Серия «Переводы»

Первая встреченная нами на пути деревня… О, Боже, это было ужасно. Сотни людей лежали на земле или висели в воздухе на лианах, их кожа была бледной, почти как мел, на ней проступала какая-то зеленоватая жижа, и, о Господи, кошмар, их глаза… Куда подевались их глаза? Они исчезли, и эти ужасные красные цветы прорастали из глазниц! Я слышал их голоса, но они должны были быть давно мертвы, как такое вообще возможно? Их языки болтались, свисая до самой груди, они никак не могли говорить, о, пожалуйста, убейте меня… Прошу, я…

Док, это вы? Простите. Когда я думаю об этом, то немного теряю самообладание. Это вода? Спасибо. Я постараюсь пить маленькими глотками. Так вот, я хотел рассказать о том, что же случилось с сержантом.

Они все были мертвы. Лианы достигли деревни. Все растения, даже те, что обычно не цветут, даже сухие ветки, которыми были крыты хижины, да что там, даже дрова в ямах для костров, все были покрыты этими отвратительными маленькими красными цветами. Они пахли жжёной медью. Запах крови… кажется, меня сейчас стошнит.

В центре деревни росло большое дерево. Оно всё было покрыто цветами Ascarina Materna, а у его основания располагалось что-то вроде кольца из усиков, которые слегка шевелились, как от ветра. Я спросил сержанта, Мать ли это, но он ответил, что, разумеется, нет, оно было недостаточно большим. Но это не помешало ему его поджечь. Чёртов вояка, я понятия не имел, что он взял с собой бензин! Сержант сказал, что в джипе припрятано ещё две канистры, для главного отростка. А потом дерево полыхнуло. Когда огонь охватил его ветви, оно начало вопить – Господи Боже, я бы всё отдал, только чтобы никогда больше не слышать этот звук. Кажется, он раздаётся у меня в голове даже сейчас! Думаете, почему у меня всегда играет Бетховен? А потом оно взорвалось. Бум! И кровь повсюду. По крайней мере, я думаю, что это была кровь, хотя, возможно, просто остатки пигмента, которые откладывались у него в ксилеме или флоэме, или, может быть, в том, что заменяло этому растению дыхательную систему, я не знаю…

В ту ночь мы разбили лагерь. Сержант заставил меня дать обещание, что, что бы ни случилось, что бы он мне ни говорил, я сожгу эту штуку. Я обещал. Теперь, когда я собственными глазами увидел, на что она способна, нельзя было не пообещать.

А в следующей деревне всё было ещё хуже.

По-видимому, тамошние жители понимали, с чем столкнулись. Они построили огромные каменные стены, толщиной метра полтора и высотой добрых десять метров. Перед ними были прокопаны траншеи для костров, почва там прогорела до черноты. Но этого оказалось недостаточно, чтобы остановить лианы. Они прошли под землёй и вырвались на поверхность уже в кольце стен, разрастаясь, как гигантские сорняки, среди хижин, крохотных огородов и костровищ, выискивая и оплетая людей, словно были живыми, разумными существами. И, как и у тел, что мы видели ранее, в глазницах жителей деревни проросли те цветы, а из раскрытых в немом крике ртов свешивались огромные, мясистые, блестящие, влажные раздвоенные выросты, которые когда-то были языками. Господи, я не могу описать, насколько это ужасно, я никогда не видел ничего страшнее, эта картина стоит у меня перед глазами, пожалуйста, убейте меня, убейте, убейте!..

Кажется, я снова в порядке, док. Они дают мне какой-то… Ну, вы знаете. Как же он называется? Не морфий? Нет? Ну хорошо.

Так вот, в той деревне у многих тел вместо кожи была что-то вроде коры, почти как у дерева. Оплетённые лианами тела кое-где застыли в таких позах, что казалось, будто они продолжают жить обычной жизнью, будто растения переняли часть привычек убитых ими людей. Я не мог себе даже представить, что такое возможно.

Мы подожгли там всё. Нам даже почти не понадобился бензин, у них ещё оставались дрова, заготовленные для защитных костров. Мы разбросали их повсюду, и сухая, прогнившая древесина быстро занялась, стоило лишь чуть обрызгать её горючим, так что в небо за нашими спинами вздымались языки огня, когда мы отправились в путь.

Третья деревня… Если бы Ад сошёл на Землю, наверное, он мог бы выглядеть так.

Я не преувеличиваю. Там не осталось нормальных растений. Вообще. Совсем, никаких. Изменились даже тыквы. Тела людей врастали в древесные стволы, черепа местных жителей были раскрыты, будто цветочные бутоны, а цветы-глаза и красные листья прорастали между позвонков.

От деревни не осталось и следа, все хижины и следы кострищ были стёрты с лица земли. Мы даже не стали там останавливаться, просто проехали на джипе вперёд.

А потом мы нашли это.

По-видимому, когда-то, много лет назад, тут рос единственный белый цветок. Они бледнеют, совсем как люди, если не получают достаточно крови. Но теперь на его месте высился гигантский антрацитово-чёрный ствол, метров пятнадцать высотой, с кроваво-красными листьями и цветами. Все растения вокруг превратились в побеги матери-лозы, а в центре ствола находилось что-то вроде мерзкого, уродливого рыла – гигантский, похожий на цветок рот.

Я не слышал, как закричал сержант. Может, он и вовсе не успел открыть рот. Я оглянулся, а его уже раздирали эти ужасные лианы. Одна впилась ему в спину, другая в бок, а потом из земли под ним вырос ствол и нанизал тело сержанта на себя, как бабочку на булавку. Я видел, как его глаза вывалились из глазниц, повиснув на ниточках нервов и сосудов, а на их месте распустились бутоны цветов. Я видел, как его язык высунулся на добрых полметра, а череп раскололся, разбрызгивая вокруг своё содержимое. Цветы прорывались сквозь кожу повсюду на его теле, разбрызгивая капли крови. А потом я услышал это.

Доктор Аллан. Не заставляйте меня вспоминать. Не заставляйте меня!

Оно предложило мне присоединиться к нему. Я не мог. У меня был только один шанс, чтобы попытаться убить это. Я завёл двигатель джипа и направил его в сторону главного ствола, и когда машина уже почти врезалась в пасть этой твари, дал следом залп из ракетницы, но, доктор Аллан… Тварь этого будто не заметила. Только разозлилась. Я никогда не забуду, как руки сержанта, кости в которых дробились и удлинялись, тянулись ко мне, чтобы схватить и затолкать в эту чудовищную штуку. Я помчался прочь, так далеко и быстро, как только мог. Но лианы продолжали пытаться опутать меня, а цветы лопались у меня под ногами, разбрызгивая кровь, куда бы я ни бежал.

Я добрался до деревни, где мы приземлились, и потерял сознание, а пришёл в себя уже здесь, пару дней назад. Доктор Аллан. Я ведь не сумасшедший, правда? Я ещё могу помочь столь многим. Я могу помочь их душам. Я доктор Лоуренс Пауэлл… Нет, нет, я доктор Гарольд… ТОМАС! ТОМАС О’РАЙЛИ! ТОМАС О’РАЙЛИ! ТОМАС О’РАЙЛИ! ТОМАС О’РАЙЛИ! ТОМАС О’РАЙЛИ!

Доктор Томас О’Райли, доктор медицины. Я… Я могу помочь людям. Пожалуйста, дайте мне это сделать. Я не хочу остаться тут навсегда. Я могу помочь. Нельзя допустить, чтобы они распространились. Не позволяйте им распространяться. Я чувствую одного. Я не хотел говорить, но я чувствую его внутри себя. Вы должны меня сжечь. Стул или смертельная инъекция тоже могут сработать, но единственно верный способ – сжечь меня!

Сожгите меня! Сожгите меня! Сделайте это, ради Пауэлла! Сделайте это, ради Кинга, умоляю! Ради тех деревень! Ради меня! Сожгите меня!

…Вы когда-нибудь говорили с лесами? Видели души цветов?

СОЖГИТЕ МЕНЯ!..

Вы видели когда-нибудь души цветов? Маленьких красных цветов?..

Третья (последняя) часть.

Детектив попытался приподняться, опираясь на локоть, но тут же снова рухнул на кровать:

- Вас ждёт долгое дело, доктор. Или короткое, как уж повезёт.

- Что вы имеете в виду?

- Если я задержусь в этом мире дольше, чем на пару дней, потребуются годы, чтобы устранить эту проблему.

- Ну, к счастью, - я позволил себе дежурно улыбнуться, - именно устранением проблем я и занимаюсь всю свою жизнь. Насколько мне известно, ваше последнее задание проходило где-то в сельской местности, в окрестностях Мичигана?

- В районе Большого Пальца (прим.: полуостров на озере Мичиган). – Я должен был расследовать смерть ботаника по имени Лоуренс Пауэлл. Доктор Пауэлл когда-то был моим наставником, и, пожалуй, отчасти даже заменил мне отца.

Он вёл себя гораздо более адекватно, чем я предполагал.

- Согласно отчёту, который мне предоставили, вы вошли в оранжерею один, не дожидаясь своей команды, а через час, когда они прибыли, всё уже было объято пламенем, а вы бросали в огонь газовые баллоны. Я вижу, ожоги у вас на лице ещё не совсем зажили. Скажите, с чего вдруг совершенно нормальному и здоровому детективу из убойного отдела делать что-то подобное? Это было знаком уважения к покойному, или, может быть, вы пребывали в состоянии аффекта?

Сержант нервно провёл языком по губам.

- Я боялся, - прошептал он в конце концов.

