Серия «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Работы для пяти человек минимум на две недели, но бригадир Гордон (Питер Муллан), который недавно стал отцом и остро нуждается в деньгах, берется управиться за одну. Один из рабочих находит пленки с психотерапевтическими сессиями пациентки по имени Мэри, страдавшей диссоциативным расстройством идентичности; кто-то из трех ее альтер эго был убийцей.

Ранний фильм Брэда Андерсона, отличного жанрового постановщика, который до «Сессии» снимал инди-ромкомы, а после переключился на триллеры и хорроры (скажем, китчевая «Обитель проклятых» демонстрирует совсем другой подход к викторианской психушке). Данверский госпиталь — реальное место с лавкрафтианским бэкграундом, и можно сказать, что половина успеха «Сессии» — удачно найденная локация, но это будет несправедливо по отношению к умной, чуткой режиссуре Андерсона. Снятый на допотопную цифровую камеру, фильм порой выглядит как ютьюбовская экскурсия по колоритной заброшке с покрытыми граффити тоннелями и остатками медицинской мебели, что лишь добавляет происходящему жути.

«Сессия» допускает присутствие нечистой силы, но не настаивает на нем: концентрации людских страданий, бывших и настоящих, здесь достаточно для того, чтобы дела приняли самый дурной оборот. Пятеро героев начинают каждый по-своему терять рассудок, и непонятно, кого винить. То ли палаты, разукрашенные пациентами, и Мэри, на разные голоса вещающую из магнитофона. То ли стресс, домашние проблемы, ревность, фобии, комплексы: в первую очередь это драма про усталых мужчин, оставшихся наедине друг с другом, и артисты, от всегда великолепного шотландца Муллана до куда более спорного Дэвида Карузо, делают персонажей узнаваемыми и в то же время не лишенными загадки. Если в чем-то Андерсона и можно упрекнуть, то это в эффектной развязке — чересчур гладкой, немного дешевой, в стиле видеокассетных 1990-х. Но все тут же простится за финальный аккорд, полный боли и меланхолии, достойной этих асбестовых стен.

Текст из книги «100 ужасов Станислава Зельвенского»

На это ушли все их сбережения, но Джессике, недавно выписавшейся из психиатрической клиники, свежий воздух должен пойти на пользу. Первым делом, впрочем, она видит призрак девушки в белой сорочке. А в доме обнаруживается сквоттер — рыжеволосая Эмили (Мариклэр Костелло), подозрительно похожая на висящую на чердаке фотографию столетней давности.

Одна из многочисленных вольных вариаций на тему «Кармиллы» Шеридана Ле Фаню; рискованная готическая новелла стала особенно популярна в годы сексуальной революции (французский «Умереть от наслаждения», британские «Любовницы-вампирши», испанская «Кровавая невеста» и т. д.). Интеллигентного дебютанта Хэнкока, впрочем, богатый образ вампирши-лесбиянки интересует лишь до известной степени. И проблемы Джессики носят не столько эротико-романтический, сколько психологический и социальный характер. Точнее, антисоциальный: она вдруг оказывается одна-одинешенька против недружелюбной и, возможно, нечистой силы. Хрупкая героиня с ее смутным (реальным ли?) душевным недугом, окруженная то удушливой, то лицемерной мужской заботой, — фигура даже более викторианская, чем призраки на озере.

Артисты, пришедшие, как и сам Хэнкок, из театра, играют в очень натуралистическом ключе, и это рождает интересный дезориентирующий эффект, словно Кассаветис взялся снимать фильм Роджера Кормана. Настроение предельно минорное: осень в Новой Англии пришла на смену «лету любви», и персонажи, вчерашние хиппи, с самого начала кажутся опустошенными. Они бодрятся, кокетничают, поют бардовские песни и строят аграрные проекты, но их усы и залысины выглядят печально, а иногда и зловеще. И пусть Джессика — ненадежная рассказчица, в одном она точно не врет и не ошибается: эта троица потерпела поражение еще до того, как паром привез их в сонный городок, где у всех жителей странные шрамы.

Текст из книги «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Считается, что вечеринке на вилле Диодати мы обязаны рождению современного хоррора: Байрон предложил всем придумать по страшной истории, и Мэри Шелли в итоге написала «Франкенштейна», а Полидори — новеллу «Вампир» (Байрон и Шелли при этом отделались набросками). Мимо такого стечения обстоятельств сложно пройти — через пару лет после «Готики» вышли аж два фильма на ту же тему (в одном Байрона играет Хью Грант). Версию Кена Рассела не спутаешь ни с чем: только там могли появиться Каменный гость с огромным фаллосом, женская грудь с глазами и демон, взгромоздившийся на спящую Ричардсон на манер популярного полотна художника Фюсли.

