websamson

Мы таскали окуней – скользкие твари, блестели сталью на солнце и вырывались из рук. Бросив спиннинги в камыш, смешно плавали по-собачьи. Холод воды напоминал нам, что мы пока живы. А потом, конечно, пили, пока солнце не падало за лес, как дымящийся бычок в кружку с кофейной гущей.

Вечером Леха обозначил необходимость посетить магазин в ближайшем селе. Внутри воняло гнилой картошкой, черствым хлебом и отчаянием. Там мы и увидели их. Две деревенские кошки. Они щебетали не переставая, в их глазах горела та наивность, которая дается только в двадцать, пока жизнь не начала долбить тебя по башке наотмашь.

Одна досталась мне. Волосы цвета пшеницы, которую я никогда не видел, и тот темно-красный загар, которым, как дорожной пылью, покрываются селянки летом. Работала она в аптеке, торговала медицинским спиртом и йодом, других лекарств местные жители не признавали. Смотрела на нас, на наши городские захмелевшие рожи, и ухмылялась. Мы болтали ни о чем: об урожае капусты, хуевой погоде, ценах на водку. Я чувствовал себя старым пердуном, а она была как это озеро – молодое, глупое и вечное.

Ту ночь мы провели в моей палатке. Пахло молодым женским потом и перегаром. Она была теплой. Простой. Не было этой вечной борьбы, как с городскими стервами. Просто два тела в темноте. Классика дешевого романа. Утром, когда мужики опохмелились и о чем-то бубнили, закидывая в багажник барахло, она откуда-то достала клочок бумаги. Аккуратно, как школьница, печатными буквами записала мой адрес и телефон. Я смотрел и думал: ну разве не мило? Ну разве не трогательно, как эта молоденькая деревенская дурочка играет во взрослую жизнь. Мы чмокнулись на прощание, и я укатил, уверенный, что ее уже смыло, как того трофейного окуня, что вырвался из рук вчера.

Город вогнал меня обратно в свою смердячую утробу с обыденной деловитостью. Офис продолжал равнодушно высасывать душу каплю за каплей. Незаметно исчезали дни как сожженные спички. Вечером я тащился с работы, мой костюм пах смогом, куревом, выхлопными газами и поражением. И тут я увидел ее. Она стояла у моей двери как давно пропавшая собака, обретшая приют. Рядом – потертая тряпичная сумка с оборванным ремнем.

«Привет», – глухо произнесла она, и улыбка ее была все такой же идиотски безмятежной.
“Какого хера?» Мой мозг завис на минуту.
«Ну вот, я приехала к тебе», – объявила она так, будто сообщала, что на улице пошел дождь.

Меня скрутило. Это был пиздец. Нарушение всех правил. Летняя интрижка должна остаться просто интрижкой. Я хотел хлопнуть дверью у нее перед носом. Закричать, что я заболел и меня нет дома. Что угодно. Но потом я увидел ее глаза. В них не было просьбы. Только тупая, упрямая покорность. И что-то еще… трогательное. Я представил ее одну, в этом городе-ублюдке, с этой рваной сумкой. И эта жалость, липкая и слезливая, как старая пьянчужка, перебила панику.

“Послушай, ну это бред. Ты не можешь просто взять и…»
«Могу», – отрезала она. – Впустишь?»

Я впустил. От безысходности. «Ладно. Пару ночей. Отоспишься, погуляешь, и я куплю тебе билет назад к твоим коровам».

Она вошла в мой холостяцкий ад – груды бумаг, немытая посуда, пыль, пустые бутылки – как будто она здесь и жила всегда. На следующее утро я проснулся от вони жаренного сала. Она стояла на кухне в моей растянутой футболке, и солнечный свет, падающий сквозь грязное стекло, вдруг сделал эту помойку… терпимой. Она привезла с собой деревенской еды. Сварила какую-то жратву. Мы разговаривали. О ее домике у озера, об огороде,  о моей работе, о которой я даже с собой никогда не разговаривал. Она слушала, подперев голову рукой, и ее смех был тихим, не раздражал.

На вторую ночь я уже не вспоминал про билет. Я смотрел, как она спит, закутавшись в мое единственное одеяло, и чувствовал, как какая-то окаменелая глыба во мне, которую я носил годами, начала потихоньку оттаивать и крошиться. Ее молодость не была угрозой. Она была как бесплатная выпивка. Она не лезла в душу, а просто была тут. И ее присутствие заполнило ту зияющую дыру, которую я все эти годы заваливал работой и заливал дешевым алкоголем.

Когда через пару дней она спросила: «Ну что, мне уже пора?» – я просто покачал головой. Нет. Оставайся.

Старый прикурил вторую сигарету, глубоко затянулся и заявил:

Знаешь, любовь не ударила, как ток. Она подкралась, как похмелье с утра. Она просочилась во все щели моей жизни, вытеснив апатию и отчаяние. Мы поженились как-то тихо, без всякой шумихи. Потом у нас родился сын. Потом дочь. Иногда, глядя на нее, как она возится с детьми, я вспоминаю тот ужас в котором пребывал годами. И думаю, что мы, мужики, строим себе клетки из своих забот и правил, думая, что это и есть свобода. А настоящее счастье, настоящее, что имеет вес, приходит к тебе с чемоданом, набитым всем твоим будущим, и не спрашивает разрешения. Ему просто похуй.