- Боялись? Чего? Что там произошло?

Он сделал глубокий, тяжёлый вдох и продолжил:

- Всё началось лет двадцать назад. Мне было шестнадцать, родители погибли в автокатастрофе. Я пошёл жить к доктору Пауэллу – он был моим крёстным отцом. Он учил меня разным вещам, таким, от которых другие, наверное, сошли бы с ума.

- Чему же он вас учил?

- Ботанике. Я узнал, как растения разговаривают друг с другом, как мы сами можем разговаривать с ними. Я узнал, что существуют растения, которые питаются лунным, а не солнечным светом, а некоторые предпочитают исключительно поступающие извне сахара. Я узнал разные странные и удивительные вещи и искренне полюбил доктора. Он был более мужественным, чем мой родной отец, и давал мне больше поддержки, чем я когда-либо видел от матери. Я ненавидел своих родителей столь же страстно, сколь горячо любил доктора. Когда меня призвали, мне не хотелось уезжать, но Пауэлл настоял на том, чтобы я отправился на службу. Но он продолжал мне писать, а я навещал его, как только представлялась возможность. Однажды, когда у меня был отпуск, мы отправились в джунгли Африки на поиски некоего неизвестного науке таинственного цветка, который, как гласила легенда, питался исключительно кровью. Я думал, такого растения не существует, но нам удалось его найти – крошечный росток с абсолютно белыми листьями. Мы пересадили его в оранжерею незадолго до того, как мне пришла пора возвращаться на службу.

Вошедшие санитары принесли воды. Не успел я остановить сержанта, как тот жадно прильнул к стакану и сделал большой глоток, но его тут же согнуло пополам, и всё выпитое выплеснулось на пол.

- Осторожнее, вам ещё далеко до полного выздоровления. Пейте воду мелкими глотками. Вытрите здесь, пожалуйста, - попросил я санитара. Тот кивнул и вышел за шваброй и ведром.

- Простите, док. Я просто чертовски хочу пить.

- Ничего страшного, я понимаю. Итак, вы пересадили цветок в оранжерею?

- Да, точно. Доктор продолжал писать мне письма. И звонить. Но я чувствовал, что он становится всё более… отстранённым. В конце концов, всё его внимание сосредоточилось на этом цветке. Он назвал его Ascarina Materna. Доктор писал о том, как цветок усваивает кровь, которой питается, и о том, какие виды крови больше ему подходят. По его словам, другие растения вокруг него начинали вести себя странно. Они переставали реагировать на перегной и воду и тоже начинали питаться исключительно кровью. Однажды я получил от доктора сообщение на автоответчик. Вот что было на записи: «Привет, сержант. Если ты слышишь эти слова, значит, я отринул своё прежнее тело и перешёл в новую, высшую форму существования. Не нужно меня оплакивать, ибо это не смерть, но новое начало. Теперь я един с Матерью. То, что я был не в состоянии дать раньше, я преподнёс ей сейчас, и она щедро вознаградила меня. Если хочешь, ты можешь присоединиться ко мне. Я всё ещё нахожусь в оранжерее, но границы моего сознания простираются далеко за её пределы. О, если бы ты только мог видеть всё то, что вижу я, и слышать то, что я сейчас слышу! Я говорил с лесами, я слышал гул древних отцов леса, я видел души цветов! О, сержант, пожалуйста, приезжай и присоединяйся ко мне!» Затем раздался звук, похожий на выстрел. Я понял, что у старика явно случились какие-то неприятности, и немедленно выехал к нему.

- Да, я понимаю.

- Я приехал туда и бросился в оранжерею, думать об остальных членах команды было некогда. Всё внутри заросло… его лицо исказилось в гримасе боли. – О, док, это было ужасно. Лианы были повсюду! Повсюду! Они оплели дверь, так что мне пришлось её выломать. И их сплошь покрывали эти маленькие красные цветы. Они выглядели… они выглядели совсем как глаза!

Он затряс головой, будто пытаясь избавиться от слишком ярко представшей перед глазами картины.

- Расслабьтесь, прошу вас, это уже в прошлом. Если хотите, можете отдохнуть, прежде чем продолжать.

Он потерял сознание. Я списал это на реакцию на стресс и оставил его на попечении санитаров.

Вернувшись в палату на следующий день, я обнаружил, что сержант умудрился проколоть чем-то палец и пытался писать что-то на стенах собственной кровью. По словам медсестры, его рвало всё утро, пока желудок полностью не опустел, и он почти не прекращал рыдать. Кормить его пока не рисковали. После перевязки мы продолжили разговор.

- Эти глаза… Они следили за мной! Они поворачивались за мной следом! И везде, куда бы я ни пошёл, на каждом растении, на каждом дереве – везде, везде были красные листья и россыпи этих крохотных цветов. Это место больше походило на дом какого-то демона, чем на оранжерею! А потом я услышал голос… Но это был не настоящий голос, это был… Я не знаю, как его описать, в жизни такого не слышал.

- Что он говорил?

Детектив поднял безжизненные глаза к потолку.

- Это был… Это был голос доктора, - его голос надломился от волнения. – Я не разобрал, что именно он говорил. Ascarina Materna была опасна! Раз доктор мог говорить, значит, был жив, но его надо было скорее выводить оттуда! Я ворвался в соседнюю комнату и увидел… Я увидел это!

- Успокойтесь. Успокойтесь, детектив. Что вы увидели?

- Мать…

Было бы слишком тяжело и бессмысленно дословно приводить его слова. Я расскажу только самое главное. Внутри, как ему показалось, он увидел сеть лиан, покрытых красными листьями и усыпанных теми маленькими цветами. Ближе к центру помещения лианы росли гуще, формируя что-то вроде центрального ствола, в котором висело оплетённое растениями полуразложившееся тело доктора Лоуренса Пауэлла. Его руки были вытянуты в стороны, из кончиков пальцев прорастали цветы, а ноги полностью скрывались в переплетении ветвей. Голова доктора раскрылась, как бутон какого-то чудовищного цветка, так что повисшие на зрительных нервах глаза свисали на грудь. Из центра головы-цветка, как пестик, высовывался длинный язык, похожий на змею. Когда сержант вошёл внутрь, лианы, оплетавшие комнату, и висевшее в их переплетении тело доктора дрогнули, и раздался странный, не похожий на человеческий, голос: «Я един с Матерью. Присоединяйся к нам, Гарольд. Присоединяйся к нам».

Тут-то сержант, потеряв самообладание, и устроил пожар. Доктор умолял его остановиться и присоединиться к Матери, и, вероятно, именно эти постоянные уговоры довели моего пациента до психоза. Заканчивая свой рассказ, он, по-видимому, заметил выражение недоверия на моём лице и предложил поехать с ним в Африку, чтобы самому увидеть, как растёт это цветок. Я в шутку согласился с ним, сказав, что, разумеется, так и собираюсь сделать. Он принялся яростно доказывать свою правоту, зашёлся в сухом кашле, и вместе с мокротой на его кровать упал крошечный, не крупнее большого пальца, красный цветок, с бутоном, жутко напоминающим глаз.

- Я поеду с вами в Африку, - сказал я. – Мне нужно увидеть это своими глазами.

Вторая часть.

Примерно в то же время родители завели очень большую собаку. Дога, если быть точным. Ей не позволяли заходить в дом, и она спала в конуре на заднем дворе, рядом с лесом. Она была моим первым настоящим домашним животным, так что я очень к ней привязался и мог играть с ней часами. Это была очень дружелюбная, ласковая и игривая собака, настоящая защитница. Идеальный спутник для одинокого ребёнка, скучающего в загородном доме. Мне было намного спокойнее, когда, выглянув ночью из окна, я видел её, прогуливающуюся рядом с домом. Мне казалось, она защитит меня от любого лесного чудовища.

Однажды, когда мы с отцом, взяв с собой собаку, отправились исследовать лес, нам попалось кое-что странное. На маленькой полянке, буквально метрах в двадцати от нашего дома, из земли выглядывала полускрытая травой круглая бетонная конструкция. Это было плоское кольцо около двух метров в диаметре, в центр которого был вставлен круг поменьше. Отец сказал мне, что, скорее всего, это старый колодец, который давно забросили и, для надёжности, залили цементом. Мне показалось немного странным, что колодец вырыли так глубоко в лесу, но я решил, что, наверное, он просто был очень старым, и лес успел вырасти вокруг со временем, уже после того, как его забросили.

Когда мы уже собирались идти домой, я споткнулся о корень ближайшего дерева и упал, ударившись головой о край бетонного круга. Я ненадолго потерял сознание, и отцу пришлось нести меня домой на руках. Ничего страшного не случилось, я быстро пришёл в себя, но с тех пор со мной стали случаться приступы лунатизма. Иногда ночью я открывал окно спальни, вылезал наружу и шёл в лес. Наутро, проснувшись, я обнаруживал себя лежащим, свернувшись калачиком, на той странной бетонной конструкции, а рядом со мной дремала наша собака. Думаю, когда я выходил из дома, она отправлялась следом, чтобы охранять меня. Случалось это несколько раз в месяц. Родители обычно находили нас в одном и том же месте, и быстро приноровились сразу отправляться к тому колодцу, если моя кровать утром оказывалась пуста. Они даже, в конце концов, записали меня на приём к детскому психотерапевту, чтобы выяснить, что за «психическая травма» могла вызывать такое странное поведение, но в остальном я был совершенно здоровым и нормальным ребёнком, и выяснить ничего не удалось.