Сама идея, что литературные (или киношные) кошмары рождаются из фобий их авторов, — не бог весть какая оригинальная, но тут использована остроумная система отражений. Собравшиеся на вилле — одновременно творцы собственных хорроров и персонажи чужого. Рассел, съевший собаку на творческих биографиях, по привычке не щадит героев: Байрон — позер и женоненавистник, Шелли в своем нервном энтузиазме похож на лабрадора, Полидори с пиявками и запретными влечениями — трагический шут, разве что бедняжка Мэри — чистая душа. Рок-звезды своей эпохи, поэты ведут себя соответственно: свободная любовь, наркотики, высокопарный треп. Клэр — групи, забеременевшая от кудрявого кумира, — после оргии быстро отрубается, остальные начинают исступленно галлюцинировать. Манекены, черепа, паутины, спиритический сеанс, адский ливень (1816-й известен как «год без лета»), чудище за окном, инцестуальные фантазии — «Готика» незаменима и как словарик соответствующего стиля, и как барочная черная комедия про несносных классиков.

Текст из книги «100 ужасов Станислава Зельвенского»

И обнаруживают, что тот попал в общество великосветских сатанистов [«Международное движение сатанизма» признано в России экстремистским и запрещено] под руководством черного мага Мокаты (Чарльз Грей). К счастью, и сам де Ришло не новичок в вопросах сверхъестественного.

Один из последних фильмов Теренса Фишера, проклятого поэта Hammer, сделанный на излете золотой эры студии. Фантаст Ричард Мэтисон написал сценарий по мотивам романа Денниса Уитли, популярнейшего в те годы автора мистических триллеров.

Де Ришло был героем целой серии книг, и жаль, что из этого не вышло киносериала: Кристоферу Ли сравнительно редкая положительная, даже героическая роль подошла чрезвычайно. Аристократ, авантюрист, ветеран войны, богач («Можно я возьму вашу машину?» — «Берите любую»), знаток эзотерики, герцог веско говорил, решительно действовал и был одет с иголочки.

Стремительная интрига строится на его противостоянии с не менее харизматичным Греем (оба вскоре сыграют бондовских злодеев). В ход идут заклинания, гипноз, талисманы, а если что — и старые добрые оплеухи.

Спецэффекты, включающие огромного тарантула, всадника смерти и самого дьявола (подозрительно похожего на человека в козлиной маске), выглядят смехотворно, но лишь до определенного предела: скажем, явление из дыма неподвижного полуголого черного мужчины с безумной улыбкой вполне способно лишить сна.

И вообще, картина впечатляет именно своей неожиданной серьезностью: за всем оккультным нонсенсом и беготней по английским гостиным (нашлось место даже романтической линии) стоит четкий, строгий сюжет о битве добра и зла.

Хаммеровский театральный хоррор был обречен: тем же летом зрители увидели «Ребенка Розмари», впереди маячил «Изгоняющий дьявола», наступала эра другой психологической достоверности и других бюджетов. Этот «Выход» — на заслуженные поклоны.

Текст из книги «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Сейчас пришло время уходить для Джона (Дэвид Боуи), и Мириам уже посматривает на доктора Сару Робертс (Сьюзен Сарандон), которая как раз занята проблемой старения.

Начало «Голода» — десять минут, за которые можно продать душу вампиру. Слов почти нет, и не нужно. Bauhaus прямо в кадре поют песню про Белу Лугоши, Боуи и Денёв в черных очках кадрят на дискотеке молодежь и везут домой пить у них кровь, а потом принимают душ под Шуберта, пока обезьяна в клетке пожирает свою подругу, а небо над Манхэттеном меняет один невероятный цвет на другой.

Британский рекламщик Тони Скотт, вслед за старшим братом решивший снимать кино, дебютирует фильмом разом возмутительным и восхитительным — вектор, которому будет следовать все его дальнейшее творчество.

Если в голове у автора и была связная история, она потерялась в рваных складках монтажа: объяснять правила игры — ниже достоинства Скотта, и даже по его анархическим меркам финал, например, не имеет никакого смысла.

Но какая разница, когда все такие красивые? Боуи времен «Let’s Dance». Денёв в образе готической Ренаты Литвиновой («Она из Европы», — поясняет доктор). Сарандон, которая сидит в лаборатории с такой прической и макияжем, что ее пропустили бы без очереди хоть в филармонию, хоть в клуб CBGB.

