steeless

Порадуйтесь вместе со мной, дорогие пикабушники. Ибо мой роман «Аид. Любимец судьбы» вышел в свет в издательстве АСТ.

И я с полным правом могу воскликнуть: «Я ждала! Двенадцать лет ждала! В Азкаба… э-э, в Могилёве!»

Книга действительно долго шла к тому, чтобы быть изданной. На АТ я её выложила около 10 лет назад, а до того ещё пару лет сомневалась – показывать ли людям.

А вот вам аннотация:

Хочешь послушать сказку? О мальчике, который видел один короткий день и очень длинную ночь. О юноше, который предложил Смерти побрататься с ним. О боге-невидимке, деяния которого не воспеты аэдами. О троих братьях – сыновьях Крона-Времени, о трехсотлетней войне, о падении титанов и воцарении олимпийцев...

Нет? Ну, тогда я просто расскажу, каково это: слышать свою Судьбу и идти навстречу своему жребию.

А началось всё с того, что я дерзновенно написала роман про Аида и от лица Аида, руководствуясь двумя простейшими соображениями: «Да он там самый адекватный» и «Да мне всегда нравился этот парень». В самом деле – любовниц минимум, не шастает по миру, подобно шилопопому Зевсу, занимается делами вотчины. А ещё он тролль и пофигист, первое – потому что приклеил как-то Тесея и Пейрифоя к тронам, второе – потому что раскидывается собственным шлемом-невидимкой во все стороны.

Уже в процессе работы над романом выяснилось, что Аид далеко не только тролль и пофигист. Он ещё и колесничий, и воевал в Титаномахию… Словом, в какой-то момент том о войне богов и титанов вошёл в фазу «а он растёт и ширится, стервец, как радиоактивный огурец»  (@ Филатов) - и в конце концов вместо одного задуманного тома получилась трилогия, которая по времени охватывает историю от рождения богов и Титаномахии до Гигантомахии, когда вместе с богами сражался уже Геракл.

Но каждая книга вполне самостоятельна и посвящена какой-то битве в жизни Аида. И этот том – Титаномахии. В финале которой, если вы помните, три брата-Кронида и разделили мир на небо, море и подземье с прилагающимся к нему Тартаром.

Интересно, а кто это позволил Зевсу, Посейдону и Аиду включить в свою вотчину и подземный мир, весьма населённый и с ночными первобогами? И почему Аид (не в пример диснеевскому, у которого горит голова) не оспаривал жребий? Почему богиня победы Ника родилась у титаниды Стикс (она же – река подземного мира), почему Гера подружилась с богиней безумия Лиссой (и насылала потом безумие на всех подряд), как удалось одолеть Крона с серпом, который для него выплавила мать-Гея?

Мифов о самой Титаномахии немного. Но получается, что именно во время всего этого замеса Афина родилась у Зевса из головы, Зевс женился в первый, второй и третий раз (третий – фатально, на Гере), на свет появились Арес, Аполлон, Гермес и прочие. Были выкованы молния, трезубец, шлем-невидимка – освобождёнными из Тартара Циклопами. Ну, и как обо всём этом не рассказать?

Не знаю, можно ли это назвать модным словом ретеллинг – но получилась история, где сплетаются и переосмысляются разные мифы о юных ещё олимпийцах. От утробы Крона – и до восхождения на Олимп.

И если кто-то скажет, что похоже на «античный цикл» Олди – ага, я им и вдохновилась. Но Олди  прочитали и не обиделись - Олег Ладыженский мне оставил три замечательные рецензии, на каждую из книг. Так что, думаю, тут всё в порядке.

За 10 лет я несколько раз пыталась предлагать книгу в издательства, а издательства убегали в угол, отмахивались ногами и орали «Да что это за?!» (да нет, просто игнорировали). А потом я просто забила, и тут сбылась мечта автора, и из издательства за мной пришли сами. И теперь-то уж я точно знаю, что отчаиваться не следует.

Ссылок я не даю, потому что модерация вот насколько сурова, что мой первый пост снесли. Посмотрим, выживет ли этот.

Просто... порадуйтесь за автора, который ждал-ждал – и дождался.

Ну ладно, это было 17 лет назад, но у нас тут стремительное течение времени, ностальгия и всякое такое. Так что кажется, что давным-давно. И да, это был президентский бал для выпускников вузов, куда попадали... ну, вот президентские стипендиаты попадали. А я была из числа таких.

Вообще, моя история как президентского стипендиата, полна таинственности комплекса самозванца. Начать с того, что меня не поставили в известность о том, что я стипендиат. Отчего, обнаружив на своей карте неучтённую сумму в миллион тогдашних (2008-2009 гг.) рублей – впала в шок, трепет и панику и пошла добросовестно сдаваться в бухгалтерию. В бухгалтерии на меня посмотрели ВОТ ТАКИМИ глазами и сказали, что, нет, госпожа Белладонна, это не на домики на маленьких поросят, это ваш собственный миллион (сумма эта тогда равнялась где-то 500 долларам, но для студентки это было ого).

Были у меня смутные подозрения, что всё это стипендиатство как-то связано с моими на принтере распечатанными юношескими романами, которые благодаря декану ушли гулять в воспитательный отдел, а потом куда-то в народ по кафедрам… но это были только подозрения, иначе получилось бы, чтокниги деньги мне принесли, а так не бывает же.

В общем, я получила сколько-то миллионов, по одному в полугодие. Посидела в статусе стипендиата. А потом нас из университета всех таких талантливых собрали и уведомили – мол, вы едете в Минск, на бал, вот ваше приглашение и грамота с президентской подписью, и кстати, о правилах…

В правилах значилось довольно лаконичное – из декольте не выпрыгивать, мини не должно быть чересчур мини, руки не открывать до середины спины, каблуки умеренные, да, и у девушек тоже. Всё все поняли? И не фотографируйте там в разные стороны, а то кто там знает, может, вас с фотоаппаратами и вообще туда не пустят! Ну и прочее там «на охрану не прыгать», «первое лицо не фоткать», «не давать советы по государственному управлению» (шучу).

А поскольку фотик у меня был кривой и корявый, платье – достаточно закрытым в силу нежелания вызывать у окружающих эстетические конвульсии, а каблуки – небольшие и классические, я вообще и не парилась, хе-хе.

И никто не парился, потому что мы приехали и обнаружили толпу выпускников в мини и в декольте, и на шпильках высотой чуть пониже Эйфелевой башни (потом они раскаялись, но это было потом).

Однако же не всё сразу. Выехали мы в Минск из Могилёва областной делегацией из разных вузов аж целым автобусом, и сбор был назначен где-то на 5 утра. Все в деловых костюмах и с вешалками, ибо бал предстоял на закуску, сперва была культурная программа. В путь нас проводили торжественно и даже с мигалками – ехали с милицейским сопровождением, отчего непонятно было, везут выпускников или каких-то загадочно-маргинальных личностей.

В Минске нас сходу познакомили с новопостроенной Национальной библиотекой, и я осталась от неё под дичайшим впечатлением, особенно от музея книги и от милых фонтанчиков.

Затем было возложение венков на Площади Победы с митингом. Потом нас познакомили с лёгким обедом, и мы начали уже переодеваться в вечернее. Не знаю, куда потом дели остальную делегацию – может, ещё как-то культурно просвещали, но у нескольких избранных ещё была встреча с министром образования и вручение грамот. По пути на встречу мы услышали по радио о смерти Майкла Джексона и прибыли к министру в несколько более траурном настроении, нежели было надо.

Ко Дворцу республики и главному действу мы добрались где-то к 17 часам, кажется. Охрана была настроена дружелюбно-пофигистично, ни у кого ничего не забрали и не попросили удалить, пропустили и с фотоаппаратами. Потом мы гуляли по первому этажу, где была выставка всякого народного и интересного. Потом нас вместе с остальными делегациями пытались разместить уже на втором этаже так, чтобы первая волна не придавила лидера государства к стене, а вторая – не утыкалась попами в коктейльных платьях в заднюю стену, в смысле, в заднее остекление. Но организаторы не зря ели свой хлеб! Всех гармонично расставили, все могли всё видеть, никого не задавили. Всё же пока все прибыли – а там было не только первое лицо, там ещё всякие другие лица были, потому что к поздравлениям полагалась культурная программа – вокруг нас начали тревожно переминаться с ноги на ногу любительницы шпилек. О, они не знали, что это лишь начало.