Однажды поздно ночью, во время очередного приступа, я проснулся намного раньше обычного. Я снова пришёл в себя на крышке старого запечатанного колодца, стояла глубокая ночь, но, как ни странно, собаки нигде не было видно. Я страшно перепугался. Конура находилась на заднем дворе, и я добрых десять минут кричал и звал, но моя защитница так и не проявилась. Сдавшись, я решил возвращаться один. В лесу была кромешная темнота, за густым пологом деревьев, скрывавшим лунный свет, едва виднелся огонёк далёкого фонаря, висевшего на заднем дворе. Стараясь не оглядываться, я побрёл в сторону дома.

Добравшись до заднего двора, я решил проверить, всё ли в порядке с нашей собакой: обычно она всегда прибегала ко мне, стоило только позвать. Но оказавшись возле конуры, я понял, что с ней что-то неладно. Я несколько раз позвал её по имени, но и теперь она не откликнулась. Медленно заглянув внутрь, я увидел, что она неподвижно лежит у задней стенки конуры, в темноте, куда едва проникал свет дворового фонаря. Она молчала и не двигалась, но её глаза были широко раскрыты, а морда исказилась в оскале. Я бросился домой и разбудил родителей. Они велели мне остаться в комнате, а сами вышли на задний двор. Кажется, в томительном ожидании прошла целая вечность, пока, наконец, они не вернулись, и отец не сказал мне, что собака и правда умерла.

Я впервые в жизни столкнулся со смертью, и это потрясло меня. Мы закопали мою любимицу на заднем дворе, выкопав могилку под конурой, и устроили небольшие похороны. Я крепился, как мог, и только несколько дней спустя маска спокойствия, которую я удерживал на лице всё это время, треснула, и слёзы полились из глаз ручьём. Я потерял лучшего друга, и теперь не мог чувствовать себя в безопасности в лесу.

Заглянув на задний двор через пару недель, отец заметил, что место захоронения потревожило какое-то дикое животное. От собачьей будки в сторону леса тянулась полоса просевшей земли. Это было похоже на следы, какие оставляют кроты на газоне, только намного, намного больше (в такой ход мог бы зарыться, наверное, волк или крупная собака). Отец понятия не имел, что за животное могло бы оставить борозду такого размера, и смог лишь предположить, что, верно, к нам на участок забрели койоты. Мы прошли вдоль следа в лес, сколько смогли, но в конце концов он оборвался в паре метров от того старого колодца, а когда мы взяли лопаты и раскопали собачью могилу, оказалось, что труп исчез. Нам не оставалось ничего, кроме как смириться и признать, что тело утащили падальщики.

Несколько лет спустя боль утраты стала слабее. Мысли о смерти любимой собаки посещали меня всё реже, и, наконец, я смог вернуться к нормальной жизни. Через некоторое время я даже перестал ходить во сне. Теперь, если это случалось, я больше не выходил в лес, а просто бродил туда-сюда по дому или даже не покидал комнату. Как ни странно, после смерти собаки я никогда больше не пытался вернуться к тому старому, залитому цементом колодцу. Приступы лунатизма случались всё реже и реже, пока, наконец, не прекратились совсем. Мне казалось, я наконец-то обрёл покой, пусть и дорогой ценой.

Затем, после многих спокойных ночей, я, внезапно, снова вышел из дома во сне. В первый раз за несколько месяцев. Но на этот раз всё походило на ночной кошмар.

Мне снилось, что я стою на заднем дворе, и вдруг почувствовал чьё-то странное присутствие. Подняв голову, я увидел, как из леса медленно выходит моя собака. Сначала я был в восторге! Мой лучший друг вернулся, и в голове сразу пронеслись мысли о том, во что мы могли бы поиграть вместе и куда пойти. Но потом я начал замечать, что что-то в ней изменилось. Разительно изменилось.

Её побелевшие глазные яблоки ввалились в череп и напоминали белки сваренного вкрутую куриного яйца. Тело лишилось всей шерсти, а кожа была бледной и полупрозрачной, испещрённой красновато-лиловыми пятнами. Она казалась дряхлой и истощённой, и медленно шла ко мне на задних лапах. Передние же конечности при этом были вытянуты в мою сторону, так что всё вместе напоминало грубую попытку подражать человеческой походке.

Я в ужасе кинулся прочь, а она помчалась следом, вихляя всем телом и пытаясь удержаться на задних лапах. Но хуже всего было то, что она говорила со мной, просила, УМОЛЯЛА искажённым, пронзительным голосом. Собака изо всех сил пыталась выдавить из своей глотки членораздельную речь:

‑ Почему ты убегаешь от меня? Ведь я же люблю тебя. Разве ты не скучаешь по мне? А я думала, ты любишь меня…

Собачья голова свесилась на грудь и с каждым шагом болталась из стороны в сторону, будто искривлённая шея не могла выдержать её веса. А на морде… на её лице была написана ужасающая смесь отчаяния и любви. Самой искренней любви, какую я только когда-либо видел.

Проснувшись, я обнаружил себя лежащим у старого колодца. Мои пальцы были все в крови, а некоторые ногти и вовсе оказались сорваны. Цемент, заливавший колодец, был весь покрыт царапинами, будто я всю ночь скрёб его голыми руками.

С тех пор каждый раз, как я выхожу на задний двор, в темноте леса мне мерещится прячущаяся за деревьями долговязая фигура.

Звучит как бред, я понимаю. Но, клянусь, так всё и было, и в городе ходило много пересудов об этом случае, а сами домик стал, своего рода, достопримечательностью. Люди даже специально приезжали к нам, чтобы взглянуть на него, покупали футболки и всё такое. Та ещё шумиха поднялась.

Дело не только в том, что хижина появилась вот так посреди леса. Удивительнее всего было, что, когда её нашли, внутри везде лежала пыль, а окна выглядели так, будто их давно не мыли. Казалось, что домик простоял там, как минимум, несколько лет.

Как бы то ни было, кто бы ни поставил его там, они действительно стремились создать образ этакого стереотипного охотничьего домика, вплоть до головы оленя над камином.

Я побывал там одним из первых. Мы с моим лучшим другом Нилом как раз отправились тогда в поход, и вот, выходим мы как-то утром из палатки, а он уже стоит. Представляете? Что? Нет, я не имею к этому никакого отношения, клянусь. Сами посудите, там были только мы вдвоём. Как, по-вашему, мы могли построить дом за одну ночь? И, в конце концов, где бы мы достали материалы?

В общем, верить или нет, дело ваше. Я просто рассказываю, как всё было.

В наших местах частенько говорят об этом. Это что-то вроде нашего Флетвудского монстра.

Некоторые скептики утверждают, что это какой-то тщательно продуманный розыгрыш, но лично я считаю, что появление этой хижины невозможно объяснить логически. Есть, видите ли, одна деталь, которую видели только мы с Нилом, и которая изменилась, когда туда добрались зеваки.

Мы никому не рассказывали об этом. Не то, чтобы мы нарочно договаривались держать это в тайне. Просто, знаете, не появлялось особого желания об этом распространяться.

Но я не могу перестать об этом думать.

Как висевшая на стене оленья голова могла оставаться живой?

Перевод другого рассказа этого автора: Рассказы водителя-дальнобойщика

Ну, не во всех моих историях есть какой-то глубокий смысл.

Например, как-то ночью я видела, как все, кто погиб на трассе, поднялись из могил, чтобы прокатиться автостопом. Мёртвые, остекленевшие глаза поблёскивали на обочинах в свете фар. Ну, в общем-то, и всё на этом, они просто стояли и смотрели. Я не могла остановиться, чтобы кого-то из них подбросить, потому что со мной уже есть Ангел, который обычно устраивается на переднем сидении.

(трёхсекундная пауза)

Или вот этот случай. На самом деле, он тоже совершенно бессмысленный. Зашла я как-то в Макдональдс… Понимаете, когда работаешь дальнобойщиком, довольно сложно следить за здоровьем. Часто не удаётся нормально выспаться, да и правильно питаться не всегда получается. Когда доставка горит, а ты на шоссе, вокруг ночь и хочется есть – ясное дело, никто не откажется съесть гамбургер-другой.

(трёхсекундная пауза)

Так вот, я тогда в кои-то веки была во Флориде. Торопиться было некуда, но мне было лень, и когда впереди показалась эта золотая буква «М», я подумала, чёрт возьми, почему бы и нет, понимаете?

Дорожки там были узковаты, грузовик не проехал бы, поэтому я припарковалась у обочины и направилась ко входу. Было, пожалуй, часов семь утра. Я помню, что солнце едва поднялось над горизонтом и отражалось в окнах, когда я вошла.

Посетителей было не так уж много. Обычное, думаю, дело для придорожного макдака в такое время. Я подошла к стойке.

Там работало два человека, чем-то похожих друг на друга. Сальные волосы, жирная кожа. Пустые улыбки. Знаете, меня всегда тянет вымыть руки, когда я вижу таких ребят.

Парень принял мой заказ. Пока его готовили, я решила сходить в туалет. Там было довольно чисто, но меня немного беспокоила музыка. Там стояли такие жестяные колонки. У вас было когда-нибудь чувство, что иногда музыка просто маскирует тишину?

И ещё Ангел тоже был там. Он выглядел так, будто мешок, набитый кишками, родил ребёнка от фрактала, только если бы ребёнка при этом ещё и омыло небесное сияние. И он делал эту штуку. Вот, снова, слышите? Послушайте сами.

(пятисекундная пауза, во время которой не слышно ничего, кроме шума эфира).

Он вечно так делает. То есть, я имею в виду, реально без остановки! (короткая пауза) Я тоже люблю слушать музыку, особенно если веду машину. Но любая музыка звучит плоско по сравнению с теми звуками, что издаёт Ангел. Даже не плоско, а просто одномерно.

