Записки тверского дворника
181 пост
Записки дворника. День 1037: Трупы. Жалкое зрелище
«Умелый монах хватает образ непривлекательности везде, где он проявляется: что в живом теле, что в мёртвом теле».
Так учит «Висуддхимагга» — «Путь очищения», трактат монаха Буддхагхоши, написанный на Шри-Ланке в пятом веке. Один из главных текстов тхеравады, почти учебник для практикующих. Практика Асубха — созерцание мёртвого тела на разных стадиях разложения. Монахи ищут для неё кладбища. У меня есть дворы.
По работе дворники убирают трупы. Человеческих у меня пока не случалось, только звериные. Чаще всего — птицы.
Если бы уборка мертвечины была игрой, самый лёгкий уровень — раздавленные и засохшие птицы. Плоская масса, в которой уже не узнать летающее существо — оно теперь больше похоже на закуску к пиву. Просто поддень совком или ударь метлой, чтобы сдвинуть труп, а затем смахни в мешок. Уровень сложности — ноль.
Следующий уровень — растерзанные птицы. Разгрызанные, изглоданные. Здесь остаётся больше признаков прежней жизни: перья, кости, куски мяса. Мешанина из того, что когда-то было существом, которому в детстве завидовал за способность летать. Смотреть на такое уже жалко. Жалкое зрелище.
Не отходя от темы птиц, самый неприятный вариант — целые мёртвые птицы. Почти всегда голуби. Воробьи и чайки как будто запрограммированы умирать где-то в другом месте.
Из всех целых мёртвых голубей запомнил двух.
Первый лежал на асфальте в позе баласаны, позе ребёнка из йоги. Грудью на земле, крылья лежали вдоль тела, а лапы поджались. У птицы нет человеческих плеч, но её плечевой пояс устроен так, что крылья могут сложиться у тела почти как руки. В живом голубе эта конструкция позволяет крылу собираться в компактную форму. В мёртвом она почему-то напоминает человека, который свернулся от холода.
Голова лежала набок, глаза открыты. Смотрели с выражением, которое я прочитал как обречённость: незнание, что будет дальше, потому что дальше уже ничего не будет. Голубь как будто приглашал присоединиться. В нём был магнетизм, мрачная притягательность. Саму птицу не жалко. А зрелище всё равно жалкое.
Второго мёртвого голубя запомнил, наверное, из-за способа уборки. Хваталкой для мусора в те дни ещё не пользовался, крупный мусор собирал руками в перчатках. Сижу с ведром за домом, собираю окурки, бутылки, подложки из-под еды и нахожу голубя — целого, но неподвижного. С полминуты размышлял, как его лучше убрать, и просто взял рукой, положил в ведро. На ощупь по плотности птица напомнила крупную шаурму.
Другой вид трупов — крысы.
Они встречаются не во всех дворах, но если встречаются, то почти всегда уже раздавлены. Вид лопнувшего мохнатого мешочка вызывает не столько жалость, сколько отвращение. Жалость приходит потом, когда думаю: такие же трупы лежат в других дворах. Если их вовремя не убрать, может прийти какой-нибудь ребёнок, и у него возникнут не только мерзкие переживания, но и неудобные вопросы к родителям. Жалко их.
Целые крысы настораживают больше раздавленных. Тронешь такую метлой — и она может ожить. Не потому что притворялась мёртвой, а потому что отравлена и обездвижена, но ещё жива. Это не тот случай, когда грызун вскакивает и мчится грызь лицо обидчика. Крыса лежит будто под наркозом и не знает, что скоро умрёт. Это незнание, если вдуматься, касается всех нас. Очень-преочень жалкое зрелище.
***
В «Висуддхимагге» сказано: как бы ни был отвратителен мертвец, монах, созерцающий его, чувствует не только омерзение, но и радость. Он видит в трупе пользу — напоминание, что однажды и сам освободится от старения и смерти. Автор трактата сравнивает это чувство с облегчением, которое даёт слабительное человеку, измученному болью. Логика такая: чем отвратительнее образ смерти, тем крепче вырабатывается терпимость к собственному увяданию.
***
Когда встретил мёртвого котёнка, несколько минут отказывался в это верить. Он лежал на дороге внутри двора — пыльно-серый, почти под цвет асфальта. Крошечный, без единой царапины, серенький с белыми полосками. Глаза прикрыты не до конца, из щёлочек ничего не смотрит. Рот приоткрыт, словно малыш раззевался и уснул.
Осмотрел его. Животик не вздымался и не опускался. Никакого дыхания. Решил аккуратно проверить, жив ли котёнок, с помощью метлы. Легонько дотронулся до него. Никакой реакции. Тогда черенком чуть тронул его лапку. Реакция была такая, словно дотронулся до деревяшки. Когда попытался подвинуть голову малютки, сдвинулась не голова, а всё тело целиком — как будто парализованное или каменное. Rigor Mortis.
Дворник, который подошёл к котёнку, и дворник, который сейчас стоял над ним, — два разных человека. Первый двигался и дышал ровно, в нём было самообладание. Второй уронил метлу, задёргал головой, будто отворачивался от чего-то мерзкого, и зашептал: нет, нет. Отошёл в сторону — лишь бы не видеть смерть.
