Баб Фаина⁠⁠

Выжила из ума. Обгорела. Умерла.

Кратко рассказали мне информацию о бабушке, напротив дома которой я стою сейчас.

Баб Фаина. Два слова, а за ними целая, наверняка трудная и тяжёлая жизнь деревенской женщины.

Её дом – самый маленький и самый хрупкий как и она сама, та, которую я помню. Маленькая бабушка с деревянной палкой и платком по самые брови.

Её уже нет, давно нет. Есть её продолжение – дети, внуки, может, уже правнуки, а её нет – логичный процесс круговорота жизни.

Сейчас её дом – заросший, ещё более хрупкий, чем был ранее, хотя, казалось бы, куда ещё. Я, пробившись через заросли крапивы, подхожу ближе, что б рассмотреть:  провалившийся, словно вывернутый порог и скрипучая, разбухшая до состояния трухи дверь. Встав на цыпочки, я заглядываю в окно, что б оценить, можно ли пройти внутрь. Нельзя. Об этом тонко намекает потолок, сложившийся на пол. Где-то за ним бельмом виднеется печка, та самая, к которой баб Фаина, мёрзнув зимой, прижалась в поисках тепла и обгорела…

Вздрогнув, от мигом представленной картины, я отошла, размышляя. А что если, умерев, и не найдя пристанища, баб Фаина вернулась в свою последнюю обитель. Вошла, по скособоченному крыльцу, распахнула жалобно скрипящую дверь, поднялась, охая по ступенькам, поставила свою палку в привычный угол и, шлёпая галошами по деревянному полу, прошла в маленькую, скособоченную под стать ей комнатку. Что если, посмотрев ещё внимательнее внутрь, я увижу её сморщенное, внимательно смотрящее на меня из-под провала лицо?

Судорожно выдохнув, я отступаю назад, ещё и ещё. Уже уходя, я напоследок оборачиваюсь, замечая наивную белизну кружевных занавесок, смотрящего на меня окна. Их участь – сложиться под обломками дома и стлеть. Сюда не вернутся ни дети, ни внуки. Не к кому, да и не зачем. Никогда здесь не будет жизни больше. Ни-ко-гда.

*Зажмуриваю глаза и, едва коснувшись пальцами, провожу по прохладной влажности стекла, закрывая глаза, судорожно бьющемся в агонии дому.*

Прощай, баб Фаина.