steeless

на Пикабу
поставил 42976 плюсов и 703 минуса
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований
сообщества:
14К рейтинг 3003 подписчика 611 комментариев 104 поста 104 в горячем
1 награда
более 1000 подписчиков
24

Подземные байки: Несокрушимые аргументы

Знакомство Геры и Зевса - о, это поэзия, это лирика на фоне великой Титаномахии, это... ну, все ведь знают, что Зевс превратился в кукушку, а Гера взяла, да и удачно прижала ее к груди? (кто не знает, тем сюда  Забавная мифология: Боги vs титаны. Ч. 4).

А теперь внимание: таки вы знаете Зевса? Вы знаете Геру? У кого-то есть еще сомнения, что всё было совсем не так просто? Тогда наш жёлтый античный таблоид берётся за дело и поведает - как оно было на самом деле.


— И-йыыыых…

Душераздирающий звук родился из груди Зевса (он же Младший Кронид, он же Надежа Всея Олимпа в вялотекущей войне Титаномахии). Убедившись, что нужного эффекта звук не произвел, Зевс перешел к звукам уровня «похмельный Посейдон». Потом поднялся до уровня «Деметра опять смотрит на братьев-дебилов». Наконец Зевс достиг в своей скорби пика и подскакал на кресле к тому, кто не желал внимать его страданиям. И воспроизвел звук непосредственно в ухо.

Аид (он же Старший Кронид, он же ходячее проклятие Крона, Олимпа и всех, кто на пути попадется) уважительно поковырял в ухе мизинцем. Потом передвинул на карте оливку, обозначавшую какой-то род кроновых войск. И наконец осведомился сухо:

— Заболел?

— Я весь разбит, — трагическим образом поведал Зевс в пространство. — Я изнемогаю! Я безумно хочу жениться.

— Заболел, значит, — уверился Аид и подтянул к себе табличку с отчетом о росте популяции кентавров. Потом снизошел и уточнил:

— На Кроне?

Из кресла донеслась мощная волна возмущения. Аид пробормотал что-то вроде «В принципе, был бы выход» и пошел дальше:

— На мне?

Волна возмущения разбавилась волной слабого интереса. Лавагет* Олимпа поёжился и решительно зарылся в восковые таблички, буркнув на прощание:

— Тогда что ты тут в принципе делаешь?

— Она меня отвергает, — с надрывом произнес Громовержец. — Я прилагал такие усилия, я пускал в ход всю свою изобретательность, но Гера остается недоступной!

Аид медленно положил табличку на место. Потом повернул голову и смерил брата взглядом, который говорил «Ну, вот ты и привлёк мое внимание».

Гера в записях славного лавагета значилась как «Громкоорущая Единица Разгона Армий» (№73. Чтобы никто не догадался). Ходили упорные слухи, что после проглатывания отцом нежная девочка прогрызла себе путь к папиной печенке и за следующие пару лет обеспечила Крону неизлечимый цирроз. Избранное олимпийское общество после отправки Геры к Фетиде так и не смогло определиться — кто ж там кого будет охранять. «Если война пойдет плохо, мы позволим Крону взять Геру в заложники», — был реальный план Аида в случае фатальной серии поражений в войне…

Нет, Гера, в общем-то, была красива, хотя и несколько пышна. Но вот ее характер в сочетании со стратегичностью и некоторой прямолинейностью мышления вызывал пока что вздохи в основном у Аида («Такой ресурс пропадает!»).

— Сильно заболел, — подвел итог Аид, соединив в воображении значения «Гера» и «Хочу жениться».

— Я болен страстью, — фыркнул братец. — Она же как крепость Офрис.

— Что, огромная?

— ?!

— Опасная?

— !!!

— Кхм… в ее пещерах можно заблудиться?

— Неприступная! — глаза Зевса загорелись восторгом охотника. — Она непохожа ни на пугливую нимфу, ни на робкую смертную.

— На робкую — ага, непохожа…

— О, одним этим она распаляет во мне желание!

— …быть от нее подальше?

— Ты только вообрази, сколько шума наделает наша свадьба!

— В принципе, одобряю. Все точно решат, что ты бесстрашен. Возможно, удастся выбить пару десятков лет перемирия…

Зевс издал еще один глубочайший вздох и вперил в брата взгляд, полный презрения. «Я тебе тут о вечном, — говорил взгляд. — А ты…».