Мотивирующая речь главы государства сейчас уже не помнится. Но помнится, что после обязательной части, с которой президент сверялся глазами – он заговорил «вживую», не знаю, подготовленно или нет, но прозвучало душевно и хорошо. Ну и… у нас там не было Бегемота, который взвизгнул бы «Бал!!» - потому просто девочки выпустили немножечко бабочек, очень красивых, кстати. И бал таки начался.

Каждой делегации полагался небольшой шведский стол, вернее, столик. Отлично сервированный. И да, со спиртным, к которому прикладывались кто больше, кто меньше . В центре зала был танцпол, с небольшой эстрадой, на которой выступали белорусские звёзды вроде Дмитрия Колдуна и Ирины Дорофеевой. В перерывах между столом и танцами народ задорно фотографировался с министрами, со знакомыми, с чужими ректорами… словом, запрет на фотографию не особо-то выполнялся (ладно, не выполнялся он вообще, президента тоже фоткали, никто никому не делал замечаний).

Но вам же хочется чего-то на поржать, да? Знаете, чего не было в зале? Стульев. Точнее, был стул. Один. Для президента, за его столиком. Он им не воспользовался (их этому учат как-то, наверное, ну или в пиджаке спрятан экзоскелет) и либо стоял, либо танцевал (потому что пара студенток пригласили). Либо подпевал (да, был такой разовый момент, когда кто-то из певиц утащил президента к себе поближе и по доброте и шаловливости предложил микрофон на подпеть).

Ну и мы же помним, что у девушек были шпильки? Ну и вот, могу сказать, что с какого-то момента уже не особо играет роль высота обуви. Если ты с утра то тут, то там, простоял не меньше часа в зале, а потом то у шведского стола, то танцуешь, часа через два ноги перейдут в режим горения с отпадением. Что и случилось примерно у всех девушек и не знаю, у какого количества парней.

Где-то там у стеночки на выходе были стулья в ничтожном количестве – они немедленно оказались оккупированными.

Совсем уж после выхода из зала стоял роскошнейший диван, кожаный мягчайший… никогда не представляла, что на него можно запихнуть столько девушек. Выпускницы разноцветными гроздьями свисали даже с подлокотников.

Ещё через час народ перешёл в режим выживания, и любимым местом паломничества сделался туалет. Там была божественно прекрасная тумбочка, и на ней можно было сидеть. По очереди, разумеется. Все сочувствовали всем и всем же уступали. Через какое-то время силы возвращались, и народ снова шёл танцевать. Но лёгкая сюрреалистичность сцены, когда на тумбочке в туалете сидят то ли три, то ли четыре прекрасные девы в вечерних платьях и ведут светские беседы в духе «А мы из Бреста, а вы откуда?» - а с подоконника им «Витебск, медицинская!» - так вот, это придало вечеру ни с чем несравнимый колорит.

К полуночи мы все практически уже превратились в тыквы – был слишком насыщенный день. Час пробил, и слегка пьяноватые усталые тыковки покатились и поковыляли к своим автобусам. Предстояла четырёхчасовая поездка до Могилёва.

Вечером мне предстоял университетский выпускной в могилевском ресторане. Он, кстати, тоже удался. Но опыт президентского бала ни на что не променяешь.

И теперь у меня есть прекрасная история о поющем Лукашенко и выпускниках на тумбочке.

Вообще, «Энканто» − мульт замечательный. С прекрасными песнями и прекрасным освещением семейных проблем. Тут и властная мать-бабушка, которая меряет детей и внуков только по тому, насколько ценен для семьи их талант. И проблемы ребёнка-изгоя, который в семье «тот, другой». И проблемы «золотого ребёнка», который вынужден всегда быть идеален. И трудности старших детей, на которых постоянно перекладывают все тяготы и которые уверены, что они нужны, только пока полезны и всем угождают. И тревожность, которая вот в таких семьях воспитывается и может обернуться неиллюзорным таким ураганом.

И я этот мульт от души рекомендую смотреть в оригинале и с субтитрами. Потому что дубляж хорош – там сделали что могли. Но адекватный перевод песен сделать невозможно из-за разной ёмкости языков. И потому в русском переводе часть смыслов теряется или заменяется в угоду рифме/ритму.

И давайте-ка я расскажу, что оказалось потерянным.

Внимание! Спойлеры и цитирование текста.

1. Чудо. В русском переводе мы постоянно слышим, что семейству Мадригаль даровано волшебство. Но в английском языке там «miracle» - чудо. То есть речь о людях, которые творят чудеса – кто больше, кто меньше, а Мирабель чудес не творит. Это звучит в её сольной теме – «Waiting on a miracle» («Ожидая чуда»). Этим словом «чудо» в мультфильме постоянно играют, и в конце наконец-то мы слышим от Бабули:

The miracle is not some magic that you've got

The miracle is you, not some gift, just you

The miracle is you

(В мультфильме перевод такой:

Волшебный этот дар – не плод забытых чар,

Вы сами волшебство.

В вас живёт оно)

Прямой перевод:

Чудо — это не какое-то волшебство, что есть в вас.

Чудо — это ты, не какой-то дар, просто ты.

Чудо — это вы.

Йеп. Каждый человек сам по себе чудо, его личность. Мирабель это доказала, и тут нам это проговаривают. В общем, «волшебство» вместо «чудо» как-то… не особо, да?

2. Почему не говорят о Бруно? В переводе песни «Не упоминай Бруно» и так хватает вынужденных косяков. Например, там рефрен продлевается как «Не упоминай Бруно-но-но-но» - и в английском языке это, конечно же, «нет-нет-нет», что логично. А у нас «не упоминай, но-но-но как бы и можно» - что забавно.

Но вот момент с тем, чем нагрешил Бруно на свадьбе сестры, перевели уж очень странно:

Бруно нагадал грозу,

Испортил всю мою красу.

Поженились в ураган…

И потом Бруно в финальной песне с извинениями – мол, «Портить свадьбу не хотел я, я просто увидел, что твоё тело вспотело». Чи-и-и-во?

А в английской версии у нас (реплики Пепы):

[Pepa:]

Bruno says, «It looks like rain»

In doing so, he floods my brain.

Married in a hurricane.

Бруно говорит: «Похоже, дождит» («Выглядит так, будто дождь»/ «Похоже, у нас дождь»)

Этим он заставил мой мозг закипеть.

Поженились в ураган.

А дело-то в том, что шуточка «Похоже, у нас тут дождь» как раз и относилась к тому, что Пепа вспотела, и её платье стало влажным. Но она подтекст шутки не поняла, истолковала как пророчество о дожде, истернула и сама выдала ураган. Вот Бруно и извиняется: «Это не было пророчеством, я просто увидел, что ты вспотела» (в прямом переводе этот звучит так). А дальше идёт забавная пасхалка.

3. Отсылка к «Холодному сердцу». В мультфильме следующие строки Бруно переведены так:

И я знаю лишь одно,

Я люблю вас от и до.

Каждый день, каждый миг,

Даже снег, даже в дождь - всё равно…

А вот в английском тексте Бруно заверяет сестру, что не надо сдерживать эмоции и заостряться на плохом:

And I wanted you to know that your bro loves you so

Let it in, let it out, let it rain,

let it snow, let it go

И я хотел, чтобы ты знала, что твой брат очень тебя любит.

Впускай это (чувства) и выпускай - пусть идёт дождь,

пусть идёт снег: отпусти и забудь

Оп-п-паньки! «Отпусти и забудь» («let it go») – очень диснеевская отсылочка к предыдущему проекту.

И потому муж Пепы Феликс в оригинале подтверждает: «То, что я всегда ей говорю, бро». То есть Пепе нужно просто перестать ходить и разгонять облака над головой, пытаясь всегда создать идеальную погоду.

