После бани⁠⁠

Маленькой и подростковой я не любила баню, что в ней такого – сидишь, обтекаешь. Став взрослой полюбила – сидишь…обтекаешь.

Хорошо опоздав по веским, но не очень причинам, баня досталась едва тёплая, поэтому, что б обтечь пришлось постараться. И то получилось не очень – пять бисеринок пота на груди и всё. Но это была баня и она была чудесна просто потому что была.

Я вышла из неё предельно чистой, мокрой и…глубоко потерянной. Деревенская прудная вода, мутная, с осадком, смыла с меня весь защитный слой, и я больно укололась от безобидно брошенной человеком фразы: ну побудешь на Севере побольше, а потом и на Юг поедешь.

Я перманентно ощущавшая зыбучесть планов, действий и дома, в конце концов, не успев даже ойкнуть, провалилась тут же. Произнёсший её, не хотел задеть или обидеть, но меня было уже не остановить.

Я знала, что у человека, сказавшего эту фразу укомплектовано всё под завязку: дом, работа, семья – этакий муравей из басни. Его слова липкостью осели мне на плечи, отяжелев, трепыхавшиеся за спиной крылья.

Баня, баня…Я вышла из неё, плотно сжавшись – где-то рядом гуляли слёзы, но выпускать их сейчас было бы слишком.

В молчании мы дошли до дома. А потом так же в молчании, пошли гулять. Конечно, я могла бы совершить променад в исключительном одиночестве, как предпочитаю делать обычно, но пустота деревни и медленно наползающая ночь вынудили меня отказаться полыхать своей гордой самодостаточностью, согласившись на компанию.

Шлось сквозь густой деревенский воздух, полнившийся спелой смесью яблок, клевера и терпкой полыни – тихо. Ветер порядком устав за день, неспешно копался в скрипящих от чистоты мокрых волосах. Небо, вырыживаясь над редкими крышами, темнело. А сверчки, перенимая право голоса, шумно стрекотали на все лады.

Идя, я чуть задержалась у дома баб Фаины, мельком взглянув на трогательную белизну кружевных занавесок мёртвого дома.

У дома баб Зины я остановилась дольше. Тут жила моя подруга. Она периодически приезжает до сих пор, но, моя ли и подруга ли она? Нас бесконечно разделила пропасть длинной в злые к времени и юному детству – пятнадцать лет.

Подойдя к углу дома, я с нежностью провела по срубу – так же, как и когда-то. Закрыв глаза, я безошибочно могу определить каждое бревно, расстояние, структуру. Здесь в расколе бревна мы хранили бумажную мелочёвку по типу самодельных билетов и паспортов. Тут в промежутке, наши куклы спали и прятались, а вот здесь, выше, даже остался кусок проволоки – нужной в детском хозяйстве вещи.

Подойдя к окну, я увидела двух улыбающихся пластиковых паучков – игрушки нашего детства. Сжавшись, ёкнуло сердце – в прошлое нет возврата, ведь оно всегда внутри нас – наша почва, наш оплот, наша первобытная суть.

С человеком мы шли медленно. Недалеко друг от друга, но всё же не вместе. Я окунулась в тотальный мир ностальгии, ловя её каждым вздохом, цепляя жёстким усиком хмеля, трогая космические трубочки мха и вгрызаясь в сочность мелких яблок-ранеток. Человек же шёл и…шёл. Я не знаю, о чём он думал, но была рада, что он рядом, разделяет, не вмешиваясь.

Ранетка. Эти яблочки, я набрала их целую горсть, ощипав заброшенную яблоню и с упоением грызла, ловко заменяя одно другим. Как истинная лэди, огрызки я подкидывала вверх, пиная ботинком. Джэнтельмен, сопровождавший меня, каждый раз после очередного огрызка деликатно оглядывался, надеясь не словить его головой, и предлагал одно из новых яблок, которых он рассудительно набрал тоже.

На каждое, протянутое им, я отвечала своим, гордо вытащенным из кармана его дождевика, которым заботливо были накрыты мои плечи. Его хватило на шесть раз. Ровно как и на конец моих яблок. Седьмое предложено не было, но это и к лучшему, иначе заворота дамских кишок в моём лице этим вечером нам было бы не избежать.

Пройдя деревню насквозь, мы углубились в дорогу, петляющую по полям. Долго, конечно,  по ней не прошли. Мне то надо было поскакать на камне, то сползать за новыми яблоками и, потерев их о куртку, насладиться первозданной кислотой, то потрогать пушистость мха, а то побояться встретить за очередным поворотом волка. В общем, дел было много. Но я справилась, упоенно скача, ползая, трогая и боясь.

Вскоре мы повернули обратно и оказались дома. Определённо развеявшись, стало легче, но дать знать об этом, конечно, было выше моих сил, поэтому догадываться об этом пришлось человеку, и он справился. Стряхнуть остатки былой надутости ему помогли коленки, на которые он меня усадил и, качая, рассказал о том, как я героически победила этот день: поборолась с высокой травой, потискала лягушонка, пособирала, раскорячившись в пруду, ракушки, чуть не провалилась в болото, посидела, болтая ножками на мотоцикле и сама накупалась в бане, гордо отказываясь от помощи.

Хохот тёплым звоном рассеялся по деревенской избе. Там снова воцарился мир. И двое чистых, намытых принялись болтать ни о чём, утопая в уединённой глуши собственных душ.