(четырёхсекундная пауза)

Да, так вот. Я пробыла в туалете минуты две, не больше, а когда вышла наружу, все уже ушли. Не было ни клиентов, ни работников. Но мой заказ был готов, стоял в пакете на прилавке.

(короткая пауза)

Мне стало любопытно. Я вообще любопытная девушка. И к тому времени я повидала уже столько всякого, что была уверена, что если прошвырнуться вокруг, то, по крайней мере, будет что потом вспомнить.

Так что я обошла стойку и заглянула на кухню. Там никого не было, но все плиты и прочие устройства работали.

Я заглянула в их крошечную, тесную раздевалку и в ещё более тесный туалет для персонала. Это было довольно волнующе, на самом деле. Будто во время концерта зашёл за кулисы. Но там тоже никого не было.

В итоге я нашла их в кладовой. Это была холодильная камера, на удивление просторная, с металлическими полками. Знаете, сети фастфуда рассылают в свои отделения такие большие пластиковые пакеты с готовыми продуктами. Остаётся только вскрыть его, и у вас будет всё, что нужно, чтобы собрать дешёвый бургер.

Так вот, они вытащили все эти пакеты с полок на середину зала и побросали там в одну большую кучу.

Я ожидала найти тех двух работников, которых уже видела здесь, но их тут лежало гораздо больше. Человек десять, все в фирменной одежде, все похожи друг на друга. Сальные волосы, жирная кожа. Пустые улыбки. Пустые глаза.

Они выглядели так, будто чего-то ждали. (короткая пауза) Интересно, чего?

(шестисекундная пауза)

Я вернулась в машину и собралась позавтракать.

Да, знаю, знаю. Но, раз уж на то пошло, если я до сих не траванулась их едой, то чего-то подобного недостаточно, чтобы я отказалась от бургеров. (короткая пауза) И ещё они, само собой, перепутали мой заказ. Картошку фри и молочный коктейль мне, по крайней мере, положили, но вместо бургера всучили человеческий череп, завёрнутый в промасленную бумагу.

(девятнадцатисекундная пауза. Через десять секунд рассказчица вздыхает, будто собирается что-то сказать, но останавливается. Перед окончанием трансляции раздаётся слабый, не поддающийся интерпретации шуршащий звук)

История вторая. Болезнь

(Запись этой передачи начинается с середины предложения. Неизвестно, началась ли так сама передача, или запись неполная).

…какая-то болезнь, она нигде не описана, но он лично это видел. Она что-то нарушает в тканях, сбивает какие-то биоритмы, и тело не заживает должным образом. Каждая крохотная ранка зарастает совершенно непропорциональным количеством рубцовой ткани. Отрубите себе руку, сказал тот парень, и она вырастет снова, только будет вся бугристая и перекрученная.

Он рассказывал мне, что видел однажды человека, британского солдата, который служил на западном фронте во время Первой мировой войны. Он запутался в колючей проволоке во время обстрела, и немцы наделали в нём кучу новых дырок, пока он пытался освободиться. Из него просто сделали отбивную.

Его сейчас держат в старом госпитале в Лионе. Так говорил тот парень. Он сказал, что его пропустили туда, когда он подделал документы, притворившись гениальным хирургом, который провёл десять лет за границей, работая на организацию «Врачи без границ».

Дверь в палату была заперта, внутри было темно. Парень сказал, что раньше этого солдата кормили внутривенно, так как есть нормально он уже не мог, но теперь прекратили. Никто не хотел этим заниматься, да и всё равно, похоже, толку от этого не было.

То существо на кровати, тот солдат, похоже, не реагировал ни на свет, ни на голоса, сказал тот парень с заправки. Но он видел, как его грудь, или то, что было когда-то грудью, двигается вверх-вниз. Быстро-быстро, совсем как у кролика. Панические вдохи.

(трёхсекундная пауза)

Есть и другие, сказал тот парень. Их не так уж много, но они есть. Иногда их пытаются убить. Родственники, в основном. Из милосердия. Но им отрубают, например, голову, а они поднимаются и шаркают себе дальше, пока новая голова не отрастёт. Непонятно, понимают ли они, что происходит, но иногда они пытаются кричать своими сросшимися губами.

(трёхсекундная пауза)

Ну, по крайней мере, тот парень так говорил.

(пятисекундная пауза)

Никогда не была во Франции. Вот бы там побывать.

(шестисекундная тишина, после которой запись заканчивается).

История третья. Фабричный городок

Думаю, сегодня ночью может пойти снег. (короткая пауза) Конечно, он не будет идти долго, но, думаю, пара снежинок на нас упадёт.

(пятисекундная пауза)

Америка странная страна, приятель.

(четырёхсекундная пауза)

Она слишком большая. Я так думаю, поэтому у нас так много историй о призраках. Например… (короткая пауза) Сколько у нас сейчас, триста миллионов человек? Больше? Но и этого будет мало, чтобы заселить все наши земли. Некому присматривать за огромными пустынными пространствами. Все эти земли, в которых нет ни души… (короткая пауза) Все эти одинокие шоссе. Наверняка там водятся призраки. Даже не надо быть дальнобойщиком, чтобы это понимать.

Я сейчас еду через Алабаму, направляюсь в Техас, старый добрый Штат Одинокой Звезды. Я предпочитаю миновать Алабаму как можно быстрее, потому что Алабама, знаете ли, это Алабама. Я сделала из этого такую игру. Пытаюсь побить свой собственный рекорд.

Но иногда… (короткая пауза) Я теряю сознание, наверное. Иногда это происходит, когда я веду машину. Я понимаю, что за рулём уже четыре часа, а кажется, будто прошла всего секунда. Или я прихожу в себя, паркуясь на обочине, а день уже превратился в ночь.

Раньше такого не случалось. Думаю, это всё Ангел.

Он много чего может, жаль, собеседник из него никакой.

(восьмисекундная пауза. Рассказчица начинает мурлыкать какую-то мелодию себе под нос, а потом тихонько напевает: «Иисус любит меня, я это знаю, ведь так сказано в Библии»).

(пятисекундная пауза)

О, да, Алабама. Была я как-то в Алабаме, просто проезжала через неё, и вот так вот потеряла сознание. А пришла в себя уже в этом городе. Ну, он выглядел как город, но там было очень тихо, и я сразу поняла, что вокруг нет никого, кроме меня. Поэтому я вышла, просто чтобы осмотреться, понимаете?

Ангел делал что-то странное. Он был немного в стороне от меня, футах, может, в двадцати, но с ним никогда нельзя точно определить расстояние. Всегда кажется, что можно протянуть руку и дотронуться до него. В любом случае, он был прямо у меня перед глазами, всегда прямо перед ними, и следовал за взглядом, куда бы я ни посмотрела. Можете себе представить? Как будто он прилип к глазному яблоку, а не парил в воздухе передо мной.

(трёхсекундная пауза)

У него есть некая симметрия, и он слегка искажает пространство вокруг себя. Или нет. Наверное, в этом нет необходимости. Мир, по крайней мере то, что мы называем реальностью, примерно так же реален по сравнению с Ангелом, как честные бои в профессиональном рестлинге.

Но я чувствовала, что это место, где бы оно ни находилось, было бы нереальным даже без участия Ангела. Во-первых, тут не было никаких указателей. Ни названий улиц, ни вывесок, ничего. И, как я уже говорила, не было видно ни одного человека, но там и тут стояли припаркованные машины. Ни у одной из них не было номера.

Вдалеке виднелась какая-то фабрика, из заводской трубы шёл дым. Мне стало любопытно, так что я запрыгнула в кабину и поехала в ту сторону.

Сперва это было незаметно за шумом двигателя, но по мере приближения к заводу появился… гул. Это был даже не звук, на самом деле. Или звук, но такой низкий, что я скорее ощущала его подошвами ботинок, чем слышала.

Фабрика была странной. У неё не было дверей, но стены были покрыты этими… (короткая пауза) Я бы сказала, что это были иллюминаторы, потому что они были круглыми, но в них не было стёкол, и из них выпирала плоть.

Я знаю, что это была именно плоть, потому что я подошла к одному из этих иллюминаторов и потрогала её. Она была тёплой, розовой и податливой. И без волос. Слишком гладкая, чтобы быть человеческой. Когда я прикоснулась к ней, она задрожала. Может быть, это воображение шутило со мной шутки, но на секунду мне показалось, что земля тоже слегка вздрогнула.

Прикоснувшись к этой штуке, я почувствовала себя так, будто в чём-то испачкалась. Мне было немного противно. Я поняла, что хочу вернуться на шоссе.

Поэтому я села в свой грузовик и уехала оттуда. Мой навигатор не работал, и я решила просто ехать вперёд, пока меня не будет отделять от города хоть какое-то расстояние. Так что я поглядывала на завод в зеркало заднего вида и просто ехала. (короткая пауза) За городом были ещё какие-то дороги, но я никуда не сворачивала и, в конце концов, выбралась на шоссе.

(четырёхсекундная пауза)

Кое-что живое я там всё же видела. Прямо за городом, оно перешло дорогу передо мной. Оно было похоже на оленя, но… (короткая пауза) В общем, я засомневалась, не надышалась ли я заводского дыма.

(пятисекундная пауза)

Думаю, у каждого дальнобойщика есть парочка историй о том, как с ними случалось что-то странное. Это одна из моих.

Ладно, неспящие, берегите себя. С вами была Джоанн, я с вами прощаюсь.

