где часто тусуются бомжи. Сказал, что там вот-вот должен появиться дядька с забинтованной ногой — он точно знает, где достать.

И последний случай, самый странный, произошёл на днях.

Заканчивал уборку в том самом третьем дворе и слушал аудиокнигу. В финале рассказа молодой человек, превратившийся в паразита, умер, и смерть принесла облегчение его близким. В эти строки прорвался женский голос с улицы: «Молодой человек, скажите, пожалуйста...».

Дальше прозвучала сама суть обращения, главный тезис, мотив, пробудивший утреннюю волю кричащей. Но это и дальнейшие фразы я не расслышал увлечённый финалом аудиокниги. Сквозь аудиокнигу прорывалось: «Да почему же вы не отвечаете?... У вас...».

Я не остановился, не оглянулся, а только продолжил мести улицу. Плотный аудиопоток из обрывочных реплик незнакомки и гипнотического чтения Сергея Чонишвили длился минуту. Когда книга закончилась, образовалась пауза, и я отчётливо услышал: «Да что за человек?! Не человек, а хамло еб...» — Бах! — окончание фразы утонуло в грохоте захлопывающегося окна. Тут же в уши обрушились гитарные аккорды бойкой песни на немецком о докторе филологии, открывшем новую букву, которая звучит как пердёж.

В конце уборки вспомнил интернет мем: на картинке пассажир самолёта отворачивается от окна и закрывает глаза рукой, лишь бы не видеть монстра за стеклом. Сверху надпись: «Может, если не обращать на это внимание, оно исчезнет».

Когда шёл обратно домой, думал, что может стоит купить большие наушники вместо затычек. Они как бы будут сообщать: этот человек не слышит и не надо с ним разговаривать.

Впрочем, даже не обязательно наушники покупать. Можно купить муляж по типу строительных шумоподавителей, это даже дешевле будет. Почти тот же карнавал, что с сомбреро, только цель другая. Как же всё переменилось – обсуждал это с собой вслух, подходя к дому.

Книгу можно купить в Твери, в центре современной культуры РЕЛЬСЫ и в букинисте ЧТО ДЕЛАТЬ?

Часть тиража привезу на встречу с читателями 22 июля, где будем обсуждать книгу. Ещё одну партию возьму на вторую презентацию в Горьковской библиотеке в конце месяца – скоро будет анонс. Затем ещё немного — на фестиваль «Игла» от ACID PRO.

Хочу за июль и август распродать весь первый тираж в Твери, а на вырученные деньги сразу заказать ещё сто экземпляров и уже отправить книгу в другие города России.

Теперь о самой презентации.Немного цифр:

38 — столько людей пришли на презентацию. Полный малый зал в РЕЛЬСАХ.

3 – коробки книг привёз с собой.

2 – коробки увёз обратно.

21 – книгу купили после презентации презентации.

800 – цена книги на презентации.

2 – часа мы разговаривали. Большую часть времени заняли вопросы, и их оказалось не меньше двадцати.

1700 – за эту сумму ушла картина из окурков, которую выставил на аукцион. За неё боролись пять человек, было забавно.

Вопросы звучали настолько живые, что каждый тянет на отдельную заметку. Один предвидел заранее — про творческие планы — и в ответ показал тизер документального фильма о тверском панк-роке.

С ним слегка налажал: толком не объяснил, о чём фильм и кто в нём участвует, а зал собрался не тот, что варится в теме тверского панка. Но, с другой стороны, тизер и должен только дразнить. Выложу его отдельно в интернет в ближайшее время — пусть те, кто знает историю тверского панка, сами гадают, о чём будет фильм и кто в нём мелькнёт.

Презентация меня не зарядила, а скорее опустошила — устал ещё в процессе и до сих пор не окуклился. Делать выводы в таком состоянии — гиблое дело. Сейчас мне кажется, что презентация больше похожа не на финиш, а на посадку семени. Самое важное начинается уже после того, как оно оказалось в земле. Теперь его нужно поливать размышлениями, наблюдать, что из него прорастёт, и не мешать росту

.Возможно, через много лет вспомню 10 июля 2026 года как один из самых важных дней своей жизни. А возможно, нет. Пока вместо торжественного чувства внутри поселились неловкость с растерянностю.