4. Прекрасная перекличка в сольной песне Мирабель. Соло «Waiting On A Miracle» - крайне пронзительный момент. Именно в этот миг Мирабель понимает, что отколота от семьи. И именно в этот миг, когда она не может больше притворяться, что всё в порядке, и просит о чуде – начинаются зловещие события с трещинами по всему дому (явными, потому что трещины были и раньше, просто их кой-кто заделывал). То есть конфликт обнажается. И вот какие красивые моменты из песни чутка потерялись в переводе.

Когда Мирабель поёт, глядя на бабушку «Просто пойми, просто пойми, просто пойми» - в оригинале звучит

Open your eyes

Opеn your eyes

Open your еyes

То есть «Открой свои глаза» - фраза, с которой начинается мультфильм, которую бабуля говорит маленькой Мирабель перед церемонией. Только теперь эта фраза звучит в обратку и куда более болезненно.

А дальше идёт прекрасное перечисление на будущее:

I would move the mountains

Make new trees and flowers grow

[…]

I would heal what's broken

Show this family something new

В котором самое поразительное то, что Мирабель это всё сделает!

Я бы сдвинула горы, (она заставит расколоться горы вокруг Энканто)

Вырастила бы новые деревья и цветы. (сестра Изабелла с подачи Мирабель вырастит)

[…]

Я бы залечила раны, (залечит раны всей семьи, особенно бабули и Бруно)

Показала бы этой семье нечто новое (ещё и как покажет).

Вот такие внутренние пасхалки.

5. Символика бабочек. Мимо которой я не могла пройти по, эээээ, глубоко личным секретным причинам. Да. Так вот, бабочки в мультфильме вечно в стратегически важных моментах: бабочка на свече, творящей чудеса; бабочку видит Мирабель в пророчестве Бруно, ведущем к бабуле; бабочка всплывает в предыстории бабули и её мужа Педро; бабочки окружают Мирабель и Абуэллу, когда те мирятся. А откуда символы – поясняется в испанской песне «Dos oruguitas». Потому что это сперва песня про двух гусениц, а потом про двух бабочек! Просто немного строк из перевода:

О, бабочки, больше не цепляйтесь друг за друга.

Вы должны разойтись, чтобы потом вернуться.

Так вы будете двигаться вперёд.

Вы совершаете чудо, ломая куколки.

Вы должны летать, вы должны найти

Собственное будущее.

В песне, кроме всего прочего, речь о том, что нужно из кокона вылезать. Ну и вот когда Абуэлла наконец-то прозревает и обнимает Мирабель со словами: «Я просила моего Педро о чуде – он прислал тебя!» - она выходит из кокона. И как бы… становится бабочкой, да. А бабочки окружают их с Мирабель как то, что им родственно. Не знаю, по-моему, очень красиво.

6. А это просто для прикола, потому что не могу я пройти мимо античной тематики. Одна из самых прекрасных песен – «Surface pressure». Песня Элизы, которую перевели как «На самом деле», а там так-то «Оболочка под давлением» скорее. И там как раз девушка поёт о том, что у неё грубая, непробиваемая оболочка. А под ней (Under the surface – под оболочкой, и это постоянный рефрен) копится давление.

И там на самом деле не «давит тебя вниз-вниз-вниз, и всё ближе дно», а «давление тик-тик-тик, пока не взорвётся» - из-за перевода песня начала не очень-то подходить к своему же клипу.

Ну, а античная часть переведена так:

На самом деле –

А мог ли Геракл сказать

«Подвиги мне надоели»?

В оригинале:

Under the surface

Was Hercules ever like

“Yo, I don't wanna fight Cerberus”?

Под оболочкой –

А было у Геракла что-то вроде

«Йоу, не хочу я драться с Цербером!»

Ну, это вот несколько основных моментов, на которые хочется обратить внимание. Там есть и другие, мелкие и важные, печальные и забавные. Надеюсь, немного развлекла и в мультфильме удалось рассмотреть новое (если его смотрели). Или удастся. Потому что очень рекомендую.

За разной фэнтезятиной можно залетать сюда: https://author.today/u/steeless/series

А у нас тут всё такое майское, шашлычное! Хочется сказочного и необузданного. Потому давайте-ка я расскажу о сказке, которая оказалась почти забытой – несмотря на огромную свою популярность в прошлом.

Это “Повесть о Бове-королевиче”, и она... ну, ужасно забавная, чего уж там. У нас тут бошки-котлы, жирные змеи, поцелуи в уши, поцелуи с конями, Полкан, старец-клофелинщик, “Меня будить?!” и много отборной дичи.

А ещё эта повесть ужасно влиятельна своими сюжетами на сказочную литературу. А ещё она сочетает в себе древнерусское и европейски-средневековое.

Традиционное предупреждение. В тексте есть: спойлеры, цитаты, пересказ содержания, издёвки, утрирование, душнильство.

На самом деле, считается, что корни их о Бове Королевиче уходят в 13 век, в средневековую Англию. Один из самых популярных героев рыцарских романов был рыцарь Бэв из Антона. Образ этого рыцаря перекочевал затем в известную итальянскую поэму “Французские короли” – тут Бэв превратился в Бово Д`Антона. Затем он пропутешествовал в Сербию и Хорватию – и приехал в Великое Княжество Литовское, в виде перевода-пересказа. Этот пересказ назывался “Повесть о Бове-королевиче” – или “Сказания про храброго витязя про Бову-королевича”. Текст этот предназначался в основном для чтения знатью и представлял из себя рыцарскую, вернее, богатырскую повесть.

Однако затем текст начал перепечатываться и распространяться. В конце концов он попал в лубочные издания для простого народа. И вот лубочных изданиях повесть о Бове-королевиче обрела такую популярность, что образы из неё ушли в народ. Они распространились по всем славянским землям, стали частью фольклора, и теперь уже народ начал пересказывать бывший рыцарский роман на свой лад, додумывать подробности и придумывать другие сюжетные линии. А об иностранном происхождении всеми любимых сказок напоминали только причудливые имена. Нужно сказать… такие… немного знакомые местами имена.

Главным героем сказки выступал доблестный Бова Гвидонович. А начиналось всё немного игропрестольно. Как-то раз король Гвидон задумал посвататься на Милитрисе Кирбитьевне. И посватался. Отчего её батя быстро прикинул соотношение войск своих и потенциального зятя и сказал: “Свадебке быть!” Только вот Милитриса сильно поглядывала в сторону короля Додона и через три года супружеской жизни послала к нему слугу с доставляющим именем Личард, дабы пригласить на Железный трон. То, что к этому времени у Милитрисы и Гвидона был уже сынок Бова, никого не смутило.

Дальше Гвидон был погублен, Додон посажен на трон, а трехлетний Бова хотел было свалить с дядькой – тоже доставляющее имя, Симбалдой. Но…

"И оглянулся дятка, и увиде загонщиков, и почел во всю конскую пору скакать, и убеже во град Сумин, и затворися накрепко. А Бова королевич не мог ускакать, и свалился Бова с коня на землю".

…не срослось.

А потом понеслось: у короля Додона начались приступы и видения, как его “копием пробода”. Отчего была сделана попытка уморить мелкое отродье в темнице при помощи хлебов, замешанных на змеином сале. Ну, эти жирные, откормленные древнерусские змеи, знаете.

Но тут Бову спасла девка-служанка. Так что хлеб достался собакам.

"И сколь скор выжлецы хлебцы съели, и скоряя тово их разрвало по макову зерну".

…не зашёл он им, в общем.

А Бову служанку выпустила, он побежал на пристань, увидел корабль и заорал так, что корабль затрясся. Корабельщики ещё ни разу не видели детей с такими способностями, потому взяли на корабль, допросили – татарин он али как – и повезли с собой. Попутно чуть не перерезались из-за того, кому найдёныш будет служить, уж очень он был хорошенький. Но тут Бова установил строгую очерёдность вахт.