Убрать сразу духу не хватило. Пошёл в подсобку за мешком, а по дороге спорил сам с собой. Зря оставил его там одного. А если он жив? Может, это какая-то форма сонного паралича? Надо убрать. Надо найти телефон ветеринарной службы, пусть скажут, что делать. Может и мешок не нужен. И зачем вообще мусорный мешок, надо было найти тканевый. А если мёртв — как его вообще хоронить? Почему это должен делать я? Это не мусор. А что тогда? Не хочу. Не хочу.
Вернулся туда, где нашёл котёнка. Его там уже не было.
Вместо него на асфальте лежало что-то почти того же цвета — серенькое, в полосочку, но теперь с красным. Плоское. И треснутое.То утро хотелось забыть как можно скорее. Но память работает наоборот: то, что мы хотим сохранить навсегда, стирается быстрее того, что предпочли бы не помнить никогда. Понимал, что солнце не скоро вдохнёт в сердце нежное пламя, и пошёл в интернет искать способы терапии. Нашёл рекомендации, как справиться с шокирующим воспоминанием.
Самый простой способ — вести дневник. Выписывал случившееся пять раз с перерывом в неделю, и к пятому разу писать стало чуть легче. Но всё равно картинка — то, что увидел на дороге, когда вернулся с мусорным мешком, — часто вспыхивала перед глазами в самые неподходящие моменты: в общении с близкими, когда вёл лекции или уроки, даже под штангой в спортзале. В эти моменты меня переполняли отвращение и страх.
Второй способ — записать травму максимально подробно, буквально нарисовать словами, а потом написанное сжечь. Красивый ритуал. Не помню, чтобы он мне сильно помог.
Совсем уж изысканный способ — использовать писательство как терапию и сочинить рассказ о том, что произошло. Написал несколько заметок в стол про этого котёнка. В одной рассказчиком стал он сам — придумал ему целую жизнь, которая заканчивается на той самой дороге. В другой занял точку зрения того, кто его переехал, и заставил этого человека мучиться до конца своих дней — хотя, если вспомнить цвет зверька, скорее всего его просто не заметили в предрассветной темноте.
Есть и четвёртый способ — рефрейминг, обесценивание травмы через язык. С котёнком это выглядело так:
Что такое тело котёнка? Груда из двух с лишним сотен костей, собранных на суставах, стянутых сухожилиями, облепленных кусками плоти, укутанных тонкой внутренней кожей и мягкой шерстью сверху. С отверстиями то тут, то там, из которых вечно что-то капает и сочится, как из треснувшей плошки с молоком. Обжитое блохами и клещами. Пристанище для болезней. Из девяти отверстий постоянно что-то выделяется, будто из хронического нарыва: оба глаза и оба уха точат слизь и серу, из носа сочится влага, изо рта — слюна и остатки еды, из нижних отверстий — моча и кал, из пор кожи — сало и пот вперемешку с вылезшей шерстью. Мухи кружат над ним, привлечённые запахом корма. Если не вылизывать лапы, не умывать морду, не чистить уши, не расчёсывать колтуны — самый ухоженный домашний котёнок за пару недель станет неотличим от бездомного дикаря. Люди не видят истинной природы этого комка мяса, шерсти и костей. Привязываются к нему, как к чему-то вечному и прекрасному. Плачут, когда он стареет, болеет и наконец умирает, показывая свою истинную, всегда бывшую при нём непривлекательность. Говоря о людях, включаю сюда и себя.
В любом случае прошло уже достаточно времени, чтобы говорить об этом с лёгкостью.
Много позже того случая с котёнком произошло ещё одно необычное столкновение с трупом. Одной весной снег растаял буквально за неделю у одного из домов с солнечной стороны. Но это была сторона за домом, поэтому добрался до неё не сразу — сначала убирал оттаявший мусор в клумбах у подъездов и на контейнерной площадке. Это заняло пару недель. Так что не могу сказать точно, когда за домом появился трупик летучей мыши.
Нашёл его примерно в двадцати сантиметрах от окошка в подвал дома. Совсем крохотное существо — тельце длиной с ладонь ребёнка, чёрное, будто обугленное, с перепончатыми крыльями-зонтиками, распластанными по асфальту. Мордочка зверька смотрела вверх, крошечные уши торчали, как у гремлина из старого фильма. Мышь лежала тощая, но не иссохшаяся — в трупике копошились личинки.
В лучах рассветного солнца это диковинное существо меня не испугало, а скорее успокоило. Смотреть на такую смерть, безобразную по форме, было спокойно, и время как будто замедлилось. Ещё одно жалкое зрелище. Но жалость на этот раз была другого сорта — сожаление о том, что неизбежно для всех нас.
Один немецкий философ писал о «возвышенном» — переживании, которое человек испытывает, сталкиваясь с чем-то, что его бесконечно превосходит. Похожее чувство накрывает, когда смотришь на океан, уходящий за горизонт, на звёздное небо, на снимки телескопа «Хаббл». Смысл в том, что такие моменты обнажают в человеке его ничтожность рядом с чем-то по-настоящему великим — тем, что имеет право называться вечным или бесконечным.
Смерть, судя по всему, тоже годится на эту роль.
Показать полностью
1
