Серия «Деревня»

Готовясь ко сну, небо принялось тщательно взбивать подушки облаков, расстилаясь за горизонт.

Я в это время тихонько кралась к дому, стараясь не нарушить природный покой. Мой путь был – спуститься с горы, пересечь низину, бывшую некогда дном полноводной реки и вновь подняться на гору, а там сначала одна заброшка, сложившаяся и поросшая крапивой и бодрая вторая, являющаяся моим домом.

Аккуратно спускаясь по выезженной десятилетиями колее, оскальзываясь на росистой траве, я смотрела, как несёт свои белесые воды по руслу туман.

Он появился из-за дальнего поворота и поплыл, поглощая в себя прохладную влажность сонных трав, мелки сопки и подрагивающие во сне кусты. Он убаюкивал, шепча, вытянувшимся в доверии травам, секреты дальних мест, откуда он прибыл, волоча свой длинный белесый хвост. А те слушали и согласно кивали, клонясь пышными колосистыми головками к земле.

По другой стороне дороги, куда я держала путь, раскинулся плотной опушённой зеленью лес. Он начинался с кустов орешника, жадно пьющих туман у подножья и поднимался выше, вырастая в берёзы и тополя, разряжающиеся кое-где высокими шапками дубов. Когда-то этого леса не было и там были деревни и поля. Но это было раньше, а позднее, когда я была маленькой, там из всей деревни остался один дом – там жила баба Лушка. Мы с подругой и её бабушкой ходили к ней. Зачем – не помню, но как будто, у нас и корова с собой была. Или не было. Имеет ли это значение сейчас? Отнюдь. Углубив взор в лесной переплёт, я вздрагиваю. А ведь когда-то там совсем одна жила баба Лушка… Смотрела ли она когда-нибудь на туман так же, как я? Какой она была? Остался ли кто-нибудь после? Знаю, что сейчас там нет ничего, кроме колодца. Вся жизнь бабы Лушки, всё хозяйство пропало. Остался только колодец, догнивающий на просторах лесов.

Я хочу забрать что-то с собой. Из этого тумана, из моего детства, укрытого сейчас невесомым флёром взрослости. И я заберу. Наклоняясь, я срываю стебель травы, затем ещё и ещё один – я соберу букет. Это потом он будет стоять высохшим и похожим для других на веник обыкновенный. И лишь я буду знать, что в букете, привезённым из глубины моей души – тимьян, душица, веточка зверобоя, цветы коростравника, зонтик тысячелистника, мохнатый столбик подорожника, луговые злаки и медовая трава.

Медовую собирал раньше мой дедушка, принося охапками с полей. Он раскладывал её сушиться и тогда весь дом напитывался золотистым, парящим в избе ароматом мёда. Мой дедушка хорошо разбирался в травах, лесах, животных и птицах – он любил природу. Так же её люблю и я, меньше понимая, но больше чувствуя.

Ах, да, туман. Стоя в низине, я сжимала во влажной ладони свой свежесобранный букет и, распахнув глаза, смотрела, как туман, неспешно стелясь, достигает меня, окутывая прохладой. Близилась ночь. А я стояла на дне бывшей полноводной Древки, распушившаяся и кудрявая от влажности, в белой с широкими рукавами блузе и смотрела, не в силах отвести взгляд. Моё естество, выпутавшись из объятий тела, с силой вкушало всё, до чего могло дотянуться. Его целью было – напитаться. И этот вечер, текущий на влажной белесой спине тумана кормил её, жадно распахнутый рот.

- Стой! Тормози! Давай остановимся прямо здесь!

Машина, скрипнув тормозами, взрыла дорожную пыль и я, хлопнув дверью, тут же скрылась из виду.

Сочащееся зеленью поле, тёмный фон зубчиков леса и по-детски голубое небо с вырезанными на нём барашками облаков. Так выглядело моё счастье.

Откидывая мысли, зудящие бабушкой у меня в голове о змеях, греющихся на солнце и клещах, жаждущих моей плоти и крови, я бросилась бежать – так просило, требовало тело.