А дальше все приплыли в Армению. К царю Зензевею Адаровичу, который дико впечатлился красотою отрока (тому как-то между делом стукнуло семь) и заплатил за него “триста литр злата”. Тут надо сказать, что представлялся Бова пономарским сыном. Потому угодил в конюхи. Но ненадолго. Поскольку прекрасная Дружневна, дочь короля, как-то ну очень сильно запала на прекрасного конюха и выпросила его себе.

Дальше пошёл истерический харрасмент.

- Бова, приготовь кушанье.

- Бова, дай теперь мне лебедя сожрать.

- Ой, я нож урониииииила.

И Бова кинулся под стол. И прекрасная королевна, подкиня главу под стол, и не хватала за нож, хватала Бовину главу и целовала его во уста, и во очи, и во уши.

И после такого…

И Бова, пришед на конюшню, и лег спать, и спал 5 дней и 5 нощей.

Дальше – хуже. Королевна у него и венок цветочный, им сплетённый, отобрала и на свою голову водрузила. Это уже, конечно, вообще был перебор.

И пошел Бова из палаты, ударил дверьми, и выпал кирпич из стены и прошибло Бове голову. И прекрасная королевна лечила своими угодьями. И Бова пришел на конюшню, и лег спать, и спал 9 дней и 9 нощей.

А во время спячки заявился претендент на руку королевны с брутальным именем Маркобрун. И войском в 40 000 человек. Дальше всё было привычно: Зензевей прикинул расклад сил и решил выдать замуж дочку. Но это не устроило уже Бову, который вышел из спячки, мгновенно озверел и начал требовать доброго коня и доспехи, несмотря на уговоры Дружневны: “Куды, тебе семь лет!”

В общем, доспехов не дали, подвернулась метла…

"И Бова почел скакать, а метлою махать, и прибил Бова 15 000".

…хорошо, что не дали доспехов. При этом Дружневна обеспокоилась почему-то именно за Бову и попросила папу унять – а то вдруг поцарапают. Бова привычно ушёл в спячку на девятидневный срок.

За это время на сцене явились новые действующие лица. А именно, Салтан Салтанович и сын его Лукопёр. С примечательной внешностью:

"Глава у него аки пивной котел, а промеж очми добра мужа пядь, а промеж ушми калена стрела ляжет, а промеж плечми мерная сажень".

Ну, словом перед такой красотой объединённые войска Зенведея и Маркобруно пали, а сами короли угодили в полон. Но тут из спячки с воплем “Меня будить?!” вышел наш герой. Дружневна ему быстро пересказала сюжет, и дальше ему посильно склепали доспехи из 30 старых, помогли добыть меч-кладенец и показали коня на 12 цепях.

"И доброй конь богатырский охапил Бову передними ногами, и почел во уста целовать, аки человек, и Бова почел доброго коня богатырского по шерсти гладить, и скоро утешил доброго коня богатырского".

Дальше Дружневна тоже начала целовать, но не коня, а Бову, и тоже во все места, даже в уши. А Бова ей открылся, что он не совсем пономарский сын. И всё было хорошо, если бы не дворецкий. Всегда виноват дворецкий. Вот он не слышал, кто такой Бова, и начал ругать госпожу за публичные лобызания с холопом.

"И Бова ударил дворецкого копием, глухим концом, и дворецкой пад на землю мертв, и лежал три часа, одва востал".

…в общем, как покажут события, добивать нужно противника!

Дальше Бова прибил Лукопёра, сольно вынес армию в 100 000 человек, Салтан свалил от него подальше морем, а он…

"И Бова приехал на морское пристанище, и скочил в шатер, ажно два короля связаны под лавкою лежат, король Зензевей Адарович да король Маркобрун. И Бова двух королей развязал и на коней посадил. И поехали во Арменское царство, и ехали во Арменское царство 3 дни и 3 нощи в трупу человеческом, одва добрый конь скачет в крови по колени".

В общем, королей как достали из-под лавок – они тут же стали пировать, а Бова… спать. Но у нас же есть дворецкий! Он решил коварно отправить Бову к Салтану – мол, может, хоть этот его убьёт уже.

Дальше Бову немного обнёс черноризец-клофелинщик; потом его хотели повесить; потом его хотела прельстить и обратить в свою веру теперь уже дочка Салтана, но не смогла и сказала отцу “Да делай с ним что хошь”. В общем, Бова то бегал, то почти вешался, то сёк всех найденным мечом – но в конце концов свалил на корабль, прикончил всех, кто хотел сгрузить его за борт и уплыл, как выяснилось, аж в государство Маркобруна. А тут как раз и Дружневна, ждёт отсроченной свадьбы и вестей от милого дружка.

Бова даже встретил старца-клофелинщика, забрал у него меч и коня, обзавёлся чёрным зельем и белым зельем, а после применил на другом старце экспресс-камуфляж с чёрным зельем и чужим платьем:

"И увидел Бова старца – на улице щепы гребет. И рече Бова старцу «Дай мне с себя черное платье, а возьми мое цветное». И старец почел говорить «Государь храбрый витязь, не пригодится мое тебе платье, а твое цветное платье мне милостины не дадут». И Бова старца ударил о землю и снял с старца черное платье, а свое цветное платье покинул".

Потом зашиб ещё сколько-то поваров и сколько-то нищих, будучи в образе. Изгадил пир вопросами о себе самом. И потом началось почти что опознание Одиссеем Пенелопы, разве что на этот раз Бовдиссей настойчиво орал: “Смотри, конь меня узнал! Я это! Вот моя рана на башке! Кирпичом стукнуло! И мой меч!” А Дружелопа соглашалась: да, меч тот, конь тот, трепанация та же, а ты старец – дурен и черн, а тот был красивенький.

В общем, Бова умылся белым зельем и осветил своей личностью конюшню, тут-то и был узнан.

Дальше Маркобруна Дружневна усыпила, и влюблённые свалили, ехали 9 дней, поставили шатры, ну и как-то в них дождались войска в 30 000 человек. Войско тут же огребло. Следующей части войска уже не захотелось. И тут на сцене появился Полкан!

"И те юноши почели говорить «Государь наш король Маркобрун! Что нам за Бовою идти? А Бовы нам не взять, только нам головами своими наложить. Есть, государь, у тебя сильный богатырь, а имя ему Полкан, по пояс песьи ноги, а от пояса что и прочий человек, а скачет он по 7 верст. Тот может Бову сугнати и поимать, а сидит он у тебя в темнице за 30 замками и 30 мостами». И король Маркобрун велел Полкана из темницы выпустить и послал за Бовою".

Тут сносочка.

Имя персонажа произошло от итальянского Пуликане – в том самом романе «Французские короли» так звали рыцаря – получеловека-полупса (то есть имя - буквально обозначает с латыни "полу-собака").

Полкан и Бова хорошо намяли друг другу бока, Бова привычно бахнулся и притворился мёртвым, как опоссум, после чего пришёл и лёг себе на кровать. Тем временем Полкан сел на его коня и познал, что такое летать на тактической ракете верхом. В общем, оба так задолбались, что мудро побратались и помирились. Поехали дальше, а остатки войска Маркобруна – за ними. Остатки войска огребли так люто, что Маркобрун выбыл из игры и заказал себе не рыпаться на этого клятого Бову, сколько можно уже.

А влюблённые поехали дальше, и тут Дружневна немножко занемогла.

"И Дружневна родила два сына, и Бова нарек имя им: одному имя Симбалда, а другому Личарда".

Чудные, чудные имена! А тут как раз подоспели вести с родины, от злобного Додона. Бова решил поехать и разобраться с отчимом, побратима попросил присмотреть за семьёй. Но…

"А Полкан после его отшел к лесу спать, и в ту ж пору пришли львы к Полкану сонному, и богатыря того Полкана съели всего, только оставили одни плесны ножные".

…не срослось.

Дружневна с детьми ушла в царство к Салтану и там окопалась на окраинах у какой-то вдовы. Вернувшийся после побивания рати отчимской Бова обнаружил косточки Полкана и решил, что где-то тут и косточки его семьи.