И вот он я. Цифровой отшельник. Командир виртуального ведра, который к пяти утра всегда горит на дне рейтинговой таблицы. А водка… водка стала моей самой верной подругой. Она не ноет. Не спрашивает, почему я не купил ту самую машину. Не смеется над моим криком, когда я в четыре утра долблюсь кулаком по столу, проиграв какому-то школьнику с ником «Эдик-Губитель2013». Она просто есть. Пока есть.

А эти мудаки всё хохочут. Им не объяснишь, что в этом зрелище нет ничего смешного. Это не комедия, детки. Это документальная хроника. Атомная война в отдельно взятой квартире.

Но им разве объяснишь? Хуй с вами, попробую. Мне нужно только добраться до своей конуры. Допить эту бутылку до дна. Закусить её вчерашней яичницей, которая пахнет отчаянием и подгоревшим маслом. А потом проспать без снов пару часиков и снова стать командиром танка по ту сторону экрана.

И знаете что, вы все, чистенькие и довольные? Пока вы тут ищете себя в своих айфонах и селфи, я своё место уже нашёл. В цифровом бою. И мне там чертовски спокойно. Так что завидуйте молча. Это всё, на что у вас хватит духа.

Когда они уходили, я проводил их до лифта. Алкоголь давил из нутра дешевую поэзию. Ляпнув невпопад, я сравнил ее появление с глотком огуречного рассола с дикого бодуна и нагло посмотрел на нее. Она улыбнулась – улыбкой, которая обещала все и ничего одновременно. Я вернулся в свою опостылевшую конуру с ощущением, что только что проиграл битву, о которой даже не знал.

Три недели. Двадцать один день, чтобы забыть, как пахнут ее духи, и двадцать одно утро в похмельном одиночестве. В одну из пятниц я плелся в тот самый бар, где воздух пропитан куревом, потом и разочарованием. И вот он, Макс, сидит за столиком в углу. А напротив – ОНА.

Мы начали пить. Группа играла забытые хиты, ударник долбил по мозгам. А я наблюдал, как она его, Макса, потихоньку уничтожает. Ревность, колкости, проверки на прочность. Обычный ад для двоих. Потом она повернулась ко мне. Мы говорили о музыке, о той дряни, что играли на маленькой сцене музыканты-неудачники. И она будто случайно бросила, глядя мне в глаза: «Ты пришел сюда встретить свою судьбу. А я свою». Макс побледнел. Я накатил стопку водки.

Позже, играя в доброго самаритянина, я попытался их помирить. Сказал Максу не быть таким дураком. А ей сказал не обращать внимания на его загоны, он-де хороший мужик, да еще при бабках. Она усмехнулась: «Забавно, ты говоришь о его деньгах, а продаешь себя». В ее глазах плясали чертики. Игра становилась опасной.

Потом был Макдональдс – последний оплот грешников в три часа ночи. Она ловила мой взгляд, смеялась моим тупым и пошлым шуткам. Потом кто-то предложил караоке. Всегда кто-то предлагает караоке, когда душа требует пули.

Наоравшись козлиными голосами, в какой-то момент все вышли покурить. Мы остались одни. Я шептал ей на ухо грязные комплименты, а она смеялась – низким, хриплым смехом. Ее глазки блестели, полуулыбка обнажила передние зубы с щербиной, которую я с удивлением заметил только сейчас. Странно, но именно это меня сильней всего возбудило. Член набух и стремился во чтобы-то ни стало порвать штанину.

Было уже довольно поздно или слишком рано для автобуса. Макс от выпитого сделался великодушным и меланхоличным. Он заказал такси и шепнул, что хочет забуриться с ней ко мне до утра. Конечно, я не возражал. Сидя в продавленных креслах у меня дома, мы допили вискарь, который Макс забрал с собой, а позже разбрелись по комнатам. Я рухнул на диван в одной, Макс с ней – в другой. Я оставил дверь приоткрытой. Глупая надежда.

Минут через двадцать дверь скрипнула. Она вошла. Стояла целую вечность  в полумраке. «Он отключился и ничего не узнает”, – прошептала она.
А потом ее руки, ее губы. Я стоял, оглушенный ударами собственного сердца, а она опустилась в темноте на колени и приспустила мои джинсы. Это не был акт любви. Это был акт уничтожения. Макса. Меня. Ее самой.

Утро встретило меня похмельем и криком Макса на кухне. Его лицо было искажено яростью и злобой. Я думал только о том, как бы скорей сбежать за пивом.

Она подошла ко мне и громко произнесла: «Вызови такси» и взяла с полки потрепанного Мураками. «Почитаю в дороге», – сказала она. А в телефоне быстро украдкой написала: «Поехали ко мне позавтракаем». Мы ушли под взгляд Макса, полный ненависти и презрения.

Следующие двое суток растворились в водке, поту и криках. Мы занимались сексом везде – на кухне, в ванной, на полу среди груды грязного белья. Она была ненасытна. Я – тоже. Мы говорили о Максе. Я чувствовал себя последним дерьмом. И, кажется, ей это нравилось.

Потом я ушел домой, напился и позвонил Максу. Выжал из себя правду. Он долго молчал, а потом произнес: «Я знал, что она шлюха». И бросил трубку.

Я потянулся к телефону, чтобы написать ей. Может, спросить, понравилась ли ей книга. Но везде – тишина. Она стерла меня. Как ошибку.

Я посмотрел на опустевшую кровать, на окурки в пепельнице. Запил чувство вины дешевой водкой. Не помогло. Ничего не помогает.

___

Эту историю я прочитал на одном из форумов. Немного подправил, добавил деталей.