Аид приподнял брови, как бы говоря «А что я-то?» Его роль в предстоящем браке все еще виделась ему несколько туманно.

— Сдвинуть бой с лапифами или в сражении подменить? — подозрительно осведомился старший брат. Зевс нетерпеливо махнул рукой и заявил, что да, и это тоже, просто ему для будущей свадьбы с Герой, как бы это сказать, нужна небольшая деталь…

В смысле, Гера.

— А можно как-нибудь без нее? — здраво осведомился после этого Аид, но был срезан возмущенным взглядом. Взгляд тут же стал умоляющим.

— Мне нужны твои таланты лавагета, — пояснил Зевс наконец. — Потому что её невозможно взять приступом и покорить! Ты не представляешь, сколько способов я испробовал, чтобы ее завоевать, брат!

Аид почесал бровь. Ему на ум пока что приходил только один способ: пойти в лобовую атаку со словами «Гера, я спятил и хочу на тебе жениться». Вдруг да застынет на нужное время.

Опыт дважды женатого Зевса в таких вещах был гораздо разнообразнее.

— На женщину, — нравоучительно начал он, — нужно произвести впечатление. Подобраться. Сломить сопротивление и захватить. Ты можешь сравнить это с осадой или с войной…

— У меня для тебя плохие новости, — пробормотал Аид, которому последние сорок лет неизменно точила печень Титаномахия.

— В общем, сначала я превратился в кукушку…

— На кой? — логично последовало от лавагета.

Зевс молча взмахнул руками, показывая, что птички же, романтика, и вообще, тебе не понять, жестокое ты сердце.

— В общем… мне удалось… приблизиться к ней… и почти покорить ее сердце.

Аид понял, что ему не дадут спокойно дочитать донесение от тельхинов и явил слабое подобие интереса.

— Ку-ку, — хитро и завлекающе сказала милая птичка.

— Красотень-то какая, — бодро умилилась Гера. — Так бы и обняла!

После чего сгребла птичку в кулак и принялась удушать от всей широты души, в приступе умиления вдавливая в объемистую грудь.

— Ку… — выговорила птичка уже совсем не завлекающе.

— Кук… — выстонала она через пять секунд воодушевленных объятий.

— Вы-озду-ха-а-а-а-а! — захрипела милая птичка басом Громовержца еще через пять секунд.

Гера сдвинула брови.

— Ты не кукушка, — проницательно воскликнула она. — Ты самозванец!

После чего сделала шаг назад и решительно пробила с ноги.

— Вот и я говорю — на кой? — согласился с Герой Аид.

Несколько поникший Громовержец кивнул из кресла.

— В общем, я решил было остановиться на быке, но…

— Ух ты, — сказала Гера, уперев руки в бока. — Бык. Фетида, зови Деметру, срочно! Она жаловалась, что у нее пахать не на чем.

После суточного марафона «мы с античным быком все поля обойдем, соберем, и посеем, и вспашем» быку удалось по-пластунски покинуть очередное поле экзекуции. В отдалении оставались громкие предложения Геры «нажарить шашлычка и позвать братьев». Деметра слабо возражала, что быки, мол, это не только ценная вспашка, но и три-четыре таланта легкоусвояемых удобрений.

− Твою-то энергию да в военное русло, — вздохнул Аид. — Дай угадаю — ты на этом не остановился?

Зевс с достоинством приосанился в кресле.

— Я на этом только начал. Просто подумал, что лебедь… вполне себе птица любви…

— Что подумала Гера?

— Отлично, — сказала Гера с мрачным удовлетворением. — У нас будут подушки. А ну-ка, курлы-курлы сюда, мой маленький.

Лебедь ощутил угрозу и попытался курлы-курлы отсюда. Но не успел.

К вечеру Гера нежилась на лебяжьей подушечке, а от пещеры курлы-курлы что-то крайне общипанное.

Аид тихо дрогнул углом сурового рта. И обронил под нос едва слышно:

— Я бы все-таки посоветовал тебе выбрать Крона.

Громовержец в ответ негодующе засопел. Аид сделал жест, который обозначал, что лавагет весь внимание.

— Ну, потом я решил превратиться в волка. Чтобы, так сказать…

— Укусить Геру за бочок?

Зевс мгновенно принял отстраненный вид, который говорил, что «вот, не за бочок, но… близко к тому».