Возьми наугад любой кадр — и там точно будет густой синий свет, и тени от жалюзи, и три ряда занавесок, и сигаретный дым, и больше белых голубок, чем у Джона Ву. Герои даже ужинать умудряются в ресторане, где к стейкам прилагается бассейн с клубами пара и голыми девушками.

И пусть на многое здесь трудно смотреть без смеха (если не моргать, можно поймать пару флешбэков из Древнего Египта), от ледяного эротизма «Голода» по коже не раз пробежит холодок. А любителям глубоких смыслов останется линия про человека, который состарился, поджидая в приемной врача.

Текст из книги «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Отец, сидевший за рулем, винит себя и клянется найти ей новое лицо. Теперь его ассистентка Луиза (Алида Валли) заманивает парижских девушек в загородное поместье Женессье, где доктор поджидает их со скальпелем.

Взятый из бульварного романа сюжет, вроде бы слишком простенький для сценаристов Буало и Нарсежака, строится вокруг классического тропа «сумасшедший ученый», но Жорж Франжю выворачивает его наизнанку, превращая готический триллер про злого гения, кромсающего невинных дев и собак, в поэму о боли и одержимости.

Это, вероятно, самый важный хоррор в истории французского кино, отбрасывающий тень на мировую поп-культуру — от Билли Айдола до Майкла Майерса. Особенно сильное впечатление «Глаза» почему-то произвели на испанцев: молодой Хесус Франко почти сразу же сделал вольный ремейк про «ужасного доктора Орлофа» (и возвращался к этому мотиву всю карьеру), а полвека спустя Педро Альмодовар отзовется «Кожей, в которой я живу».

Фильм населен людьми глубоко и безнадежно несчастными. Полный сожалений, но и решимости Женессье. Злодейка поневоле Луиза, скрывающая шрамы на шее массивным ожерельем. И, конечно, Кристиана, заточенная в замке принцесса, жертва отцовской любви и вины, те самые «глаза без лица»: почти весь фильм она проводит в маске, и неподвижность безупречных черт страшнее открытых ран.

Зрители 1960-го (которых через несколько месяцев поджидал «Психо») были шокированы сценами пересадки кожи. Сегодня таким не удивить, а удивляет прежде всего туманная красота фильма.

Благодаря оператору Эжену Шюфтану, бывшему живописцу и архитектору, вышедшему из немецкого экспрессионизма, «Глаза» составлены из композиций элегантных и странных: от нуарового пролога, в котором Луиза избавляется от трупа, до незабываемого финала с голубками и музыкой Мориса Жарра. Лицо еще можно починить, тоска — неоперабельна.

Текст из книги «100 ужасов Станислава Зельвенского»

Однажды после свидания с матерью Кэндис возвращается домой с синяками и ссадинами. Взбешенный отец готовится идти в суд, а тем временем бабушку девочки, мать Нолы, забивает насмерть молотком для мяса какое-то маленькое отвратительное существо.

Как не раз говорил сам Кроненберг, «Выводок» — его ответ «фальшивому, сладенькому» «Крамер против Крамера» (тот, правда, вышел на полгода позже) и его собственному мучительному разводу с первой женой, который сопровождался тяжбой за опекунство над их дочерью.

Фильм, выплаканный, выблеванный, выросший, как опухоль, из гнева автора, который придумал для прожитого опыта очень простую, очень строгую и при этом совершенно ошарашивающую, абсурдистскую метафору.

Словом «психосоматический» — ключевым, наверное, для всего творчества Кроненберга — «Выводок» можно обмотать целиком, как желтой полицейской лентой, тем более что он и снят преимущественно в оттенках желтого.

Доктор Рэглан, которого с грацией тигра играет английский тяжеловес Рид, предпочитает собственный термин — «психоплазматика». Его опасный метод (если воспользоваться названием поздней, куда более сдержанной картины Кроненберга про психиатрию) основан на театрализованных диалогах, которые каким-то образом превращают душевные раны пациентов в физические болячки: в первой же сцене мы видим, как мужчина с тяжелейшим эдиповым комплексом покрывается от разговора с Рэгланом язвами.

Казалось бы, что может пойти не так? Впрочем, самонадеянный целитель — не единственный антагонист «Выводка». Кроненберг окунается в болото примордиальных гендерно окрашенных фобий и возвращается оттуда весь в крови и лимфе.

Родительство — хоррор, развод — смерть, детские травмы порочным кругом передаются по наследству, и ответ, который прячется на чердаке (где же еще?), задающему вопрос не понравится.

Текст из книги «100 ужасов Станислава Зельвенского»