Бежать совсем как ребёнок, размахивая руками, головой, подпрыгивая и кружась, норовя упасть. Хохот и визг, проникая сквозь распахнутый восторгом рот, беспрепятственно  выходили, задорно поднимаясь над зеленью поля. Счастье распирало изнутри и, не встречая сопротивления, искрило наружу, сливаясь с сочным ароматом полевых трав.

Я была собой – детская версия, распахнув широко глаза, взирала, окидывая любовью родные просторы, возвращая себе то желанное чувство безграничной свободы.

Какое безусловное счастье было упасть на траву, ощущая её зёлёную упругость и жирность напитанной земли. Сидеть смешной, растрёпано-кудрявой,  счастливо улыбающейся, серо-голубо-зелёно глазой, отчаянно конопатой, закольцованной  –  собой.

Я жадно вбирала каждый миг, отпечатывая на широком развороте души сочно-зелёное, испещренное словно каплями – клевером поле, берёзовые зубчики леса и наивно-голубое с мерно пасущимися на нём барашками облаков небо.

Лето, деревня, мерно перебирает, шелестя по календарю август,  воздух полнится ароматом яблок и трав, мерно стрекочут сверчки. Вечереет.

Оборачиваясь, заглядываю в глаза к своему спутнику:

- А если что, то сможем побегать в поле ещё раз?

- Конечно, сможем.

Довольно пищу, утыкаясь от переизбытка счастья в плечо. Это не просто счастье – это лютый концентрат, выжимка естества, пущенного по венам. Я – его донор и я же реципиент!

К очередном заброшенному дому я подошла, примяв метровую траву. Сгнившая веранда и крыльцо, пустившее на себя через дыру в стене. Влезая на него, хорошо ошпарилась крапивой даже через брюки. Одно из принеприятнеших вещей в старых домах – чувство мягкости пола, на который встаешь. Я его испытала и испытаю ещё не раз. Ухватившись за косяк, я шагнула в широкий квадратный коридор с голубым внушающим тоску подвесным шкафом, выставившим на обозрение несколько грязных банок.

Три двери, как в сказке – налево, направо и прямо. Справа в стене скобы – чердак.

Я выбрала ту, которая была доступнее и шагнула в избу.Большую часть левой стены занимала большая русская печь, а впереди, оставлены после грабежа четыре доски, на которых я и очутилась. Справа выпоторошеный шкаф, внизу земляной пол и сваленные друг на друга в кучу резные комоды. Свет уныло заполнял комнату, заглядывая через разбитые окна. Я пробиралась по узкой доске прижимаясь к печи и хватаясь за печурки. Заглянув, на задней стене печи обнаружила весёлого улыбающегося мужика на плакате – цитата рядом гласила: «Вы вслушайтесь в каждый трепещущий колос. У каждого колоса собственный голос!» Жаль этого улыбчатого добряка, спустя время его усатая улыбка будет похоронена под руинами дома.

Я прошла дальше, балансируя по бревну, усыпанному торчавшими вверх гвоздями. Дверцы шкафа, к которому я упрямо держала путь, мне не поддались, поэтому я присела и заглянула под пол – там обнаружился погреб, дышащую сыростью землю и детские краски… Встречаясь с отголосками детства в заброшенных домах я всегда покрываюсь холодом мурашек – оно не должно гибнуть здесь! Так! Ничто не должно умирать, агонируя в безмолвной сырой пустоте!

При выходе из комнаты, подняв взгляд, обнаружила пустое ласточкино гнездо – дом, который тоже покинули.

Следующей по плану была комната по центру, но деревяшки, лежавшие у порога, помешали мне осуществить проход (пока), поэтому, я двинулась налево. Дверь вела в небольшой коридор – справа стена, выеденная улицей и…женская акуратная сумка, висящая на длинном ржавом гвозде – след женщины, бабушки, гостьи или хозяйки… Мне никогда не узнать. Да и зачем? Кто бы она не была, уверена, сумка, как и всё мирское ей больше ни к чему.

Слева небольшие ступени вели в хлев. Я сделал по ним пару шагов и заглянула за угол – там крыша разверзлась, устало опустив свои деревянные костыли на пол.

