Монастырёво⁠⁠

К очередном заброшенному дому я подошла, примяв метровую траву. Сгнившая веранда и крыльцо, пустившее на себя через дыру в стене. Влезая на него, хорошо ошпарилась крапивой даже через брюки. Одно из принеприятнеших вещей в старых домах – чувство мягкости пола, на который встаешь. Я его испытала и испытаю ещё не раз. Ухватившись за косяк, я шагнула в широкий квадратный коридор с голубым внушающим тоску подвесным шкафом, выставившим на обозрение несколько грязных банок.

Три двери, как в сказке – налево, направо и прямо. Справа в стене скобы – чердак.

Я выбрала ту, которая была доступнее и шагнула в избу.Большую часть левой стены занимала большая русская печь, а впереди, оставлены после грабежа четыре доски, на которых я и очутилась. Справа выпоторошеный шкаф, внизу земляной пол и сваленные друг на друга в кучу резные комоды. Свет уныло заполнял комнату, заглядывая через разбитые окна. Я пробиралась по узкой доске прижимаясь к печи и хватаясь за печурки. Заглянув, на задней стене печи обнаружила весёлого улыбающегося мужика на плакате – цитата рядом гласила: «Вы вслушайтесь в каждый трепещущий колос. У каждого колоса собственный голос!» Жаль этого улыбчатого добряка, спустя время его усатая улыбка будет похоронена под руинами дома.

Я прошла дальше, балансируя по бревну, усыпанному торчавшими вверх гвоздями. Дверцы шкафа, к которому я упрямо держала путь, мне не поддались, поэтому я присела и заглянула под пол – там обнаружился погреб, дышащую сыростью землю и детские краски… Встречаясь с отголосками детства в заброшенных домах я всегда покрываюсь холодом мурашек – оно не должно гибнуть здесь! Так! Ничто не должно умирать, агонируя в безмолвной сырой пустоте!

При выходе из комнаты, подняв взгляд, обнаружила пустое ласточкино гнездо – дом, который тоже покинули.

Следующей по плану была комната по центру, но деревяшки, лежавшие у порога, помешали мне осуществить проход (пока), поэтому, я двинулась налево. Дверь вела в небольшой коридор – справа стена, выеденная улицей и…женская акуратная сумка, висящая на длинном ржавом гвозде – след женщины, бабушки, гостьи или хозяйки… Мне никогда не узнать. Да и зачем? Кто бы она не была, уверена, сумка, как и всё мирское ей больше ни к чему.

Слева небольшие ступени вели в хлев. Я сделал по ним пару шагов и заглянула за угол – там крыша разверзлась, устало опустив свои деревянные костыли на пол.

Следующим этапом был чердак. По скобам я поднялась наверх и опасливо вытянулась, разглядывая подчердачье, покрытое толстым слоем пыли. Тут же для себя выцепила голубую треугольную бутыль и, решив, что смогу отыскать ещё что-то, подтянувшись, десантировалась на чердак полностью.

Медленно продвигаясь и продолжая балансировать, я двинулась по балке, не рискуя ходить вне её по чердаку. Там я откопала фитили от ламы-горелки, крохотную скорлупку, вероятно ласточкиного яйца и, подцепив кочергой, обнаруженной там же – пустое осинное гнездо.

Корзины, бутыли, табуреты и части от них, женская обувь и детские топотушки – я осматривала содержимое плотного слоя коричневой пыли, под топот и постоянный писк невидимых глазу мышей. А в разбитое, пустое окно в это время виднелась, напыщенная уже ничьимим плодами, яблоня.

Последней была комната по центру. Маленькая. Единственная с забитым изнутри, что странно, окном и мало-мальски сохранившаяся. Слева в углу стояла небольшая цветастая лесенка, вероятно, для подъёма на печку. Полосато-грязно-розовые от старости обои. Справа – несколько один на одном матрасов, с настеленной поверх соломой. Рядом самодельный туалет – деревянный ящик с дыркой, заботливо оклеенной клеёной. На полу, единственно уцелевшем, солома и птичье крыло, а в углу на зелёном столе, похожий на окно ящик, с висящей на нем занавеской (божница). За ней, кхм – ничего. Лишь непрекращающийся шорох и возня тех, кого я побеспокоила своим присутствием, продолжался, топоча за обоями. Этот шум, вперемешку с писком, шкрябаньем и вознёй – звучал жутко потому, я поспешила покинуть как комнату, так и дом впоследствии.

Выйдя на дорогу под мелкий моросящий дождь, я размышляла, раз за разом возвращаясь в эту комнату. Чья была она? Не старенькая ли бабуля доживала в этой каморке свой срок? Последней покинув свою обитель, обрекая её впоследствии на такую же медленную и мучительную смерть?

Этот дом…сколько таких в русской глубинке? Огромное множество брошенных, выстроенных деревянных великанов, гибнущих вслед за теми, кто их покинул.

Трёхгранная бутыль, взятая из дома, лампадки…Я забрала их с собой, подарив жизнь. Намытые они останутся сверкать гранями, храня на своих стенках отпечатки былых воспоминаний. А их сородичи спустя время, рухнут вместе с домом, жадно вгрызаясь в землю осколками стеклянных зубов.