(Трансляция заканчивается)

История четвёртая. Святость

Я снова забыла, чем занималась.

(семисекундная пауза)

Раньше я была христианкой, наверное. Пресвитерианкой. Теперь нет.

Не то, чтобы я не верила в Бога или ангелов. Я знаю, что они реальны. Просто… Ну, я думаю, подчинение – естественная часть поклонения, понимаете, о чём я? (короткая пауза) И случись когда-нибудь Богу самолично обратить на нас свой ужасный взор, мы, так или иначе, покорились бы, хотелось бы нам того или нет. С учётом этого, вся религия кажется…

(Рассказчица прерывается; наступает тишина длительностью 1 минута 22 секунды - самая длинная пауза за всё время её выступлений. Когда она снова заговорила, её голос звучал механически ровно).

Свят, свят, свят Господь Бог Саваоф, небо и земля полны Тобой...

(Трансляция резко заканчивается. Начинают говорить другие пользователи, явно раздражённые тем, что частота была занята так долго. Никто из них не упоминает содержание передачи).

История пятая. Канализация Обамы

Сегодня я везу полный трейлер говядины из Далласа в Шарлотту. Я не сплю уже восемнадцать часов, но знаете, даже в трейлере с холодильной установкой мясо не может храниться вечно. По закону на нём должны ставить дату упаковки, и, само собой, никто не захочет покупать старое мясо.

Я купила шесть банок энергетика и половину уже выпила. (короткая пауза) Сегодня такая яркая и большая Луна, но за облаками она кажется размытым пятном.

(четырёхсекундная пауза)

Пожалуй, я видела любую погоду, какая только бывает в этой части света. От Техаса, с его мясокомбинатами, до Восточного побережья, где множество людей хочет получить свой стейк на обед. (короткая пауза) Когда доберусь до Шарлотты, я посплю в кабине часа четыре, а потом возьму следующий груз и отправлюсь в Нью-Джерси.

В целом, меня устраивает моя работа. Я не боюсь одиночества и долгих поездок. Но иногда сроки поджимают, и приходится проводить без сна сутки напролёт, и вот это я ненавижу. В глазах будто песка насыпали – так всегда бывает, когда тело требует отдыха, а прилечь и выспаться нельзя.

(восьмисекундная пауза. Слышно, как рассказчица пьёт; вскоре после этого раздается звук сминаемой алюминиевой банки).

В общем, я хочу рассказать вам одну историю. Наверняка некоторые из вас её уже слышали раньше (прим.: нет никаких доказательств того, что эту историю раньше рассказывали, или хотя бы упоминали где-то ещё). После того случая я сейчас скорее перейду на другую сторону улицы, чем приближусь к канализационному люку.

Когда ко мне пришёл Ангел, я начала видеть разные странные вещи. И пока вы все тут не начали делать преждевременные выводы и говорить, что это просто мои глюки, поверьте, ребята, я успела обдумать это уже миллион раз. Но сейчас я считаю, что нет ничего глупее, чем подвергать сомнению моё восприятие реальности.

(короткая пауза)

Я была за рулём, торопилась, но дело в том, что тогда я ещё не совсем, ну, приноровилась к тому, что Ангел был рядом со мной. Мне казалось, что я умру, если придётся провести ещё одну минуту за рулём, пока он сидит рядом на пассажирском сидении и просто наблюдает за мной.

(пятисекундная пауза)

Удивительно, к чему только человек не привыкает. Сейчас я спокойно могу смотреть на него. И да, я всё ещё думаю, что он жутко уродливый, но, знаете… пожалуй, я к нему привыкла. А тогда я изо всех сил старалась не отрывать глаз от дороги, как будто не видела его периферийным зрением так же чётко, как если бы смотрела прямо на него.

Добравшись до города, я нашла стоянку и припарковалась. Я вылезла из кабины и решила немного пройтись и проветриться. По крайней мере, мне хватило ума запереть грузовик.

Я знаю, о чём вы все сейчас подумали. Да, я залезла в открытый люк. Даже если за вами следит что-то вроде Ангела, это выглядит довольно необычно. Но, слушайте, на самом деле это не так уж странно, как может показаться. Думаю, Ангел тоже этого хотел, на самом деле. Может быть, он хотел, чтобы я спустилась туда. (короткая пауза) Думаю, иногда он хочет мне кое-что показать.

(короткая пауза)

В итоге я совершенно заблудилась. Внизу было темно, и стояла жуткая вонь. И, что хуже всего, я не могла избавиться от Ангела.

Что ж, я хорошо усвоила этот урок. Убежать от него не получится.

Так вот, внизу… Через некоторое время шахты превратились в тоннели. Все стены были покрыты… ну, пусть будет грязью. Коричневой грязью. Я была уверена, что иду не в ту сторону, но что мне оставалось? Пытаться вернуться тем же путём и заблудиться ещё сильнее?

Я шла по туннелям, спускаясь всё ниже и ниже. Наверное, я была уже гораздо глубже канализационных труб. Я шутила про себя, что воздух становится теплее, потому что я приближаюсь к центру Земли. Так себе шутка. Время от времени мне за шиворот падали холодные капли с потолка. Отвратительно.

Не знаю, продолжал ли Ангел вести меня там, внизу, или всё вышло случайно, но, в конце концов, я попала в огромный зал. Гигантский. Там был бассейн, размером, наверное, с озеро. Чёрт, да он мог быть размером с Атлантический океан, я же не видела другого берега. И он был заполнен до краёв этим коричневым веществом. Жижа с твёрдыми кусками. Я думала, что потеряю сознание от запаха.

А над поверхностью, как какое-то ужасное солнце, возвышался Ангел, похожий на реку вина, текущую через ворота из костей. Или, может быть, всё было наоборот.

(семисекундная пауза. Слышно, как рассказчица открывает очередную банку газированного напитка).

Думаю, им не понравилось, что я там оказалась. (короткая пауза) Они вылезли из бассейна и направились ко мне. Тогда я была гораздо более пугливой, чем сейчас, так что просто замерла. Они… (короткая пауза) знаю, это прозвучит глупо. Они были человекообразными, но сначала я не могла понять, что именно скрывается под грязью. А потом коричневая масса начала с них стекать, и…

Они все были похожи на президента Обаму. Ага. И это были не маски. Не знаю, были это клоны или, может быть, призраки, но сходство было идеальным.

У них были остекленевшие глаза, а рты напоминали дряблые овалы, но губы двигались, будто бы они пытались мне что-то сказать. Но не раздавалось ни звука. И все были одеты в сшитые на заказ костюмы. Такие, знаете, идеально подогнанные по фигуре. Правда, после «ванны» выглядели они не очень презентабельно.

Видите, я же говорила, что это будет звучать глупо. (короткая пауза) Но тогда, когда я их увидела, мне было не до того, чтобы оценивать абсурдность происходящего.

В общем, я просто бросилась бежать. Бежала, куда глаза глядят. В конце концов, мне удалось добраться до технических тоннелей. (короткая пауза) Не помню, как мне это удалось, но я нашла дорогу. А там выбраться на поверхность было уже делом техники. Боже, до сих пор помню, как же приятно было снова вдохнуть свежий воздух.

Я блуждала там, внизу, несколько часов, и опоздала с доставкой.

(четырёхсекундная пауза)

К слову, в другой раз я видела ещё одну странную штуку… (неразборчиво)

(трансляция забивается шумом помех. Доносятся странные, искажённые звуки: удары и неразборчивые крики. Ещё через полминуты трансляция заканчивается).

История шестая. Добрый самаритянин

Когда работаешь дальнобойщиком, приходится иногда сталкиваться со странными людьми. (короткая пауза) То есть, я хочу сказать, вам так или иначе попадаются странные люди, кем бы вы ни работали. По-моему, все люди, так или иначе, в чём-то странные. Но есть что-то в…

Ну, я думаю, «странное» не существовало бы без «нормального», так ведь? Так что же тогда «нормально»? Я считаю, «нормально» - это когда ты спишь ночью и просыпаешься утром. Работаешь с девяти до пяти, а потом идёшь домой. А если тебе приходится нарушать свой график сна ради заработка, это довольно странно, не находите?

Так вот, когда работаешь дальнобойщиком, приходится сталкиваться со странными людьми. Стоянки для грузовиков, ночные заправки… Это сами по себе довольно странные места, но когда приезжаешь туда посреди ночи, спал за последние сутки всего пару часов и держишься на одних энергетиках, там становится действительно…

(пятисекундная пауза)

Это всё ночь. Ночью меня всегда тянет рассказывать байки о привидениях, знаете ли.

Я как-то познакомилась в баре с парнем. Это было в середине зимы, но дороги были отличные, и я шла с опережением графика. Я решила остановиться где-нибудь, выйти из грузовика и немного размять ноги, ну, может, ещё купить шоколадку или чем-нибудь перекусить.

А потом мне на глаза попался бар, он был весь увешан сверкающей неоновой рекламой пива, и я подумала – какого чёрта! Да, некоторые из вас, наверное, скажут: «Джо, ты же была за рулём!» Знаете ли, я зарабатываю на жизнь тем, что кручу баранку, и хорошо знаю, что мне стоит делать, а чего нет. Спросите любого дальнобойщика, и он вам скажет, что, когда в полном одиночестве мчишься по трассе, а за окнами ночь, гораздо приятнее вести машину, если в кабине припасена баночка пива.

Итак, я припарковалась у бара и направилась внутрь. Была среда, около полуночи, так что не удивительно, что зал пустовал. Там был только бармен, какой-то парень, пялившийся в свою кружку, и Ангел.