— Но я не представлял, что она варит суп! И что у нее такая реакция — не представлял. И что она так метко метает котлы — тоже…

Последнюю фразу Зевс договорил печальным шепотом, почесывая бочок. Аид мысленно соединил ладони в аплодисментах.

Он уже подумывал, что с одной Герой в войсках можно закончить Титаномахию за месяц.

— И тогда я подумал, что нужно что-то более коварное. Более… устрашающее. То, что заставит ее замереть на месте…

— Рати Крона? — меланхолично переспросил Аид. — Хотя нет, это вряд ли заставит.

— …и принял вид огромной змеи.

— Фетида! — заорала Гера. — У нас на острове змеи! Что значит «ой, я боюсь» − это же явно от Крона! Фетида, тащи сюда топор!

Царственный змей недоуменно притормозил. Потом попытался проморгаться при полном отсутствии век. Все-таки не каждый день наблюдаешь, как на тебя с боевитым кличем («Не дождёшься, вражина!») несется сбыча мечт. Сверкая золотыми волосами. И медным топором в воздетой руке.

И не каждый день понимаешь, что твоей скорости в обличии пресмыкающегося вряд ли хватит, чтобы сбежать от своей мечты. И что времени на преображения категорически недостает.

— А как же ты тогда…? — осведомился Аид с подобием сочувствия.

Зевс раздраженно отмахнулся, как бы говоря, что это мелочи.

— Ну, вырастил ноги на очередном повороте… — старший брат закатил глаза, пытаясь вообразить змея с ногами, который спасается от разъяренной сестры. — Правда, она не отвязывалась — пришлось еще и крылья вырастить… Ты только не думай, что я на этом остановился!

— Куда уж мне…

— Вот ты знаешь, чего боятся женщины — и смертные, и богини? О, я так и знал, что эта тайна тебе недоступна, брат! И ведь это всего лишь мышь…

— Мышь, — оторопело сказала Гера. — А-а-а-а-а-а-а!!!

Из ближайшей сосны послышались жалобные вскрики белок — тех контузило звуковым ударом. Сверху на божественную мышь смачно упала сбитая воплем Геры ворона. Потом еще двенадцать — вопль основательно проредил пролетавшую мимо стаю.

Потом посыпались белки, контузия которых перешла в летальный исход.

Последней вальяжно упала сосна.

— …в общем, выбраться мне удалось только ночью, — выдохнул Зевс и подозрительно всмотрелся в лицо старшего брата. Кажется, со стороны лица только что послышалось что-то похожее на смех.

Лицо дышало суровостью и невозмутимостью.

— Кажется, нам не нужно поднимать Гекатонхейров…**

— Ты опять со своими шуточками, — буркнул Громовержец. — В общем, я решил, что нужно что-то совсем мелкое. Превратился в жука, ну и…

— Хррр, — сказала Гера и перевернулась на другой бок. — Хрр… хрусть!

— Но на этом ты, конечно, не остановился? — поинтересовался Аид, вся сущность которого прямо источала желание дослушать сказку до конца.

Зевс нахохлился и проворчал, что конечно, не остановился, но кто там мог знать, что лопатой так удобно бить ежиков, и непонятно, зачем сразу сажать собак на цепь… и да, про белочку и орла он рассказывать вообще не будет (здесь его взор подернулся каким-то мучительным воспоминанием).

После этого Громовержец вперился в Аида с вопросом. «Твой выход, лавагет, — говорила вся поза младшего брата. — А что можешь ты?»

Аид пожал плечами, с ухмылкой сгреб шлем и предложил:

— Пошли.

…на подходе к пещере Фетиды им встретился Приап***. Приап несся с грацией горного оленя и с ужасом в глазах. Тачка Приапа задорно громыхала по кочкам и явно спасала самое себя.

— Эту бабу не хочу-у-у-у, — простонал Приап, поравнявшись с юными богами. Потом, безудержно громыхая тачкой, скрылся в лесах.

— Слабак, — пожал плечами Зевс.

Аид безмолвно прикидывал, во сколько дней уложится Титаномахия, если поставить Геру обеспечивать боевой дух.

От размышлений его отвлек только вопрос Громовержца — «Так каким же образом я ее завоюю?»

— Ну, ты притворишься кукушкой, ошеломишь ее, и она тебя сразу полюбит, — рассеянно ответил Аид из невидимости. — Где бы только взять шкаф…

Громовержец почесал затылок. Он уже подумывал, не помогут ли ему молнии.