Следующим этапом был чердак. По скобам я поднялась наверх и опасливо вытянулась, разглядывая подчердачье, покрытое толстым слоем пыли. Тут же для себя выцепила голубую треугольную бутыль и, решив, что смогу отыскать ещё что-то, подтянувшись, десантировалась на чердак полностью.

Медленно продвигаясь и продолжая балансировать, я двинулась по балке, не рискуя ходить вне её по чердаку. Там я откопала фитили от ламы-горелки, крохотную скорлупку, вероятно ласточкиного яйца и, подцепив кочергой, обнаруженной там же – пустое осинное гнездо.

Корзины, бутыли, табуреты и части от них, женская обувь и детские топотушки – я осматривала содержимое плотного слоя коричневой пыли, под топот и постоянный писк невидимых глазу мышей. А в разбитое, пустое окно в это время виднелась, напыщенная уже ничьимим плодами, яблоня.

Последней была комната по центру. Маленькая. Единственная с забитым изнутри, что странно, окном и мало-мальски сохранившаяся. Слева в углу стояла небольшая цветастая лесенка, вероятно, для подъёма на печку. Полосато-грязно-розовые от старости обои. Справа – несколько один на одном матрасов, с настеленной поверх соломой. Рядом самодельный туалет – деревянный ящик с дыркой, заботливо оклеенной клеёной. На полу, единственно уцелевшем, солома и птичье крыло, а в углу на зелёном столе, похожий на окно ящик, с висящей на нем занавеской (божница). За ней, кхм – ничего. Лишь непрекращающийся шорох и возня тех, кого я побеспокоила своим присутствием, продолжался, топоча за обоями. Этот шум, вперемешку с писком, шкрябаньем и вознёй – звучал жутко потому, я поспешила покинуть как комнату, так и дом впоследствии.

Выйдя на дорогу под мелкий моросящий дождь, я размышляла, раз за разом возвращаясь в эту комнату. Чья была она? Не старенькая ли бабуля доживала в этой каморке свой срок? Последней покинув свою обитель, обрекая её впоследствии на такую же медленную и мучительную смерть?

Этот дом…сколько таких в русской глубинке? Огромное множество брошенных, выстроенных деревянных великанов, гибнущих вслед за теми, кто их покинул.

Трёхгранная бутыль, взятая из дома, лампадки…Я забрала их с собой, подарив жизнь. Намытые они останутся сверкать гранями, храня на своих стенках отпечатки былых воспоминаний. А их сородичи спустя время, рухнут вместе с домом, жадно вгрызаясь в землю осколками стеклянных зубов.

Маленькой и подростковой я не любила баню, что в ней такого – сидишь, обтекаешь. Став взрослой полюбила – сидишь…обтекаешь.

Хорошо опоздав по веским, но не очень причинам, баня досталась едва тёплая, поэтому, что б обтечь пришлось постараться. И то получилось не очень – пять бисеринок пота на груди и всё. Но это была баня и она была чудесна просто потому что была.

Я вышла из неё предельно чистой, мокрой и…глубоко потерянной. Деревенская прудная вода, мутная, с осадком, смыла с меня весь защитный слой, и я больно укололась от безобидно брошенной человеком фразы: ну побудешь на Севере побольше, а потом и на Юг поедешь.

Я перманентно ощущавшая зыбучесть планов, действий и дома, в конце концов, не успев даже ойкнуть, провалилась тут же. Произнёсший её, не хотел задеть или обидеть, но меня было уже не остановить.

Я знала, что у человека, сказавшего эту фразу укомплектовано всё под завязку: дом, работа, семья – этакий муравей из басни. Его слова липкостью осели мне на плечи, отяжелев, трепыхавшиеся за спиной крылья.

Баня, баня…Я вышла из неё, плотно сжавшись – где-то рядом гуляли слёзы, но выпускать их сейчас было бы слишком.

В молчании мы дошли до дома. А потом так же в молчании, пошли гулять. Конечно, я могла бы совершить променад в исключительном одиночестве, как предпочитаю делать обычно, но пустота деревни и медленно наползающая ночь вынудили меня отказаться полыхать своей гордой самодостаточностью, согласившись на компанию.