Я говорила, что Ангел следует за мной повсюду, но это не совсем так, на самом деле он всегда там, где-то впереди. Как сейчас: я оставила его в грузовике и чувствовала, что он наблюдает за тем, как я пересекаю парковку, а потом он уже оказался в баре, когда я вошла. Хотя не похоже, чтобы это место его так уж заинтересовало. Он стоял в углу и просто наблюдал за происходящим, превратившись в несколько концентрических, вращающихся колец плоти.

Я направилась к бару и заказала разливного пива. Так вот, тот парень… Другой клиент, я имею в виду, не бармен. Он выглядел ужасно. Похоже, он недоедал. Но я подумала: какая разница, я и сама за рулём уже несколько часов и выгляжу, наверное, не лучше.

(семисекундная пауза; слышно, как рассказчица открывает банку газированного напитка и делает глоток).

Я так и не узнала, как его звали. И вообще ничего о нём не знаю. Он не говорил, а я не спрашивала. Я решила, что ему просто нужен кто-то, чтобы выговориться, и дала ему такую возможность.

Он рассказал, что был членом какой-то секты, у себя, в Новом Орлеане. Все они были довольно богатыми людьми, и им было скучно. Они хотели заняться чем-то захватывающим и опасным, как я поняла. На его лице даже проступили капельки пота при этих словах, и он сказал, что они узнают, что он всё выболтал, и накажут его. (короткая пауза) Он, определённо, был пьян.

По его словам, эта секта занималась всякими странными вещами. Они собирались в своих шикарных домах, резали собак и раскладывали куски мяса по полу в виде ритуальных узоров, или разбрасывали в беспорядке, как на тестах Роршаха.

(пятисекундная пауза)

В общем, где-то к этому моменту я начала подумывать, что парень не просто недоедает. Он выглядел загнанным. Я решила, что из-за него у меня могут быть неприятности, и пора закругляться. Я положила несколько долларов на прилавок, извинилась и направилась в дамскую комнату.

В туалете в зеркале отражался Ангел, но в самой комнате его не было видно. Он наблюдал за мной, как и всегда. (короткая пауза) Я закончила свои дела, а когда вернулась, парня уже нигде не было видно. Я поблагодарила бармена, попрощалась и вышла.

На улице я остановилась выкурить сигаретку, как вдруг до меня донеслись странные звуки. Какие-то стоны и щёлкающие звуки, будто кто-то ронял камешки на землю.

В поисках источника звуков я зашла за угол и увидела того парня из бара. Покачиваясь, он стоял у стены. Он… (короткая пауза) зубы сыпались водопадом из его рта, и они были слишком длинными и тонкими, понимаете? А тот звук – с этим стуком его зубы падали на асфальт. У его ног уже образовалась приличная куча.

Он, кажется, меня не заметил, а я просто курила, наблюдая за ним. А когда сигарета прогорела до фильтра, затушила окурок ногой, вернулась к себе в кабину и тронулась с места.

(пятисекундная пауза)

Ну, кто знает, может быть, ему нужна была помощь. (короткая пауза) Да, да, конечно. Джо, как же тебе не стыдно. Ну, я полагаю, когда на месте второго пилота постоянно сидит кто-то, похожий на крутящийся цветок из разрезанных кошачьих черепов, это делает тебя немного менее чутким. В любом случае, уверена, тот парень в силах позаботиться о себе сам.

Ладно, что-то я заболталась. Берегите себя, друзья, и следите за дорогой.

(Трансляция заканчивается)

- Клэр ушла. Настоящая Клэр, она ушла. Её душа ушла отсюда. – Её голос был монотонным, немногим громче шёпота.

Она смотрела прямо перед собой. Она была так убедительна. Но я знала, что у меня всё получилось, знала, что она вернулась ко мне, и не имеет значения, хотела она этого или нет. Было больно осознавать, что она лжёт мне, что она всё ещё надеется уйти от меня, но, по крайней мере, она была рядом. И у нас было достаточно времени, чтобы восстановить то, что нас когда-то связывало. Я снова ласково провела рукой по её лицу.

- Это просто гниющее мясо… – прошептала она. Не в силах больше слышать эти страшные слова, я поцеловала её в лоб и прикрыла ей глаза, чтобы дать отдохнуть.

Было так трудно вернуть её к жизни. За это время запах, исходивший от её тела, который был сперва не сильнее, чем от забытого на солнце пакета с фруктами, многократно усилился, превратившись в сладкое и тяжёлое зловоние. То, что я с ней сделала, остановило процесс, но не обратило его вспять. Но, увы, её всё ещё сложно было назвать хорошенькой (особенно с этой новой стрижкой).

Половина её головы отсутствовала, она была разбита вдребезги. Я собрала все кусочки, какие смогла найти, и целый день складывала их, будто паззл, но найти удалось не всё, некоторые куда-то подевались. Заглянув внутрь, можно было увидеть, что череп пуст: мозг разбрызгался по полу и стенам, так что мне пришлось вытирать его тряпкой. Я наполнила черепную коробку старыми газетами и надела на неё вязаную шапочку, чтобы голова казалась целой. Вышло не так уж плохо, если бы не смятая половина лица, которую я была не в силах восстановить, по крайней мере, не сломав ей челюсть. И я хотела, чтобы она поговорила со мной. Она должна была объясниться.

С остальными частями тела было и проще, и труднее одновременно. Труднее, потому что тащить её на себе было нелегко, с моей-то многострадальной спиной и прочими болячками. Проще, потому что обмыть губкой сломанные руки и ноги, заштопать кожу и надеть на тело одежду не составило труда. Мне пришлось наспех переделать одну из её рубашек и юбку, чтобы можно было надеть их спереди, а также из-за веса, который она набрала за время отсутствия, но она всё равно выглядела прекрасно, совсем как в детстве, до того, как выросла и отказалась носить одежду, которую я для неё шила.

Я медленно вышла из подвала, не поворачиваясь к ней спиной, в точности повторяя последовательность шагов, которую использовала во время ритуала. Скорее всего, в этой предосторожности не было смысла, знаю, но я не решалась без причины нарушать свой шаг.

Когда я добралась, наконец, до кухни, полуденный летний воздух обжёг меня пощёчиной. Я рухнула на стул, пытаясь восстановить дыхание, и слёзы полились из глаз бурным потоком. Возможно, это было облегчение, или просто напряжение покидало тело. С ней всегда было так трудно.

Мы плохо расстались. Всю последнюю неделю перед её отъездом мы спорили почти без остановки. Я пыталась оставаться любящей и терпеливой матерью, но она продолжала отталкивать меня, хлопала дверями и отвечала односложно. Она хотела уйти из дома и отправиться учиться куда-то ещё, далеко отсюда, в место, где полно плохих людей, которые заставят её забыть всё, чему я её учила. Конечно, я не хотела её отпускать, и, как и положено хорошему родителю, объясняла ей, почему она не права, но она ничего не хотела слышать. Однажды вечером она просто собрала вещи и ушла с фермы.

Я пыталась преградить ей дорогу, умоляя передумать, но она не хотела слышать ни слова. Она просто оттолкнула меня, больно ударив по плечу, и исчезла в темноте. Я пыталась броситься следом, но она уже ушла, и я не знала, в каком направлении она могла отправиться.

Можете себе представить, каково это? Когда тебя ненавидит твой собственный ребёнок? Я не могла дышать, мне казалось, что я умираю. Мне казалось, что мои лёгкие и грудь заполнены битым стеклом. Всю ночь я выла и кричала, но она так и не вернулась. Я выпила полбутылки ликёра и расцарапала себе всё лицо и шею, пока, наконец, не уснула на диване.

На следующий день я проснулась от того, что эта её шавка лизала мне руку. Я отпихнула её и продолжила пить – всё, что смогла найти, лишь бы заглушить эту боль. Несколько дней прошло, как в тумане. Я выпила всё спиртное в доме, опустошила даже бочки с домашним ликёром, стоявшие в подвале. Меня рвало, когда я пыталась что-нибудь съесть, и я била собаку каждый раз, как находила в доме её мочу или дерьмо.

Скоро спиртное кончилось, а мой ребёнок так и не вернулся домой. У меня дрожали руки, и внутри осталась только обида и боль. Я увидела собаку, трусливо скулившую в углу, и она напомнила мне о ней. Я пинала её, пока она не попыталась меня укусить. Тогда я вышла из себя, взяла лопату и убила неблагодарную маленькую сучку.

Я пошла в ванную, чтобы привести себя в порядок. Впервые за несколько дней я была трезвой и могла ясно видеть себя. Видок у меня был не из приятных: я не мылась и не переодевалась, и вся одежда была измазана рвотой и кровью. От меня, наверное, разило, но я уже притерпелась к запаху. На лице было множество синяков, но я не помнила, откуда они взялись. Наверное, в какой-то момент я упала. Глаза были красными и опухшими, с сеткой лопнувших сосудов.

Из зеркала на меня смотрела грустная, старая женщина. Дом разваливался, а загоны с животными пустовали уже несколько месяцев, с тех пор, как я всех их продала. Дочь больше не будет приносить деньги в дом, а мои скудные сбережения закончатся за несколько недель. Выбор был невелик.

Я взяла бритвенное лезвие, лежавшее под раковиной. У меня так дрожали руки, что я порезала кончики пальцев до кости. Я представила себе лицо дочери, когда она вернётся и найдёт меня лежащей в ванной, но потом поняла, что она никогда не вернётся. Я умру и сгнию, забытая всеми, здесь, в глуши. Насекомые будут ползать по моему телу, пока от него совсем ничего не останется, а моя дочь обо мне и не вспомнит. Она будет счастлива там без меня.