* * *


Геру, которая в кои-то веки спокойно пособирала ягоды в окрестностях, ждал очень большой сюрприз.

Сюрприз стоял прямо у входа в пещеру Фемиды и выглядел как здоровенный шкаф.

Больше никаких сюрпризов в поле зрения Геры не наблюдалось.

Наступление на шкаф проводилось по всей тактике разведки боем. Шкаф сперва обошли. Потом пнули. Потом решились и распахнули.

— Ку-ку!!! — заорал притаившийся внутри Громовержец, распахивая объятия.

Бздыщ, — бодро отозвалась тяжелая створка двери при соприкосновении с державным лбом.

Изнутри донесся звук падения. Гера захлопнула шкаф и почесала бровь.

От раздумий, куда бы деть тело, ее отвлекли только аплодисменты из пустоты.

— Это вот что? — поинтересовалась Гера у Аида, который из пустоты возник. Палец Геры при этом указывал на шкаф.

— Шкаф, — коротко отозвался Аид. — Внутри — Зевс. Он хочет быть твоим мужем.

Если бы Зевс был в сознании — он бы порадовался: Геру наконец закоротило.

— А-а ты?

— А я, — Аид хмуро одернул черный хитон, — сваха.

Геру закоротило еще больше.

— А-а-а-а шкаф?!

— А это… ну, надо же нам было с тобой как-то поговорить.

— За Зевса не пойду, — хмуро предупредила Гера. — Он жен жрет.

Аид только указал жестом на шкаф, как бы говоря «И ты считаешь, что с тобой он справится, после такого-то?»

— Да на кой ему? — подозрительно осведомилась Гера.

Аид в двух фразах обрисовал степень влюбленности Зевса. Фразы содержали обороты «готов превратиться в змею с ногами» и «был почти погребен под мертвыми белками».

— Да на кой тебе? — не успокаивалась Гера.

— А представь, что Крон подумает, — срезал ее Аид.

— Да на кой мне-то?! — разразилась Гера последним аргументом. — Он же будет мне изменять.

Аид покрутил шлем и пошел с несокрушимого козыря:

— Ну, ты можешь превратить его жизнь в Тартар. И жизнь его любовниц — тоже.

Гера заинтересовалась и вытянула шею. Весь ее вид говорил: «А с этого места поподробнее».

…когда Зевс очнулся, на его голове была мокрая тряпка. Голова Громовержца лежала на коленях у Геры.

Гера пронзала Зевса немного суровым, но, в общем, нежным взглядом.

— Ты поразил меня в самое сердце, — лаконично сообщила сестра. — Свадьба когда?

Зевс поискал глазами Аида. Аида не было.

В душу тихо кралось слабое ощущение какого-то подвоха.


* * *


…на скорой свадьбе Зевс, косясь в сторону счастливой невесты, поинтересуется, нельзя ли это как-то обратно. Аид пожмет плечами и скажет, что брат может попробовать сбежать — но он бы ему не советовал.

Свадьба будет пышной и веселой — потому что перемирие. Суровый Крон на горе Офрис, услышав о невесте сына, вздрогнет и прошепчет: «Да он же совсем отбитый!» — и выйдет на переговоры.

А еще на свадьбе будет рыскать приставучий аэд и спрашивать — каким-таким образом Зевс завоевал Геру?

— Ну, слушай, — смиловистился Аид. — Превратился, значит, он в кукушку, а она прижала его к своей груди…


Примечания:

* Лавагет - начальник войска.

** Гекатонхейры - сторукие великаны, которых олимпийцы поднял из Тартара в последней битве Титаномахии (возможно, они просто опасались взять Геру. Ибо она была бы слишком разрушительна).

***Приап - античный пикабушник. Основное доказательство своей крутости возит в тачке.

Показать полностью
99

Подземные байки: Три состояния Громовержца

Речь, собственно, о вот этой небольшой истории: Забавная мифология: Персейные похождения. Ч 1 - ну там, Зевс, Даная, золотой дождь... и кто-то серьёзно верит, что там обошлось без последствий? Ха! Наш жёлтый античный таблоид таки разоблачит аэдские выдумки!


— Не-е-е-ет!!!