Опишу это состояние через маскарад.

Представьте человека, который впервые решился прийти на бал-маскарад. Костюм собрал, срамоту прикрыл, достоинство выставил, танец выучил — а всё равно что-то не то. Ни твёрдости в движениях, ни лёгкости, ни раскрепощения — только вопросы крутятся в голове:

– Не выставил ли я себя смешным?
– Не напортачил ли?
– Стоило ли вообще ввязываться в эту авантюру или я просто создал вокруг себя лишнюю суету?

Хотя, возможно, дело только в усталости — на её фоне любой новый опыт легко покажется чужим и постыдным. Если сравнить эти переживания с мусором, что неизбежно копится после праздника, то моя работа — прибраться в ближайшие дни и оставить это событие в своей истории чистым, как двор после уборки.

Полтора года назад написал заметку о ботинках. Коротко: обратился к управдому, попросил рабочую обувь — управдом развёл руками и отказал.Тогда один подписчик прочитал заметку, взял и прислал мне почтой новые рабочие боты.

В другом доме узнали про эту историю — и удивились. Там другая управляющая компания и они запросто бы заказали рабочую обувь, если бы попросил. Я же просто решил, что раз в одном доме мимо, то и во втором просить нечего.

С тех пор спрашиваю инвентарь и мне его заказывают. Плюс жильцы однажды купили мне новую лопату, а ещё друзья из Краснодара прислали инструментов столько, что хватит на бригаду дворников.

Но не всем дворникам повезло так устроиться. В ответ на заметку про ботинки мне прислали историю, которой не могу не поделиться. Написала женщина-дворник из Железногорска Курской области. Прочитал — и понял, что моя жалоба на её фоне звучала как каприз.

Передаю её историю слово в слово, только причесал текст, чтобы читался легче — суть и злость оставил как есть:

***

Я живу и работаю в Железногорске, Курская область, в той же сфере, что вы описываете. Работаю дворником и мою подъезды в местной управляющей компании — назову её Укашка.

Форму нам не выдают. Обувь нахожу на мусорных контейнерах или получаю от жильцов, если те отдают ношеное. Одежду тоже беру свою или с мусорки. Компания выдаёт только оранжевую жилетку — без опознавательных знаков, без названия организации. Жилетка нужна для одного: чтобы было понятно, что дворник.

Метлы привозят, но не вовремя. Компания завозит их к зиме, а мести приходится летом. Когда мести нечем, директор говорит: «Ломайте орешник, кусты — обеспечивайте себя инвентарём сами».

Листья убирают весной, а не осенью. Укашка жирует, но экономит на вывозе: за каждый трактор с листьями и ветками компания платит полигону. Осенью листья свежие, рыхлые, занимают в кузове трактора много места — значит, нужно больше тракторов, значит, вывоз дороже. Весной снег спрессовал листву, она вминается плотнее — трактор увозит больше груза за один рейс. Директор экономит, потому что жаба душит: он ещё не достроил себе дворец в местной «рублёвке».

Собираем эти листья так: сгребаем руками кучи слежавшейся мокрой листвы — руки рвём об эту массу. Накидываем кучи на большие клеёнки. Вдвоём поднимаем неподъёмную клеёнку на высоту кузова, двое сверху втягивают её внутрь, вытряхивают листья, утрамбовывают. Клеёнку кладём вниз, под следующую кучу. У компании есть погрузчик, но он сломан с момента покупки. Иногда его чинят — но случайно, не факт что успевают к сезону. После такой погрузки два дня не могу разогнуться, а мести улицу и подъезды всё равно надо, и жалобы жильцов слушать тоже надо. За саму погрузку компания не платит — кроме одной УК, остальные считают это бесплатным приложением к зарплате.