Так что он возрыдал да с горя как-то и женился на дочери царя Салтана (той, которая хотела его обратить в свою веру и соблазнить). Только он эту Минчитрию сам крестил. Ну и как-то вот зажили все до того, как дети Бовы на окраине не повзрослели и не стали ходить ко дворцу с песенками про самого Бову. Бова заинтересовался, пошёл следить, а там Дружневна неузнаваемая и под чёрным зельем.

"Увиде Бова, что встречает баба дурна и черна, плюнул Бова да и прочь пошел «Блядины де дети, сказали у себя мати Дружневна, ана баба дурна и черна, что уголь»".

Но Дружневна, конечно, умылась, и воссоединение состоялось. Разве что сбежать просто так не удалось: Минчитрия обиделась, что едут без неё, и предложила прихватить её хоть заложницей. Так они доехали до того самого дядьки Симбалда, который так и сидел, где сел. К нему Бова явился под романтичным именем Август и под чёрным зельем. И предложил отомстить Додону. Потом собрал войско, дал войску отчима вторичных трындюлей, прободе самому отчиму грудь копием и вернулся к дядьке, который как раз рассуждал, а не Бова ли это, а то как-то странно приезжий себя ведёт – на могиле у Гвидона рыдает. Тут, понятное дело, Бова умылся белым зельем. Но ненадолго. Тут же опять перемазался магическим гуталином и рванул уже в родной город под видом аптекаря – лечить отчима.

…лечение путём отрубания головы вышло эффективным. К матушке Бова наведался, держа в руках голову отчима на подносике и под рушничком. Ну и да, матушка была шокирована, но опять же, сынка не узнала: у неё-то был эльф, красивый, аж сидеть нельзя, а тут гоблин какой-то.

И Бова вышел на крыльцо, и умылся белого зелья, и пришел в палату, и святил всю палату Бовиною красотою. И прекрасная королевна Милитриса пала Бове в ноги. И Бова почел говрить «Государыня матушка моя, не уничижайся предо мною!». И велел Бова гроб сделать, положил мать свою живу во гроб и девал гроб камками и бархаты. Погреб Бова мать свою живу в землю и по ней сорокоусты раздал.

Нет, не до конца. Ну, вот девку, которая выпустила Бову и попала в темницу, выдали за князя. А Минчитрию – за дядькина сына. В общем, все счастливы. Вот теперь хэппи энд!

Давайте-ка ещё одну сносочку сделаем об именах. Имена в этой истории вполне себе итальянские, просто искажённые на народно-русский манер.  Бова − Buova, Гвидон — герцог Guido d’Antoni, Симбальда — Sinebaldo, Додон — Duodo di Maganza, Дружевна — Drusiniana. Салтан – султан, Личарда – рыцарь (в романе он был безымянным, а в сказке - вот...). А Лукопёр – это уже явно наше, исконное.

Насколько популярны были сказки о Бове? Одних только вариантов рукописей насчитывается более ста. И более двухсот лубочных изданий! А когда учёные попытались посчитать, сколько лубочных книг о Бове было продано – оказалось, что только за пять лет в 19 в. раскуплено было более 200 000 экземпляров! Это и в наше-то время ничего себе такой тираж, а уж тогда… Пушкин утирает невольную слезу и повторяет шёпотом: «Мне б такое».

Правда, сам Пушкин вовсю зачитывался сказками о Бове-королевиче и даже делал наброски к поэме «Бова». Ну и просто напомню: Додон, Салтанович, Гвидонович… Ага. Пушкин взял имена любимых персонажей для своих поэм.

Сказки о Бове любил и Достоевский. Их отзвуки можно найти и в поэзии, и в прозе 19 века.

И собачьей кличке Полкан, вестимо.

За разной фэнтезятиной и смешными пересказами мифов можно залетать сюда: https://author.today/u/steeless/series

Я тут успела уже немножко о Велесовой книге рассказать и Сулакадзева укусить за бочок. Давайте же теперь поговорим о кабинетной мифологии!

Потому что явление-то ужасно интересное, оказавшее и оказывающее огромное влияние на культуру… Ну, и не все и не всегда знают об этих славных ребятах. Мастерящих пантеоны из ничего и пишущих фанфики по истории и фольклору.

Внимание! Текст содержит упрощения, краткий обзор без углубления, официальную позицию науки, дозу душнильства и утрирования.

Что такое кабинетная мифология? Это когда люди, сидящие в кабинетах, попросту выдумывают мифы или мифологических персонажей. Иногда – на основе обрывистых научных сведений. Иногда на основе народных песен, присказок, обрядов. Или и вовсе голосов в голове и буйной своей фантазии.

Для чего они это делают? В основном – чтобы национально реализоваться сокрушительным образом. Если мы возьмём славянскую кабинетную мифологию – то дело было… в погоне за античностью.

Потому что античная мифология чудовищно, нереально задирала планку и была крутой, развёрнутой, красивой, с чётким пантеоном и кучей сальных подробностей. И, понятно, произведениями по темам.

То есть тут у нас благородная древность, огромное влияние на культуру, красота…

А нам? А нас? Вот когда у славянских народов начало зарождаться понятие национальности – они остро задались этим вопросом. И немедленно потянулись к своим корням. Мол, чего это у нас в основе культурного кода христианство, европейство и античность. Наше-то где? Дайте родненького! Авось, если копнём – там-то ещё и не такие россыпи культурных ценностей обнаружатся. И будем мы творить на основе своего, посконного…

…а вот фиг.

Когда пошли и копнули – обнаружилось, что от своего и посконного остались какие-то очень скупые шматочки в фольклоре – песнях, преданиях, обрядах. И те нужно кропотливо собирать и анализировать. Но хочется чего-то большого, чистого, красивого и романтичного – ну, прямо как у греков! Или хотя бы как у скандинавов, хотя-а-а-а… Лучше как у греков, да.

Дополнительной радости добавляло то, что ещё даже в 19 веке методология науки не была выработана с нормальной чёткостью. Она как раз вырабатывалась, фольклор как раз собирался, а недоказанные гипотезы в духе «А я вот верую в это и напишу об этом цельный научный труд, но веских доказательств особо не приведу» - вполне себе читались, распространялись и брались на веру. Так что даже люди, которые занимались лингвистикой и фольклористикой серьёзно могли ударяться в буйную фантазию. За недостатком знаний и очень большим желанием эти знания восполнить чем-нибудь таким… красивым.

А зачем это нужно было? Выше я там написала – национальная самоидентификация. Для чешских или, скажем, белорусских кабинетных мифологов – это средство утверждения того, что их народ существовал ранее, имел древние корни, и уже при этих древних корнях были заложены национальные отличия. Если брать русских кабинетных мифологов – там, помимо интереса к нации и её корням, было желание утвердить древнее прошлое, не хуже, чем античное (а то у нас тут 18 век на дворе, империя, а прошлое где? А величие прошлого?! Вооот, то-то и оно). Да и вообще, кажется, это общее свойство всех народов – сказать, что их-то предки были у-у-у-у-ух! Очень особенными. А тут ещё вместе с интересом к корням попёр интерес к фольклору, романтизация оного, и желание доказать, что мы-то вот, и до христианства ого-го какие величественные были – и всё это наложилось друг на друга, да так и бабахнуло. Настолько, что и сейчас отдаётся.

Вот, например, пара прекрасных примеров того, как в пантеонах появлялись внезапные боги.

Купала (Купало) – просто название праздника. Не поверите – от слова «купать». Но нет, кабинетные мифологи тут же подумали, что это имя божества.

Услад – славянский аналог Диониса. Получился из неправильного перевода «Повести временных лет».

А вот вам немного примеров из кабинетных мифологов и фольклористов и того, что они успели наворотить.

Монах с говорящем именем Беда Достопочтенный. Жил в 7-8 веке. Хотел разгадать, откуда произошло английское название Пасхи (англ. Easter). И пришёл к выводу о том, что существовала такая богиня Эостра.