Персефона подняла бровь. Нечасто можно услышать в своей опочивальне нечто, похожее на рев бешеного марала. Нет, вполне понятно, когда тебя застает с любовником супруг, но когда тебя застают с супругом… и не любовник…

— Чего нет? — почти мягко осведомился Аид, набрасывая на супругу гиматий.

Гермес, столпом отчаяния застывший в дверях, изобразил руками что-то паническое.

— Зевса!

— Точно, — сказала Персефона. — Зевса тут нет.

— Почему тут должен быть Зевс?! — нахмурился подземный царь. Теперь он набросил гиматий и на себя.

Гермес отчаянно замотал головой и всхлипнул:

— Везде!

— Везде должен быть Зевс? — осведомилась Персефона. Аид почесал бровь.

— Слушай, — серьезно сказал он жене, — по-моему, он чем-то расстроен…

Вестник богов вознес руки к потолку и разразился серией восклицаний, из которых следовало, что Громовержец, Надежа и Опора всего Олимпа, Тучегонитель, Вседержитель и Самый-Рассамый во всем безвестно сгинул в неизвестном направлении.

— Ага, — сказал на это подземный царь. — Дверь закрой.

Племянник послушно выполнил сказанное и уставился на Владыку с безумным ожиданием мудрых советов.

— С другой стороны дверь закрой, — обрадовали его. — По голове получишь утром. За то что отвлек.

Персефона смущенно подхихикнула, но все же сочла необходимым выступить на стороне брата.

— Так ведь Зевс же…

— А что — Зевс же?!

— Так ведь нет же его!

Аид вздохнул. Посмотрел на жену, как мог, проникновенно.

— Ну и хорошо, что его здесь нет! — выдал он тоном, который возвещал: «Нет Громовержца — нет проблемы!»

Но Персефона уже настроилась разделять боль брата, а потому уселась на супружеском ложе поудобнее и закуталась в гиматий поплотнее.

— Искали?

Гермес замахал руками и издал серию звуков, в которых невнятно просматривалось многое: бешеная Гера, масштабная организация поисков, рассылка вестников, опрос оракулов…

— У баб искали? — лениво поправил Аид.

Очередная порция мимики от дверей показала, что и к этому отнеслись серьезно, и опрос: «Громовержец у вас не завалялся?» — еще долго будет будоражить умы элладских нимф, богинь и смертных…

— Говорят, он к Данае хотел наведаться, — поведал Гермес, уже почти не заикаясь. — Дочке аргосского басилевса. Все говорил, мол: басилевс дочку запирает, так что надо бы особый способ изобрести, чтобы… это самое. Пошел. А потом — испарился!

И дальше уже пошли заламывания рук и трагедия в одно лицо об истеричной Гере, парочке «Афина-Арес», которую некому мирить, Посейдоне, предлагающем себя на вакантное место, обильно поминающем пропавшего отца Дионисе…

Аид тоскливо вздохнул и потер лоб.

— Не пойду я, — сказал он решительно. — Жена у меня.

— У Зевса тоже жена, — мрачно напомнил Гермес.

— У него — не четыре месяца в году, — отпарировал Аид, намекая на важность брачного периода у подземных богов.

— Зато у него — царство! — попытался Гермес во второй раз.

— И? — последовал аргумент всех времен и народов.

На «и?» ответа не существовало. «И?» подводило черту чему угодному лучше любимого «В Тартар!» Перед «И?» подземного Владыки трепетали олимпийцы и ёжился Танат.

Страшнее этого могло быть только одно.

— Дорогой, — нежным шепотом сказала Персефона на ушко мужу, — а вот представь себе, мама расстроится. Конечно же, приедет в гости, плакать будет, в обмороки падать…

Через три секунды ошеломленного Гермеса волокли к выходу из дворца, цедя сквозь зубы:

— Пошли добывать эту державную скотину! Шевели таллариями, кому сказал! Где, говоришь, следы теряются? Что у вас там — собак с нормальным нюхом нет или все вещи Зевса потерялись? Куда-куда — за Цербером!

Гермес ошеломленно моргал. Ему ни разу не приходилось видеть, чтобы из-под наспех наброшенного гиматия вылетали в боевом доспехе, держа в одной руке двузубец, а во второй — шлем.

— Милый, я тебя жду-у-у! — донеслось в спину.

Персефона, философски вздохнув, принялась взбивать подушки.