Силы снова покинули меня. Слёзы потекли по щекам, я ударила кулаком в зеркало и задышала глубже, чтобы набраться смелости перед тем, как погрузить лезвие в плоть. Я говорила со своим отражением, что моя мать всегда запрещала делать, рассказывала ему о том, что чувствую, о своей беспомощности. Моя единственная вина была в том, что я слишком сильно любила своего ребёнка. Я просила у зеркала прощения.

И зеркало ответило.

Когда я пытаюсь вспомнить, что было дальше, всё будто затягивает дымкой. Я помню, что моё отражение вдруг заговорило и перестало быть похожим на меня. Или было похожим, но выглядело как-то странно. Существо, отражавшееся в зеркале, напоминало манекен с моим лицом, которое натянули на гладкий набалдашник, заменявший голову, но говорило оно моим голосом. Я не помню, о чём именно шёл разговор, но знаю, что оно задало мне вопрос, и я ответила.

Через несколько часов я проснулась. Уже стемнело. Я очень осторожно села, с удивлением обнаружив, что в мышцах нет ни боли, ни ломоты. Я уставилась на свою руку, и откуда-то из затылка пришло знание, которого там раньше не было, но которое я воспринимала, как свои собственные воспоминания. Я знала названия своих костей: ладьевидная, полулунная, трёхгранная и гороховидная, которые соединялись с трапециевидной, головчатой и крючковидной костями. Я знала названия всех костей, мышц, и органов в своём теле. Я знала, каким образом мои клетки расщепляют вещества, чтобы получать из них энергию. Голубоватый свет лился в окно, и я могла бы сказать, в какую именно секунду эти фотоны отразились от поверхности Луны.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и изучила новое содержимое своей головы. Я словно переехала из крохотной квартиры в пустой особняк, полный гулких залов, соединённых лабиринтом пыльных коридоров. Я чувствовала в голове ещё что-то, чьё-то приветливое и успокаивающее присутствие. Я пыталась сосредоточиться на этом ощущении, но оно, казалось, ускользало от меня. Я просто знала, что это было то самое существо из зеркала, которое теперь жило со мной и помогало мне. Оно наполняло моё сознание теплом и светом, и я поняла, что всё будет хорошо.

Теперь я знала, как устроен дизельный двигатель, или о том, как разобрать и собрать автомат. Я знала о вещах современных и давно забытых: о том, как, на самом деле, появилась наша планета, о жизни скрывающихся под землёй существ, которые были когда-то мужчинами и женщинами, о природе искусства, которое обычно называют «магией». Это был дар, данный мне кем-то, кто существовал вне нашей реальности, и он был дан мне, чтобы я могла применить его с пользой.

И я умела находить вещи, если хотела их найти.

Моя дочь отключила телефон, и я не могла ей позвонить, но сейчас я могла бы её разыскать. На самом деле, это было так просто. Но она злилась на меня, и, хотя она вела себя глупо, мне стоило проявить великодушие и подарить ей что-нибудь. И я придумала план.

Живых и мёртвых разделяет не стена, а мембрана. Она гораздо более гибкая, чем принято считать, и иногда, если действовать очень аккуратно, её можно преодолеть. Сделать что-то мёртвое по-настоящему живым невозможно, но вы можете подарить ему некоторые свойства живой материи при условии, что убьёте что-то по эту сторону. Вот одна из многих вещей, что я узнала.

Я положила собаку на кухонный стол. Прошёл всего день, но был июнь, и она пахла даже хуже, чем при жизни. Её шерсть свалялась от крови и дерьма, а во рту и глазницах копошились мухи.

Приготовления заняли целых два дня, и за это время живот псины успел раздуться, будто она была беременной, а глаза высохли и утонули в глазницах. К счастью, большую часть ингредиентов для ритуала в наше время можно найти в ближайшем супермаркете, а недостающее я добыла, пошарив сачком в пруду, вырытом у заднего двора, и установив в погребе несколько мышеловок.

Всё прошло быстрее, чем я ожидала. Я совершила последовательность действий, необходимых для того, чтобы дать Смерти понять, чего я хочу. Я пила то, что следовало пить, и произносила слова, которые следовало произносить, как вдруг невероятная слабость обрушилась на меня, и я почти рухнула на колени. Зрение на мгновение затуманилось. От стола донёсся тоскливый вой.

Собака зашевелилась: она не была живой, так как не дышала, но она двигала головой и шевелила языком. Её лапы дрожали и подгибались, пока она тщетно пыталась встать. Я сделала шаг в её сторону, и глаза шавки раскрылись, когда она узнала меня, и она замерла.

Тем же вечером я погрузила эту тварь на заднее сидение и поехала искать свою дочь. Я была измотана, потому что для того, чтобы заставить собаку снова двигаться, мне пришлось пожертвовать частью себя. На лице прибавилось морщин. Но я не хотела больше ждать.

Выследить человека очень легко, если знать, как это делать. Нужно просто следовать за луной и примечать следы, которые он оставляет повсюду в виде желаний и воспоминаний, как улитка, ползущая по травинке. Когда я узнала, где она остановилась, стало очевидно, что в ту ночь, когда она ушла от меня, всё было давно спланировано. Сначала я думала, что она сошла с ума, уйдя пешком, налегке, с одной лишь маленькой сумочкой, но её кто-то ждал. Наверное, она обзавелась мобильным телефоном, чтобы продумать план побега с человеком, у которого сейчас жила. И это была женщина!

Я смотрела на освещённые окна дома, в котором она пряталась, и до боли в руках сжимала руль. Шавка стонала на заднем сидении, но у меня не было сил заставить её замолчать. Я пыталась разглядеть в окне силуэт дочери, но ничего не было видно.

Я не спала всю ночь, не трогаясь с места. Я не двигала ни одним мускулом, пока моя спина не запросила пощады, а конечности не затекли настолько, что уже почти перестали меня слушаться. Я подумывала о том, чтобы войти в дом и отшлёпать её, в такой я была ярости. Но, в конце концов, любовь одержала верх.

Я видела, как она вышла из дома ранним утром, в самый тёмный предрассветный час. Наверное, она нашла работу, чтобы обеспечивать себя, раз уж матери не было рядом. Я медленно поехала рядом с ней и окликнула по имени. Она вздрогнула, а потом узнала меня.

Я сперва подумала, что она бросится бежать, но мне удалось её успокоить. Она увидела свою собаку на заднем сидении машины, и в её глазах мелькнула нерешительность. Я сказала, что отдам ей собаку, если она поговорит со мной хотя бы минут десять.

Я обещала, что не стану её ни к чему принуждать, что хочу просто поговорить с ней, но она была такой жестокой. Мне было так горько. Она не хотела возвращаться ко мне. Она говорила, что она уже взрослая, что я ей не нужна, что я душила её своей любовью. Она не хотела слушать, когда я говорила о приличиях и морали. Тогда я завела машину и поехала вперёд.

В этот момент она совсем обезумела от страха. Она судорожно пыталась открыть дверь со своей стороны и показать что-то знаками водителю грузовика, стоявшего на другой стороне дороги. Она пыталась отнять у меня руль, но я только сильнее вдавливала педаль газа. Затем она принялась меня умолять. Она плакала, слёзы текли по её щекам. Занимался рассвет. Мы были уже недалеко от дома, но я направлялась в другое место.

Я много раз думала о том, что тогда сделала, и до сих пор не могу найти оправдания этому поступку. Я могу лишь сказать, что была очень зла. Она накричала на меня и отвергла мою любовь, и я была в ярости. Я хотела преподать ей урок.

Загнать машину в пруд оказалось сложнее, чем я ожидала. Я знала, что не утону, потому что могу контролировать дыхание и работу тела, чтобы дышать водой вместо воздуха, но погружение в холодную воду меня напугало. Я видела неверие и ужас на её лице, когда машина начала тонуть. Она судорожно пыталась открыть двери (и ни разу не попыталась спасти меня), она почти выбралась, когда я повернулась к ней и удерживала, казалось, целую вечность. Она кусалась, пиналась и звала на помощь, но никто не приходил. Мы обе тонули, пока мутная вода заполняла машину, и в конце концов воздуха не осталось, и она начала задыхаться. Я держала её, пока она умирала у меня на руках, и в последние мгновения она прижалась ко мне, как будто снова была ребёнком. Тогда я поверила, что у неё ещё есть надежда. У нас есть надежда.

Вернуть её обратно было мучительно сложно. Кажется, несколько часов я оставалась на дне пруда, в мутной, холодной воде, пока не набралась смелости покинуть машину и вплавь вернуться с ней на поверхность. А потом мне пришлось тащить её несколько сотен метров до нашего дома. Пока я затаскивала её труп в подвал, у меня разболелись спина и колени.

Несколько часов беспокойного сна, и я снова приступила к подготовке ритуала. К счастью, кое-что из того, что я готовила для собаки, ещё оставалось. Кое-что ещё копошилось в клетках.

Вернуть человека сложнее, чем животное. Одним из компонентов была кровь матери. Не уточнялось, какая именно кровь нужна, так что я использовала засохшую кровь из гигиенических прокладок. На мгновение я пожалела, что никогда не пользовалась тампонами, с ними было бы гораздо легче, но я всегда считала, что порядочные женщины ими не пользуются.

Я невольно поморщилась, погружая прокладки в тёплую воду, чтобы смыть кровь. Сначала они пахли, как и прочие телесные отправления, мерзко и нечисто. Но уже через несколько секунд запах пота и других выделений исчез, и запах стал нормальным. Нет, не как у раны, например. Свежая рана пахнет, как хороший стейк. Менструальная кровь остро пахнет железом, и она несёт в себе обещание, обещание будущей жизни.