Потом пришёл Якоб Гримм (19 век). И решил, что Эостра – это древненемецкая богиня Остара с праиндоевропейскими корнями. И что это богиня рассвета, весны и возрождения. Он впендюрил сюда древнегерманский корень *austrōn «рассвет», сделал Остару родственницей греческой Эос, и всё было бы хорошо, если бы богиня Эостра не встречалась лишь в одном источнике. Да, именно у Беды Достопочтенного, который взял это из ниоткуда. Но вот, теперь у нас есть богиня Остара, её культ связали с крашением яиц на Пасху и с даже с пасхальным кроликом, и о ней поют неоязыческие рок-группы.

Ян Длугош, польский историк 15 века. Решил построить национальный пантеон на основе восклицаний в народных песнях. Что-то взял из рефренов, что-то придумал сам, в соответствии с римскими божествами: Yesza — Юпитер, Lyada — Марс, Dzydzilelya — Венера, Nya — Плутон, Dzewana — Диана, Marzyana — Церера, Pogoda, Zywye и т. д.

Ян Ласицкий, польский историк и богослов 16 века. Перечислил в работах 78 богов и духов, таких как Мара (вообще, названия часто – искажённые имена христианских святых, та же Мара – от Марии, возможно). Из 78 только существование 8 подтвердилось наукой.

Русские кабинетные мифологи 18 века: Ломоносов, Татищев, Глинка, Чулков, Попов, Кайсаров… Все придерживались того же направления: что не знаем, то придумаем. В результате чего в трудах встречалась смесь бульдога с носорогом: то леший с домовыми – полубоги, то Баба Яга – богиня. А из этого уже, конечно, вырастают современные тексты такой вот невыразимой прелести:

Жила-была когда-то прекрасная, юная богиня, с каре-зелёными роскошными глазами и мягкими длинными русыми косами — Йогиня. Всем она была хороша — и красива, и добра необычайно. И была у неё особая миссия — отыскивала она в селениях осиротевших деток.  Покровительницу узнавали по излучаемой ею доброте, нежности, кротости, любви и её нарядным сапожкам, украшенным золотыми узорами, и показывали ей, где живут дети-сироты. Простые люди называли Богиню по-разному, но обязательно с нежностью. Кто — Йогой Златой Ногой, а кто и совсем попросту — Йогиней-Матушкой.

Затем пришли смутные времена, и кто-то решил отвлечь народ от древних знаний-вед, тогда образ красивой молодой Богини подменили образом "злой и горбатой старухи со спутанными волосами, которая крадёт детей, жарит их в печи, а потом поедает". Даже Имя Йогини-Матушки исказили и стали пугать детей.

Вацлав Ганка, чешский славист 19 века. Автор Краледворской и Зеленогорской летописей – фольклорных мистификаций. Об этом надо отдельно рассказывать. Но он был исполнен такого патриотического пыла, что придумывал не просто имена божеств (Сытиврат, Прия и прочие), а и сам фольклор, с эпическими песнями и национальными героями.

Павел Шпилевский (Древлянский). Писатель и публицист, собиратель белорусских преданий (о, это уже наши). Собрал в кучу мифологию разных народов, в том числе белорусскую, сколько уж была. Перемешал, восполнил, наделал белорусских божеств и духов. С говорящими названиями: Ваструха, Вазила, Жыцень, Бордзя, Яркун, Гарцуки, Любмел. Или более знакомые имена: Ярило, Чур, Вазила, Жыж, Жыцень, Зюзя, Цеця…

Почему знакомые? Да потому что с работами Шпилевского был знаком некий Афанасьев…

Да, тот самый А. Н. Афанасьев, собиратель фольклора. Он как раз написал «Поэтические воззрения славян на природу», которые можно считать эталоном кабинетной мифологии. В книгу автор с вполне себе славянскими божествами вклеил множество придуманных: Белобог, Вазила, Весна, Горыня, Жыж, Жыцень, Зирка, Зюзя, Купала или Купало, Лада или Ладо, Лето, Леля, Масленица, Овсень, Цеця, Чур, Ярила или Ярило…

Тоже знакомые имена? Какие-то уже звучали выше. А какие-то – такие как Лада, Лель, Ярило – конечно же, встречались в литературе… Ну, просто книга Афанасьева стала очень популярна, и к этому источнику псевдомифологии с радостью припадали в том числе поэты серебряного века.

А, да, «Снегурочку» Островского помните? Вот откуда Лель.

Как высказался один из современных учёных, Афанасьев «не столько реконструировал древнюю мифологию, сколько завершал её строительство, прерванное введением христианства. Создавая величественную картину славянских языческих верований, Афанасьев выступает не столько как исследователь, но и как сотворец, продолжатель мифологического процесса». И если мы вытряхнем из этого высказывания весь пафос – мы увидим, что книга Афанасьева – не наука, а творчество. То есть он додумывал мифы и имена, творил их, хоть и на основе того немногого, что имелось. Но куда чаще он творил на основе известных мистификаций или на основе таких же кабинетных мифологов: Краледворской рукописи, Шпилевского и т. д.

Б. А. Рыбаков. Историк 20 в., академик РАН, директор Института Археологии в СССР. Издал две книжищи о языческих верованиях славян - «Язычество древних славян» (1981) и «Язычество Древней Руси» (1987) - и положил начало родноверству. Поскольку поставил во главе пантеона Рода, сделал его демиургом, рожаниц – аналогом мойр. И феерически натянул сову на глобус с попытками удревнить славянские мифы и отыскать древние мотивы там, где их нет.

Коллеги академика весьма обалдевали от его попыток найти в славянских сказаниях память эпохи палеолита… Например, былинное сказание о встрече богатыря со Змеем на Калиновом мосту через огненную реку Рыбаков без каких-либо оснований считал обрисовкой «древнего мамонта (или мамонтов), загнанного огненной цепью загонщиков в ловчую яму, в подземелье, замаскированное ветками кустарников (калины)». (почему – калины? Как мамонта – в подземелье? Столько вопросов…) Мамонтов Рыбаков очень любил и возводил к ним то Горыныча, то Чудо-Юдо, то Идолище (в общем, змей не мамонт, змей не вымрет).

В конце концов, наловив люлей от признанного авторитета Проппа, Рыбаков чуть урезал осетра и начал посматривать на реальные мифы. Но тоже временами странновато. Например, Кощей у него получил ассоциацию с Аидом (античный бог негодуэ и идёт совать яйца в утку, утку в зайца).

А ещё Рыбаков считал, что по вышивке славян можно прочесть полные мифологические сюжеты (смотрите, вон там Макошь, нет, точно Макошь). И полагал, что из «Повести временных лет» украли самое вкусное, а заменили это всё какой-то скучищей, где варягов призвали.

В общем, неоднозначный был дядька, неоднозначный…

Что мы имеем в итоге? А имеем мы непростую ситуацию. В отличие от псевдолингвистики, где всё пестрит математиками, биологами и инженерами, кабинетные фольклористы – это очень часто историки, литераторы или вообще археологи. И в целом, очень часто – люди с серьёзным весом в обществе. Но вот так поворачивается ситуация, что именно в этой области недостаток фактического материала позволяет слишком уж широкие трактовки. Люди начинают додумывать, выдавать желаемое за действительное и смотреть не глазами учёного, а глазами творца. Разница только в том, что когда Толкину хотелось недостающего эпоса – он «Сильмариллион» сочинил. Но вот никому не доказывал, что это и есть подлинные мифы. А с кабинетными фольклористами всё иначе.

Ещё плохо то, что они очень часто вполне себе владеют научным методом и оооочень хорошо умеют вуалировать свои коварные псевдонаучные намерения. Из-за чего для людей, вообще не владеющих материалом их книги – вершина доказательной науки.

Этой самой науке кабинетные учёные, пожалуй, оказали плохую услугу. На их трудах расплодилось множество псевдоисторических теорий, которые и сейчас ещё процветают и пахнут во все стороны. Зато неоязычники и псевдоучёные могут с честью пожать их мужественную руку.

