Христианство во многом религия азиатская, она возникла на Ближнем Востоке, на базе иудаизма. А на Востоке, как известно, всем прочим режимам предпочитают деспоти́ю. Как описывал её Эсхил – это когда великий царь лично владеет всеми своими подданными, будто холопами.
Именно это отношение перенесено в данном случае на религию, только царь уже не земной, а небесный. Для азиатов не было ничего странного в том, чтобы быть рабами царя, это удивляет только европейцев, которые, как следствие, начинают выдумывать всяческие оправдания для понятия "раб Божий". Мол, это метафора, а на самом деле раб никакой и не раб вовсе, и под «рабством» подразумевается на самом деле чуть ли не прямо противоположное, то есть свобода.
Тем, кто читал Джорджа Оруэлла, («1984») сразу же придут на ум определённые мысли.
Все эти, ухищрения – ложь, да и как может быть иначе? На каком основании то или иное понятие из Библии признаётся метафорой? Очевидно, что тезисы этой книги теологи приспосабливают к конкретным внешним условиям, опираясь на ту нравственность, которая существует в обществе в данный момент; что тут же дисквалифицирует эту книгу как источник морали: она им попросту не является.
Превращением в метафору понятия «раб Божий» обязано нашему гуманному веку. Раньше, буквально полтора столетия назад, когда рабство процветало, оно было вполне буквальным, проводились даже сравнения, что подобно тому, как какой-нибудь негр, закованный в цепи, является собственностью его господина-плантатора, так и сам белый господин находится во владении кого-то, настолько же превосходящего его, как сам господин превосходит негра.
Кстати, обратите внимание, что последние десятилетия церковники стараются выражение «раб Божий» в своих проповедях не употреблять.
Августин Аврелий, один из отцов церкви, живший во времена Древнего Рима, приводит другую аналогию. Он предлагает представить огромную латифундию и рабов-колонов на ней. Грешник, по Аврелию, подобен беглому рабу, который обменял сытость и уверенность в завтрашнем дне на эфемерную свободу. Господин, который именуется тем же словом, что и Бог (dominus), в такой латифундии всеведущ, он знает обо всём, что происходит в поместье, даже о самом тайном и непристойном; он также всемогущ, волен карать и миловать по своей воле.
Как можно заметить, ни о какой метафоричности речь не идёт; стоит ли говорить, что стоит только вернуться временам, когда рабство снова станет считаться нормой, как выражение «раб Божий» перестанет быть иносказанием в то же мгновение.