* * *


Вдоль стены басилевского дворца в Аргосе крались три тени. Первая выступала неспешно, держа в руках поводок. Вторая порхала в метре над землей, держала в руке сандалию и время от времени спускалась, чтобы ткнуть сандалией в третью. Третья — трехголовая — нюхала сандалию, хмуро подвывала и обильно тошнила на землю ядовитой слюной и остатками медовых лепешек.

— Чего это его так крючит? — удивился Гермес после сто семнадцатого «вее» за долгий путь.

— Солнце, воздух, сандалия Зевса, — кратко обрисовала первая тень, она же Владыка подземный. — Вообще, на брата так многие реагируют.

— Буэ, — выразил свое отрицательное мнение Цербер, он же тень номер три. Медовые лепешки покидали организм аидского песика на глазах.

— Искать, — буркнул Аид, — кому сказано.

— Песика жалко, — посочувствовал Гермес.

Аид, который сам рисковал оказаться на месте Цербера (если вдруг в подземный мир заявится рыдающая Деметра), не ответил.

В молчании, мрачном настроении и рвотных потугах поисковая группа преодолела двор и оказалась возле спуска в подвал, который был обустроен Акрисием для своей дочки Данаи, чтобы та — упаси Зевс — не забеременела и не родила что-нибудь, что по предсказанию сможет убить дедушку.

Зевс явственно не упас — это подтверждалось тем, что беременной Данаи в подвале не оказалось.

Вообще, подвал был как подвал: медные стены, пол с позолотой, столик с рукоделием, ложе, поднос для фруктов, два кресла, лужица какой-то жидкости в углу…

— Буэ-э-э! — сделал интерьеры более неприятными Цербер. Всеми тремя головами и хвостом-драконом.

— Да понял я, понял, — пробормотал Аид. — Ладно, домой.

И отпустил поводок. Счастливый пес незамедлительно отбыл бегом в сторону ближайшего спуска в подземелье. С поверхности донеслись испуганные крики слуг и негодующее: «Ве-е-е!» Цербера, который на сегодня наобщался с верхним миром.

Аид стащил с головы шлем-невидимку и принялся расхаживать вдоль стен, заложив руки за спину. На робкий вопрос: «А… где Зевс?» — он ответил лаконично:

— Смылся.

— Как?! — ужаснулся Гермес.

— Элементарно, Гермий. Боги, знаешь ли, могут превращаться. В животных, в птичек, в насекомых. Иногда в другое… всякое. Например, в воду. Или в золото. Или в воду и в золото — драгоценный дождь, всякое такое…

Какое-то время Гермес внимал слегка маниакальной лекции о способах просочиться в запертые помещения, не прибегая к «дурацким преображениям в осадки». Потом спросил:

— Так что?

— А как ты думаешь — почему я выпросил у Циклопов шлем и никогда ни во что не преображался? — поинтересовался Аид все тем же скучным лекторским тоном. — Уязвимость, Гермий! Уязвимость в преображенном виде!

— Что — уязвимость?

— Возрастает, — ответил Аид, показывая на лужицу на полу.

Лужица была маленькой, сиротливой и золотой. Лужица была не особенно похожа на Громовержца, о чем Гермес, переваривший новость не сразу, и сообщил дяде.

— Ага, — отозвался дядя, — внутреннюю сущность лучше отобразило бы… эх, Цербера нет. Да, как-то маловато для главы всея Олимпа.

— Олимпом не может править лужа, — жалобно сказал Гермес, — это противоестественно.

— Вот и я после жребия то же самое говорил, — отозвался Аид, почесывая нос. — Так. Для Громовержца лужица слишком маленькая… что? Как могу, выражаюсь! Значит, кто-то тут прибрал. И кто бы…

— Ходють тут… ходють! — приложили подземного бога из-за плеч.