А писатели… с писателями проще всего. Если выбирать материал для того же фэнтези – то почему бы и не псевдоисторический. Он вон красивый, романтичный, богатый. Не то что всякое там скудное, в источниках. Так что в фэнтези образы всевозможной нечисти и придуманных славянских богов процветают, но мы их за это ругать не будем. В конце-то концов – хоть какая-то польза от учёных, которые писали фанфики на мифологию…

За всякой фэнтезятиной, в том числе бесплатной, можно залетать сюда: https://author.today/u/steeless/series

Ну что ж, мы в прошлый раз поговорили о пьесе «Графиня де Монсоро», которую, как я считаю, писал скорее Огюст Маке, чем Дюма. Давайте же теперь поговорим о продолжении дилогии о Шико, - продолжении, написанном уже самим Маке.

Предупреждения. Текст содержит спойлеры к текстам Дюма и Маке. Текст содержит авторские отступления и личный взгляд ТС на тексты. ТС – душнила.

И тут время вспомнить, что Огюст Маке… довольно странный тип. Настолько, что аж судился с самим Дюма, утверждая, что ключевые сцены из «Трёх мушкетёров» и «Графини де Монсоро» написал именно он – верный литературный негр. В доказательство он даже представил свои варианты этих сцен – и они тут же убедили суд, что всё лучшее в этих романах точно от Дюма. Ну, потому что по драматизму Маке отрубленная голова миледи ещё страниц пять продолжала бы плакаться Атосу на несправедливости мира.

С досады после суда Маке решил намутить своё продолжение «Графини де Монсоро» - с Генрихом Наваррским и куртизанками. И намутил «Прекрасную Габриэль или Дочь мельника». И это одновременно оригинальный роман и пастиш на Дюма, вот оно как. Оригинальный весь основной сюжет с двумя фаворитками Генриха и с двумя влюблёнными в них дополнительно парнями. А из прежних романов Дюма сюда перекочевали некоторые персонажи. Например, Шико.

Но прежде чем мы начнём разговор о Шико – я позволю себе сравнить творческую манеру Дюма и Маке, - просто чтобы вы понимали, почему Шико такой… не такой.

Итак. Смерть главного героя у Дюма в «Графине де Монсоро»: на Бюсси напало 19 убийц, он грохнул 14, добил самого Монсоро, выпрыгнул с балкона, напоролся на лезвия ограды, истекает кровью и просит помощи у подходящего к нему герцога Анжуйского. Анжуйский своему Орильи: «Освободи его… от страданий». Бюсси: «Предатель!» - и умер с именем Дианы на устах.

Смерть главного героя у Маке в «Прекрасной Габриэли»…

Предыстория. Есть два друга, Эсперанс и Понти. Эсперанс – любовник Габриэли Д`Эсте, которая любовница Генриха IV, но с ним уже решила расстаться, и Генриху это норм, потому что у него новая зазноба – Анриэтта Д`Антраг. Анриэтта хочет убрать влияние Габриэли на доброго короля, потому анонимкой сообщает ему, что к его любовнице кто-то ходит. Одновременно пытается заманить Эсперанса в покои к Габриэлле. Генрих, не зная, к какой любовнице и кто ходит, ставит Понти на стражу и приказывает схватить кого, если он увидит его. Понти тоже влюблён в Анриэтту (да кончится уже эта Санта-Барбара?!). Потому когда он видит, как Эсперанс во всём тёмном кродётся во мраке – он гневается и бежит ловить. А Эсперанс бежит от него. А потом они немножечко дерутся, Понти проигрывает и в ярости стреляет в Эсперанса, который уже почти-почти выскочил в окно.

В общем, друг не спас друга. Друг убил друга.

Дальше немного переводческих шедевров: «Он приподнял тело и приложил свои жадные глаза к лицу раненого».

В общем, ка-а-а-ак приложил, ка-а-а-ак пошёл на две страницы выть, биться головой, рвать своё тело и орать «Я убил друга!» А Эсперанс его как начал расспрашивать: чего он тут делал, кто послал, а потом как начал просить его спасти Габриэль и подставить злую Анриэтту… Понти изыскал средство, Эсперанс он друга великодушно простил, благословил, обнял, покрыл поцелуями и слезами…

(Кхм-кхм. Может, он не так тяжко ранен, а? Вона, разговаривает, обнимается, живенький такой. Может… того, подорожничек приложить?).

Но… тут приходит король! И пошло по второму кругу: королю всё объясняют, Понти орёт, что убил друга, король (он хорошо относится к Эсперансу) очень огорчается и поясняет, что ну он же только задержать хотел… читает записку, извиняется, что так по-дурацки получилось… потом Эсперанс прощает короля…

(Да помрёшь ты уже?! Наложите ему жгут на шею!).

Но тут приходит Крийон! Это начальник стражи и лихой старый воин, который тоже хорошо относится к Эсперансу. И Крийон тоже начинает орать и выяснять: кто убил?! Зачем убил?! Как вы можете, государь, вот из-за вашей распущенности таких юношей хороших убивают! А когда Генрих его пытается остеречь – мол, смотри, на короля бычишь из-за какого-то чужого юноши… происходит вотэтоповорот с «Он мне не чужой! Сынок он мой единоутробный!!!»

(На этом моменте я начала хохотать и ждать, когда раненый встанет и затанцует с индийской песней).

И дальше Эстебан такой: «Папо! Я тебя нашёл! Я счастлив, что ты такой хороший, папо! Дай, пацалую! Муууууаааа!! А этот поцелуй – для Габриэль…» И тут он наконец-то помирает.

И все рыдают вместе.

И вот вам разница между творческими манерами Дюма и Маке. Она, как вы понимаете, в обилии дешёвого сентиментального драматизма и театральщины. Подобный дешёвый драматизм мы уже наблюдали в пьесе «Графиня де Монсоро» (кстати, вы можете его найти и в «Графе Монте-Кристо» и по нему довольно явственно определить, какие сцены написал Маке).

Но теперь давайте к Шико. Наверное, самое прекрасное и необычное в романе Маке – это то, что Шико там действует после своей смерти. Не в том смысле, что он зомби и ест всем мозг, хотя-я-я… В общем, действия происходят с 1594 по 1599 г. (тут у нас воцарение Генриха Бурбона и первые годы правления). Ну вот, а реальный Шико, согласно историческим документам, помер в 1591 г. И Дюма бы на это наплевал с высокой колокольни, он вообще не заморачивался такими мелочами. Но Маке не Дюма, и ему приходится придумать обоснование, чтобы ввести в текст мертвеца.

Обоснование он украл у Дюма. Порочный круг замкнулся.

В общем, да, Шико, получив смертельное ранение, взял да и уполз. То ли ранение было не таким уж смертельным, то ли Шико оказался сверхживучим. Но он мало того что уполз – ужасно обиделся на своего господина. Мол, Генрих № 3 бы его сразу бы в свою палатку положил, своего врача бы пригласил и самостоятельно бы клистиры с кровопусканиями делал. А этот, четвёртый, какой-то бракованный. Поскакал за государственными делами и очередными кокотками, да и забыл про верного шута. Тьфу на тебе, я от тебя в монастырь уйду!

И ушёл. Инсценировал свою смерть во второй раз и ушёл в монастырь. К несчастному Горанфло, которого немедленно лишил права голоса и заставил давать окружающим якобы советы путём верчения палочки. Ясное дело, советы истолковывает сам Шико, под именем Робера Брике. А поскольку Горанфло в дичайшем авторитете у лигистов и сама герцогиня де Монпасье (сестра Майеннского) ходит к нему на исповедь и советы… Шико это всё узнаёт и немедленно обращает на благо государства. То есть, как обычно, делает в романе всё и даже больше.

На самом деле, действительно больше (и это отсылает нас к той самой пьесе про графиню де Монсоро, где Шико тащил вообще всё). Шико здесь только посредством голоса из тени и лепки искусных фигурок из воска (талантливый человек талантлив во всём) ухитряется предотвратить два покушения на короля, помогает ухватить Лжедмитрия, в смысле, Лжегенриха и уберечь страну от гражданской войны. Он же даёт советы прекрасной Габриэль и с её помощью обращает-таки Генриха Наваррского в католичество и приводит на трон. Да он даже присутствует при агонии и смерти герцогини де Монпасье и на прощание ей нотацию читает! Он даже пытается уберечь от смерти саму Габриэль (но та идёт и самоубивается, смачно вгрызаясь в отравленный персик напоказ – в общем, там очередная ужасная драма на 10 страниц или чуточку побольше). Он даже принимает участие в судьбе молодого Эсперанса и в его приключениях!