Шлось сквозь густой деревенский воздух, полнившийся спелой смесью яблок, клевера и терпкой полыни – тихо. Ветер порядком устав за день, неспешно копался в скрипящих от чистоты мокрых волосах. Небо, вырыживаясь над редкими крышами, темнело. А сверчки, перенимая право голоса, шумно стрекотали на все лады.

Идя, я чуть задержалась у дома баб Фаины, мельком взглянув на трогательную белизну кружевных занавесок мёртвого дома.

У дома баб Зины я остановилась дольше. Тут жила моя подруга. Она периодически приезжает до сих пор, но, моя ли и подруга ли она? Нас бесконечно разделила пропасть длинной в злые к времени и юному детству – пятнадцать лет.

Подойдя к углу дома, я с нежностью провела по срубу – так же, как и когда-то. Закрыв глаза, я безошибочно могу определить каждое бревно, расстояние, структуру. Здесь в расколе бревна мы хранили бумажную мелочёвку по типу самодельных билетов и паспортов. Тут в промежутке, наши куклы спали и прятались, а вот здесь, выше, даже остался кусок проволоки – нужной в детском хозяйстве вещи.

Подойдя к окну, я увидела двух улыбающихся пластиковых паучков – игрушки нашего детства. Сжавшись, ёкнуло сердце – в прошлое нет возврата, ведь оно всегда внутри нас – наша почва, наш оплот, наша первобытная суть.

С человеком мы шли медленно. Недалеко друг от друга, но всё же не вместе. Я окунулась в тотальный мир ностальгии, ловя её каждым вздохом, цепляя жёстким усиком хмеля, трогая космические трубочки мха и вгрызаясь в сочность мелких яблок-ранеток. Человек же шёл и…шёл. Я не знаю, о чём он думал, но была рада, что он рядом, разделяет, не вмешиваясь.

Ранетка. Эти яблочки, я набрала их целую горсть, ощипав заброшенную яблоню и с упоением грызла, ловко заменяя одно другим. Как истинная лэди, огрызки я подкидывала вверх, пиная ботинком. Джэнтельмен, сопровождавший меня, каждый раз после очередного огрызка деликатно оглядывался, надеясь не словить его головой, и предлагал одно из новых яблок, которых он рассудительно набрал тоже.

На каждое, протянутое им, я отвечала своим, гордо вытащенным из кармана его дождевика, которым заботливо были накрыты мои плечи. Его хватило на шесть раз. Ровно как и на конец моих яблок. Седьмое предложено не было, но это и к лучшему, иначе заворота дамских кишок в моём лице этим вечером нам было бы не избежать.

Пройдя деревню насквозь, мы углубились в дорогу, петляющую по полям. Долго, конечно,  по ней не прошли. Мне то надо было поскакать на камне, то сползать за новыми яблоками и, потерев их о куртку, насладиться первозданной кислотой, то потрогать пушистость мха, а то побояться встретить за очередным поворотом волка. В общем, дел было много. Но я справилась, упоенно скача, ползая, трогая и боясь.

Вскоре мы повернули обратно и оказались дома. Определённо развеявшись, стало легче, но дать знать об этом, конечно, было выше моих сил, поэтому догадываться об этом пришлось человеку, и он справился. Стряхнуть остатки былой надутости ему помогли коленки, на которые он меня усадил и, качая, рассказал о том, как я героически победила этот день: поборолась с высокой травой, потискала лягушонка, пособирала, раскорячившись в пруду, ракушки, чуть не провалилась в болото, посидела, болтая ножками на мотоцикле и сама накупалась в бане, гордо отказываясь от помощи.

Хохот тёплым звоном рассеялся по деревенской избе. Там снова воцарился мир. И двое чистых, намытых принялись болтать ни о чём, утопая в уединённой глуши собственных душ.

Пожалуй, никогда ранее дорога не была для меня столь умиротворяющим…процессом. Моё почтение, восхищение и, конечно, благодарность.