Вы как-то писали про мешки для мусора — расскажу, как это работает у меня. Подметаю двор, подхожу к урнам у подъезда — их нужно перевернуть, чтобы вытряхнуть мусор. Но жильцы самовольно поставили заборчики для клумб, и забор упирается в урну — перевернуть её нельзя. А в урне не окурки: пакеты из пылесосов, использованные подгузники, мусор из квартир. Всё это я выгребаю руками — вместе с осколками стекла и грязным наполнителем кошачьего туалета. Если не выгребу — придёт жалоба, и всё равно придётся выгребать.

Мешков для этого компания не выдаёт. Беру большой пакет из контейнера, вытряхиваю его и собираю туда мусор со двора. Иногда попадаются плотные мешки от стройматериалов или кормов для животных — их берегу: в них помещается больше мусора, они не рвутся, служат дольше обычных пакетов. Вы писали, что используете мешок дважды — я использую по десять раз, если найду прочный. Но такие мешки нам никто не выдаёт — нахожу их сама.

Про хамство отдельных жильцов писать не буду — просто уточню то, что вы могли не знать: за 51 рубль в день за подъезд жилец считает, что я обязана вылизать его языком, и ещё сама купить на это моющие средства и тряпки. Компания выдаёт нам один пузырёк 0,5 литра и одну тряпку раз в 3–4 месяца — этого хватает на месяц, остальное время выкручиваюсь сама. Не буду описывать, сколько раз мне говорили, что я не человек, а смерд и раб, а жильцы — господа, потому что платят, значит, я обязана. Пару раз в сердцах предлагала жильцам занять моё место — никто не согласился.

Жильцы забывают простую вещь: деньги идут не мне в карман, а директору компании. Спрашивайте с него, почему веник стёрт до ручки, а нового нет; почему подъездные окна моют той же тряпкой, что и полы. Раньше жильцы отдавали старые детские вещи — я мыла окна ими, мягкими и чистыми. Теперь не отдают. Компания выдаёт мне только тряпку для пола — больше ничего. При зарплате 20 тысяч в месяц я убираю 12 подъездов, улицу у шестиподъездного дома и детскую площадку бесплатно — покупать лично для каждого подъезда отдельные тряпки для окон у меня нет возможности. Инструмент для мытья окон купила сама — шваброй окна мыть неудобно, она слишком большая.

Спрашивать с директора никто не хочет: для этого нужно отпроситься с работы, оторваться от сериала, собрать жильцов на собрание. Всем лень. И ругаться с директором люди не хотят — он может ответить. А уборщица или дворник — не ответит. Над ней издеваться можно сколько угодно.

Спасибо за вашу заметку — я узнала, что где-то дворникам выдают форму и инвентарь. Как будто с другой планеты вернулась.

Предвижу вопрос: зачем тогда там работать, если так плохо? Отвечу. Проблемы со здоровьем вынудили меня уйти с прежней работы — там было не легче, но начальник вменяемее. Устроиться больше никуда не вышло, а деньги нужны. Город маленький, с работой туго. Долго работала продавцом, но сейчас в городе остались только «Магнит» и «Пятёрочка» — физически не вытягиваю их темп. К тому же 69-летняя мама требует помощи — уходить на смену 12–14 часов я уже не могу. Устроиться хорошо у нас получается только по блату. Нет блата — иди в дворники.

И напоследок. За последний год из нашей компании уволилась треть рабочих — дворники, слесари, уборщицы. Директор в ответ только закручивает гайки. Сократить лишних мастеров он не может — на трёх дворников приходится два мастера, потому что мастера эти чьи-то дети, племянники, жёны, братья.

Создать минимальные условия труда директор тоже не хочет: зимой после уборки снега переодеться негде — есть только сарай с песком, в стенах дыры размером с мою голову, дети кидают туда через эти дыры котят и мусор. Я называю это место будкой для дворника. При этом директор публично заявляет, что нам вообще не за что платить, но с проверками ездит охотно и городскую администрацию водит именно по убранным мной подъездам. И не дай бог я где-то не сниму паутину.

А вы пишете про ботинки.