Но при этом перед нами всё-таки лишь тень Шико, как сам Маке – лишь тень Дюма. Во-первых, впервые мы видим сцены не глазами шута. Мы не слышим его диалогов с самим собой, и он не является активным персонажем, за которым следует автор. Шико здесь всегда в тени, почти всегда инкогнито, хотя сразу же очевидно – кто перед нами. Но мы видим его только глазами других персонажей – и в принципе, это было бы интересным приёмом, хотя текст очень теряет. У Шико всё ещё немало остроумных реплик, но всё это – в диалогах и только.

Что хуже того – Шико начинает здесь вести себя несвойственным образом. Например, зачем-то идёт к смертному одру герцогини де Монпасье и начинает её там вроде как исповедовать у всех на виду. Притом, это больше обвинения, чем исповедь:

— Перейдем к убийству, — продолжал неумолимый исповедник. — Сосчитаем: Генрих Третий убитый, Генрих Четвертый — пораженный два раза, Сальсед, колесованный на эшафоте, ла Раме, умерший на виселице, тысячи солдат, павших на поле битвы, а жертвы, испускавшие дух в тюрьме, а дети, скончавшиеся от голода со своими матерями, а целые семьи, которые во время осады Парижа грызли трупы, чтобы поддержать свое жалкое существование, между тем как вы пили в вашем дворце за похищение французского престола! Сознавайтесь, герцогиня, сознавайтесь, если не хотите явиться перед судилищем Господа с этой ужасной свитой жертв, проклинающих вас.

При этом Шико открывает лицо, и герцогиня его узнаёт и называет вымышленное имя: Робер Брике. Настоящий Шико никогда так открыто бы не спалился перед толпой слуг и прихлебателей – ведь у герцогини-то есть сторонники. И наконец, есть брат, последний из Гизов, смертельный враг Шико, Майеннский.

И вот тут Маке опять наткнулся на проблему с историей. Шико он оживил, а проблему с враждой шута и герцога нужно как-то разрешить. Но Майеннский потом помирился с Генрихом и прожил потом ещё немало времени. И автор выходит из ситуации так: Габриэль мирит Генриха и Майеннского (куча лобызаний бывших врагов). Генрих соглашается простить Гиза с одним условием, рассказывает ему о Шико (которого узнал) и о его тайне и делает суровое «мирись-мирись». И вот Майеннский приходит в церковь, где стоит Шико, и начинает покаяние напоказ: мол, я тут одного благородного дворянина обидел и палками хотел отколотить, ай-яй, как я переживаю, даже и не знаю, что делать…

А дальше я приведу здоровый кусок из главы «Удовлетворение», потерпите, пожалуйста:

— Да, он умер, — продолжал герцог, мало-помалу приближаясь к женевьевцу. — И если бы Богу было угодно воскресить его, потому что для Бога нет ничего невозможного, я смиренно преклонился бы перед этим дворянином, как преклоняюсь перед этим монахом. Я просил бы у него прощения в оскорблении, столько же несправедливом, сколько жестоком, и подал бы ему, как подаю этому брату, трость, которую я держу в руке, и сказал бы ему: «Я оскорбил вас, Шико, отмстите мне и возвратите вашу честь. Я удовлетворяю вас».

Сказав эти слова, Майенн протянул трепещущую руку и подал свою трость брату Роберу. Тот, когда имя Шико поразило его слуг, вдруг открыл свое лицо; его жадные, блестящие глаза смотрели с радостью, походившую на восторг, и на герцога, и на собрание, и на короля, и на Габриэль, которые все были глубоко взволнованы этими словами, которым звание того, кто произносил их, придавало столько торжественности.

Майенн потупил голову. Голова брата Робера возвышалась над ним несколько времени с невыразимой гордостью. Потом женевьевец, трепеща, прислонился к столбу, закрыв руками глаза, из которых брызнули крупные слезы на его исхудалые пальцы. Дом Модест поднял руки к небу и впал в свое оцепенение.

Майенн медленно удалился; двор ждал короля, чтобы удалиться в свою очередь, но король сделал знак, что он не хочет, чтобы его ждали, и остался в капелле, откуда ушли все мало-помалу за Габриэль и герцогом.

Оставшись один с братом Робером, который казался статуей на каменной колонне, король взял его за руку и сказал растроганным голосом:

— Ну, нашел ли я друга? Все ли будешь ты называться для меня братом Робером?

Женевьевец зарыдал и упал к ногам короля, прошептав с усилием:

— Меня зовут Шико и я благодарю моего короля: он заплатил мне все свои долги.

Генрих поднял его, обнял и поспешно вышел из капеллы, чтобы не возбудить любопытства. Тогда Шико побежал к дом Модесту и вскричал, в порыве безумной радости:

— Теперь будь счастлив и ты, будь свободен!.. Говори!..

— О, спасибо! — отвечал приор, отдуваясь как тюлень.

Ну? Кто может представить Шико рыдающим? Падающим к ногам короля? Орущим в порыве безумной радости? Как насчёт радости, походившей на восторг? Да Шико в романе у Дюма надавал Майеннскому верёвкой по заднице за свою спину! А в продолжении ткнул его шпагой и хотел ему башку кинжалом оттяпать – чтобы труп не сразу опознали. С полнейшим хладнокровием, а не вот это вот «Оооо, мне дали подержаться за тросточку, теперь-то я точно вернул свою честь!»

Как по мне, эта сцена слащавого примирения со смертельным врагом вышла настолько неудачной, что в неё верится меньше, чем в рыдания у ног короля. Никогда бы Шико не сказал, что у короля перед ним долги – он был слишком великодушен для этого и слишком хорошо знал неверный нрав королей.

И вишенка на тортике. Гораздо раньше в сцене беседы с домом Модестом Генрих опознаёт Шико и начинает вести окольную беседу о нём самом. И там проскальзывает вот что:

— Неизвестный!.. — вскричал король. — Неизвестный! Тот, который в то время, когда жила бедная графиня де Монсоро, любил и служил Бюсси д’Амбоазу против герцога Анжуйского!.. Достопамятная и трогательная история, которую никогда не забудут знавшие ее! Неизвестный! Тот, который убил своею рукою Николая Давида и капитана Борромэ, двух страшных сподвижников Гизов! Забыт! Тот, которого память возбуждает и ныне вздохи в груди его короля и который, если бы находился здесь, мог бы видеть, как его любили, как его любят и как его оплакивают!

Шико никогда не служил Бюсси против герцога Анжуйского. Маке спутал историю и роман Дюма. В романе Бюсси был сторонником как раз Анжуйского. И откуда, скажите мне, Генрих мог знать, что Шико убил Николя Давида и капитана Борроме, когда произошло это в полнейшей тайне? Получается, что от самого же Шико? Но Шико даже своему тогдашнему королю не обмолвился о том, что убил Николя Давида, а добычу генеалогического древа Гизов переложил на Горанфло. Он всё время прикрывался именем своего дружка, чтобы никто не догадался, какую роль он играет в истории!

Может быть, конечно, автор хочет нам сказать, что вот такой у нас тут проницательный Генрих № 4, в отличие от № 3… Но что-то не верится. Похоже больше, что Маке просто забыл, каков был Шико у Дюма. Ну, то есть тот Шико, которого, по заверениям Маке он сам же и писал.

Фух. Во всяком случае, имеем что имеем. Тут Шико остаётся жив, оплакивает Габриэль и хоронит потом рядом с ней убитого другом Эсперанса. И рыдает в конце, понятно дело, там же все рыдают постоянно.

И это, поверьте, ещё не самый шокирующий пастиш об этом персонаже Дюма. Потому что в остальных-то там такое творится…

Но о них точно в другой раз.

За всякой фэнтезятиной, в том числе бесплатной, можно залетать сюда: https://author.today/u/steeless/series