Я шла по дороге, раскинувшей свой песчаный хребет меж скоро гибнущих деревень. Одна из них – моя. Я приезжала туда малышкой, старше, ещё и ещё, предаваясь на все три месяца лета неуёмному, искрящемуся, кристально чистому детскому счастью. Сейчас, проходя по дороге – большаку, по правую сторону, на горе, я вижу крыши нашей деревни и, что самое дорогое – мой дом.

Я приду туда сегодня, завтра и ещё пару дней кряду. Знаю, что буду сидеть на большом рыжем деревянном табурете и, елозя локтями по той же самой голубой клеёнке, болтать ногами, закидывая куски вафельного торта в рот и хихикать. Потому что мне смешно, потому что мне можно. Потому что я – дома.

Сладко жмурюсь от этих мыслей и продолжаю неспешный вечерний променад. Эта дорога…Я ходила по ней вместе с бабушкой в райцентр за продуктами и обязательно за книгами – читать я любила запоем, да и что ещё делать в деревне томными вечерами, когда радио уже выключили, а спать ещё рано.

Я носилась по этой дороге от тени быстроходных облаков. Пока бабушки, собравшись, ждали машину с продуктами мы, трое их внучат, бежали, торопясь то нагнать облачную тень, то, припустившись, спрятаться от неё – беспроигрышно и весело.

Мы ходили этой дорогой на кладбище. Мне нравилось. Гуляешь, смотришь на красивые, серьёзные лица, размышляешь об их судьбе, а потом конфетами угощают, а вечером обязательно зовут в гости на картошку с жирной домашней сметаной и с бултыхающимися в кипящем масле шкварочками. Мммм…

По этой дороге нас возили на поезд – на телеге! Это, понимаете ли, уровень. Правда, каждый раз в дождь и под беспрестанные звуки и запахи газующей лошади, но это были мелочи – на телеге всё-таки едем!

Этой дорогой мы ходили с бабушкой и подругой в магазин и я, включив песни на телефоне, распевала их, выплясывая. На что бабушка сказала, быть аккуратнее, мол, телефон могу выронить. Я не послушала, ведь он был надёжно закреплён на запястье. Спустя пару минут я уже собирала его в дорожной пыли. Бабушка оказалась права, но больше прислушиваться я к ней не стала. Вредность. Одна из моих констант.

Сейчас же я вновь шла этой дорогой. Взрослой снаружи, но так и оставшейся баловницей внутри. Моя детская озорливая активность обогатилась внимательным созерцанием, умением находиться в процессе и глубочайшим погружении.

Я шла, ощущая перекат мелких камушков под ногами. Катались ли они тогда, пятнадцать лет назад? Уверена, что да. Наверняка и мой телефон помнят.

Проходя под линией электропроводов, как обычно прислушалась к их мерному треску – так же стрекочут.

Раньше я думала, что эта дорога ведёт в деревни и заканчивается, потом, думала, что наоборот, дальше – город, а сейчас знала – обоюдный тупик. Тупик, нежно любимый и хранимый, малая Родина сердца и души.

Сумерки наступили вальяжно, неторопливо, то подсвечивая листву рыже-коралловым, то уходя в сиренево-голубую даль. Слева зеленью раскинулись поля, заботливо подоткнутые по бокам лесом, справа выстланное волнующейся нежностью трав – русло большой и могучей, ныне ставшей ручьём реки. О, человеческие руки, что больше в ваших деяниях? Добра ли?

Заливаясь, с полей повели свою вечернюю песню сверчки, где-то завыла собака, а в кустах, громко топая шебуршит ёж, надеюсь.

Дорога Дзена – именно так я назвала её. Никогда раньше я не испытывала столь глубокого очищения разума, становящегося кристально-чистым, искрящимся в абсолютно счастливой мне.

Я шла по дороге, зная, что иду ниоткуда и приду в никуда. Ощущение покоя. Тотального. Всеобъемлющего. Нет мира вокруг. Нет проблем, интересов, людей, войны…

Есть я, вдыхающая густой аромат катящегося к закату августа, меряющая шагами бескрайние просторы Русской глубинки.