Выливая смесь крови и воды в миску, я почувствовала, как что-то шевельнулось в животе: мои яичники увяли. Вот от чего я отказалась, чтобы вернуть своего ребёнка, от этого и многого другого. Я боролась со слезами, но, с другой стороны, почему вообще я должна плакать? Ещё несколько лет, и месячные прекратились бы сами собой. Я напевала, бормотала и размазывала слюну по её векам, пока, наконец, по её телу не прошла дрожь.

Она вернулась не сразу. Сначала она пыталась дышать и выкашливала воду. Её тело напрягалось, как тетива лука, и она скулила, сжавшись в комок на столе. Затем она посмотрела на меня налитыми кровью глазами, и в них блеснуло узнавание.

Её движения были быстрыми, как у хищного зверя. Она кинулась на меня, изогнувшись так, как никогда не смогла бы при жизни. Я успела увернуться, но она едва не зацепила мою ногу.

К счастью, после возвращения она всё ещё была дезориентирована и слаба, а я успела достать молоток из ящика с инструментами и могла защитить себя. Это была грязная драка, и я легко её одолела. Я ударила её по голове множество раз, может быть, даже слишком много, но я хотела быть уверенной, что она не поднимется через некоторое время. Я пожалела о вынужденном насилии, но это было необходимо.

Я присела на корточки и раздробила ей локти и колени, чтобы она не могла двигаться. Перед тем, как взять её на руки и положить на стол, я перерезала сухожилия на её плечах и голенях канцелярским ножом, просто на всякий случай. Она не сопротивлялась, пока я привязывала её к столу и снова наряжала.

Я вернулась к пруду, чтобы проверить, не осталось ли каких-нибудь следов случившегося, или, может быть, обломков, всплывших на поверхность, но ничего не нашла. Лето было жарким и сухим, поэтому следов шин тоже не осталось. Некоторое время я смотрела на вонючую коричневую воду, размышляя, не осталась ли реанимированная собака на дне.

Я с энтузиазмом принялась восстанавливать наши отношения: каждый день после обеда я спускалась в подвал, чтобы поговорить с ней и скормить маленькие кусочки сырого мяса, чтобы поддержать её силы. Но первое оказалось невероятно неприятным, потому что она отказывалась отвечать, ограничиваясь лишь короткими, отрывистыми фразами, повторяя, что умерла. Было так больно это слышать. Я столько для неё сделала, а она отказывалась и пальцем пошевелить!

Кормить её было гораздо проще. Она пыталась сопротивляться, зажимала рот, но одной её воли было недостаточно. Её ноздри раздувались, и она смотрела на кусок мяса, маячивший у неё перед лицом, борясь с непослушными мышцами. Затем, каждый раз, её рот открывался сам по себе, и я опускала в него угощение.

В первые дни она плакала, когда жевала, слёзы текли у неё по лицу, но после еды она всегда выглядела немного лучше: её щёки на несколько часов розовели, а кожа приобретала более здоровый цвет. Но всё же с каждым днём она увядала.

Её кожа обвисла, как у старухи, а на щеках проступили тёмные пятна. Прошло недели две, и она снова начала пахнуть. Я подумывала какое-то время, что в наказание за её поведение можно позволить ей вонять, но решила, в конце концов, умыть её, и каждый день натирала духами. Я протопала пару миль до автобусной остановки, съездила в город и купила осушитель воздуха, чтобы она не сгнила.

Я прибегала и к другим способам, чтобы сблизиться с ней: каждый день делала ей новый макияж и переодевала, показывая ей её отражение в маленьком зеркальце. Она каждый раз закрывала глаза. Я пела ей колыбельные и вытирала тёмную жидкость, которая начала сочиться из уголков её рта.

Однажды я опустила покрывало с её лица и увидела, что кожа начала лопаться. На лице застыла издевательская ухмылка. Она что-то прошептала мне булькающим, вязким голосом. Кажется, она просила дать ей умереть. Я сказала, что позволю ей это, только когда она, наконец, полюбит меня, и она снова закрыла глаза. Я попыталась открыть их силой, нажав на веки, и одно из её глазных яблок лопнуло. Я стёрла тряпкой размазавшееся по ладоням стекловидное тело.

Меня разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, я чувствовала вину за то, что вот так её принуждаю, но другая часть меня твердила, что я во всём права. Мне была дана сила, о которой я раньше могла только мечтать, и она была дана не просто так. Моя миссия заключалась в том, чтобы спасти дочь, заставить её отказаться от своего глупого бунтарства и направить её на путь истинный. Я заслужила её любовь и признание за свои жертвы.

В тот вечер я снова поехала к дому той бродяжки, у которой она жила. Это было приземистое здание на обочине дороги, в паре миль от города. Не такая глушь, как моя ферма, но пробраться внутрь и позаботиться о той женщине не составило труда. Я застала её спящей, но оказалось, что она прячет пистолет под подушкой. Она даже попыталась оказать сопротивление, так что мне пришлось убить её быстро. Какая жалость.

На следующий день я принесла её голову в подвал и показала моей девочке. Я попыталась объяснить Клэр, что она была злой и несчастной женщиной, и что это было необходимо, надеясь, что она хоть как-то отреагирует на мои слова. И она отреагировала, но совсем не так, как я надеялась.

Она закричала. Она кричала и кричала в беззвучном вопле, который впивался в уши, и мне пришлось накричать на неё в ответ, чтобы она заткнулась.

И я заставила её съесть голову. Я отрезала от лица той женщины крохотные кусочки и бросала ей в рот. Я видела, как она пытается сомкнуть челюсти, но мёртвые мышцы снова предали её. Это было печально и отвратительно, но я не останавливалась, пока не остался лишь голый череп. Я сказала дочери, что мне очень жаль, что пришлось так поступить, но ей нужен был этот урок. Я поцеловала её в лоб, как и всегда, и вышла.

Когда через несколько дней после этого я спустилась вниз, её язык торчал наружу. Он так распух, что, фактически, заполнил собой весь рот. Я не могла кормить её, а она не могла говорить. Это было большим облегчением. Я молилась рядом с ней, обращаясь к Богу, в которого больше не верила, но мне хотелось, чтобы она чувствовала заботу.

Ночью я взяла ножницы и отрезала часть языка, которая высовывалась изо рта. Он был очень твёрдым, поэтому я не могла отрезать его целиком. Пришлось отстригать по чуть-чуть и запихивать кусочки ей в горло, чтобы мясо не пропадало даром. Она дрожала и билась в удерживающих её на столе ремнях. Потом я достала стакан из старого сервиза, семейную реликвию, и подложила его ей под подбородок, закрепив платком, чтобы рот оставался закрытым. Она снова выглядела чудесно.

Мёртвая плоть заживает не так, как живая: она стремится вернуть прежнюю форму, но толком не понимает, как. Её левый глаз пытался отрасти обратно, и сначала он стал слишком большим, до такой степени, что перекосил всё лицо и начал выпирать из глазницы. Затем он разветвился, как растение, и на нём появилась новая радужка. Теперь он напоминал одно из этих странных пустынных растений, суккулентов, поднимаясь у моей девочки из глазницы.

Последнюю неделю она вообще не пыталась со мной заговорить, но я видела, что она вздрагивает каждый раз, как я спускаюсь к ней. Я говорила, в основном, о счастливых временах, когда она была маленькой, и мы были вдвоём. Она лежала смирно. Помню, я начала надеяться, что она, наконец, прислушивается ко мне.

Вчера, вернувшись в подвал, я почувствовала, что запах стал гораздо сильнее, чем раньше. Она не вздрогнула и никак не отреагировала, когда я окликнула её. Я сняла повязку, но её глаза не повернулись в мою сторону.

Я ущипнула её за руку, и кусочек кожи остался в моих пальцах. Я воткнула в неё иглу, но и тогда она не пошевелилась. Энергия, приводившая её в движение, исчезла, она превратилась в сломанную куклу.

Я нашла ребёнка. Не спрашивайте, как; детей легко достать, если знать, где и как искать. Вернувшись домой, я избивала её, пока она не стала послушной. Затем я столкнула её с лестницы в подвал, а оказавшись внизу, оттащила маленькую соплячку к столу и перерезала ей горло на глазах у своей дочери, но и тогда она никак не отреагировала. Она и правда ушла от меня.

Я кричала, дёргала её за волосы, била кулаками. Помню, как её нос сломался с тихим звуком, будто хрустнула ветка, как я пинала труп соплячки и топтала его ногами. Я упивалась своей болью и бормотала бессвязные молитвы тому, кто был в зеркале, и разбила его, когда он не ответил. А затем на меня вдруг снизошло спокойствие.

Зеркальный Бог всё ещё был со мной, он не покидал меня с той самой первой ночи. Он являлся мне в самых разных формах: манекен с грубым подобием моего лица, нацарапанным на передней части головы, гниющая рыба, что-то огромное и влажное, скрытое в толще океанских вод.

Сейчас я стою в ванной и смотрю на своё отражение, дробящееся в тысячах лежащих на полу осколков. Издалека доносится слабое жужжание лампочки. Сквозь копоть, грязь и отчаяние я вижу себя и свою силу: на лице прибавилось морщин, из глаз ушёл блеск, я не могу выпрямить спину, но я ещё здесь.

Я не отступлю. Я буду бороться дальше. Я сделаю всё, что потребуется, чтобы вернуть мою девочку.