Скрюченное создание в сером невзрачном хитоне бодро вперлось в подвал, громко шаркая по меди тряпкой. Тряпка, изрядно золотая от Громовержца (Гермес обмер от такого кощунства) выжималась в ведро. Золотые капли звонко барабанили по деревянному днищу. Смертная продвигалась по подвалу с целеустремленностью тарана, несущегося на ворота, бурча по пути, что «ходють тут… следять… а ей убирать потом… сначала гадости нальють, а потом ходють… хотюдь…»

— Кхм, почтеннейшая, — вкрадчиво заговорил Гермес, — а что это вы тут…

— Приказано убирать — я и убираю, — не отрывая головы от пола, забормотала почтеннейшая. — Што? Золотишка надоть? Вон, на дворе, корыто — оттуда черпайте! А мне — приказано убирать, я и убираю…

…в корыте оставалось на дне. Когда Аид, задержавшийся поболтать с «почтеннейшей» рабыней, нашел племянника, тот печально смотрел на остатки золотой жидкости в глубокой деревянной раме. Губы вестника дрожали, силясь выговорить что-то вроде «п-п-а-п-па…»

Аид молча и деловито вылил в корыто деревянное ведро, наполовину полное очень жидким золотом.

— А почему он… не… ик… обратно? — наконец выдавил Гермес.

— Потому что мало, — лаконично ответил Аид и поиграл шлемом, озирая народ, который шлялся по двору. Вид у народа был неприлично довольный — от домочадцев басилевса до рабынь.

— Испарился?!

Аид, пожевав губами, снизошел до объяснений, но Гермес мало что вычленил из рассуждений о возможности конденсирования Громовержцев при высокой температуре.

— …нет, — угрюмо перевел сам себя подземный царь, — но вот ты — ты знаешь, чего нельзя делать в Греции? Превращаться во что-то золотое.

И скупо изложил то, что успел выяснить у рабыни-уборщицы: раз — сам басилевс, который обрадовался такому пополнению казны, два — свита басилевса, которая тоже себе обрадовалась, три — ты не замечаешь, племянник, что у окружающих слишком много золотых украшений?!

— Ой, — сказал побледневший Гермес, который поднял голову, посмотрел на двор и оценил количество украшений и из чего (кого?) колечки-бусики-браслетики могут быть сделаны.

Подземный царь пожал плечами со спокойствием бога, который как-то разрубил на куски собственного отца.

— Да что ему сделается! Собрать воедино — а там уж…

И прибавил, щурясь в безмятежные небеса:

— Проще говоря, мне сейчас не помешал бы очень хороший вор. И где б достать, а?

Гермес немного воспрянул.


* * *


На поляне стоял вместительный котел. В котле аппетитно булькало.

Гермес, вытирая со лба копоть, подкладывал дровишек.

Аид философски помешивал варево, время от времени привставая с корточек.

— Хорошо сидим, — лирично заметил он. — Давно так не выбирался.

Выбредший из леса на запах костерка сатир замахал рукой, весело прокричал: «Ребята, что варим?»

— Громовержца варим, — категорически сообщил Аид, — пока что мало соли.

И помешал еще раз.

Сатира сдуло обратно в чащу.

Гермес опасливо посмотрел в котел, где кипело расплавляемое золото.

— Оно нас понимает? — шепотом осведомился он.

— Это хорошо бы, — вздохнул царь подземный, — давно с братом по душам не разговаривал. Так вот, если о том, что я о нем думаю…

Через две минуты Гермес поежился и отошел к своей сумке. В бездонной глуби сумки звякали и бряцали браслеты, колечки и серьги, которые Гермес вдохновенно добывал остаток дня. Изделия из Громовержца ритмично падали в котел. Варево булькало. Монолог Владыки не смолкал и был все так же нецензурен.

Лиризм вечера не хотел идти на убыль.

— Последнее, — робко пискнул Гермес, вбрасывая в котел крупное кольцо с изумрудом.

Монолог смолк, и можно было дышать, хоть и с опаской.

— Слушай, дядя… я вот подумал: мы же не знали, что там из Громовержца, а что… ну, то есть… дядя? Дядя?!

Тут вестник богов обнаружил, что сидит у костра в гордом одиночестве.

А из котла медленно вырастает кулак. Очень знакомый державный кулак…

— Папа, — расплылся в улыбке Гермес, прежде чем на полянке громоподобно раздалось:

— Как-как он меня назвал?!


* * *


— Семнадцать колец, — кивнул Гермес, подавляя смех, — два оказались в носу, сколько-то — в губах, в бровях еще…

— Изумруд во лбу? — лениво переспросил Аид.

— Изумруд в пупке, — поправил Душеводитель. — Во лбу рубин. Наверное, стоило все-таки выковыривать из перстней драгоценные камни.

Царь подземного мира легко махнул рукой, как бы говоря: «Все к лучшему!»

— И я не видела глаз Геры, — огорченно высказалась Персефона. — Эх.

— Я предлагал доставить его на Олимп в жидком состоянии, — отозвался Аид. — Что?! Пусть бы сама занималась тугоплавкими Громовержцами!

— А почему не…? — приподняла брови Персефона.

— Так то ж Гера! — развел руками Гермес. — Кто там знает, что она налепит!

Аид хмыкнул и кивком показал, что можно запускать следующую партию теней на суды.

— Выкрутился, конечно, — пробормотал он категорически.

Гермес уныло пожал плечами.

— Заявил, что путешествовал по варварским странам, а это — новая обязательная мода. Вот…

И продемонстрировал подземному царю и его супруге серьгу в ухе, пробормотав пару слов о том, что Олимп никогда не будет прежним.

Показать полностью
89

Байки из подземки: опасные гастроли

Так уж получилось, что у меня тут образовался маленький тупичок. Лыжи не едут Одиссей не пишется, подписчики не уходят, совесть жрёть со страшной силой. Так что я решилась выложить малеха  своих аидско-хулиганских рассказов из цикла "Хроники невидимки" (они же"Байки из подземки"). Общий посыл всех историй: это было в Аиде, аэды ничего не узнали, у царя подземного таки есть шлем невидимости, и ваааще - все было не так, а иначе! Ежели зайдет - доброшу еще. Ну и да, над чем же издеваться для начала, как не над самой лиричной и нежной античной историей про Орфея и Эвридику? Нежно любящих саму историю  - просьба простить)


Вообще-то, Аид, царь подземный славился своей проницательностью. Поскольку в чтении по глазам достиг такого искусства, что мог, мельком глянув на тень, буркнуть «Воровал у бабушки пирожки — не видать тебе Элизиума». Или сходу определить по выражению физиономии Гермеса — чем порадует поверхность на этот раз (от появления новых героев до заявления Геры, что она уйдет на край света и будет там жить).


Но в этот раз на скорбном лике Психопомпа застыла настолько глубокая, трудноопределяемая хтонь, что Владыка подумал только: «О как».

Судя по прибитости Гермеса — поверхность на сей раз решила подбросить что-то из ряда вон.

«Зевс, война, новые герои, Геракл, Зевс, — перебрал в уме Владыка. — Ссоры на Олимпе, Гера, нашествие пьяных кентавров, новое чудовище вроде Тифона… возможно — ссоры на Олимпе из-за Геракла и пьяного нового чудовища. Или просто…»


— Зевс? — выдохнула Персефона, которая основательно привыкла, что если уж что-то на Олимпе случается — Громовержец к этому окажется каким-то боком.

Гермес помотал головой, глядя на Владычицу с внезапной жалостью. Потом преодолел последние шаги и сообщил раздельно и трепетно:


— У вас. Скоро. Будет. Орфей.

— Будет — вылечим, — отмел Владыка решительно. Потому что мало ли какую хворобу с поверхности принесут.

— Так ведь это же хорошо? — оживилась Персефона. — Царь мой! Ходят слухи, что Орфей — лучший кифаред среди смертных и поет почти как Аполлон! Рассказывают, что его музыка способна разжалобить даже скалы — и вообще, он победил своим сладкозвучным пением сирен во время похода аргонавтов.

— Послушаем, — лаконично буркнул Владыка, который досыта накушался разной сладкозвучности на Олимпе (от постоянно что-то воспевающего Аполлона до Зевса, который мог под хорошее настроение перекинуться в петуха и устроить братьям утреннюю побудку после вчерашней пирушки).


Гермес неопределенно закряхтел и с мученическим видом заметил, что говорят — оно-то, конечно, разное, но молва, она, как бы это сказать, совсем немножечко преувеличивает, да и вообще…

— Что, не лучший кифаред? — подозрительно осведомился Владыка.

— Ну — Орфей-то утверждает, что лучший… — протянул Гермес, зачем-то грустно лупя себя по уху. — И, понимаешь ли, Владыка, с ним как-то… боятся спорить.


Пока царь и царица мира подземного переваривали это заявление, Гермес набрал в грудь воздуха и приступил к душераздирающему повествованию.

Неписаное правило, по которому недостаток таланта в поэте-живописце-певце восполняется количеством апломба, в рассказе Гермеса заиграло новыми красками. По этому самому рассказу выходило, что Орфею при рождении случайно достался апломб как минимум сотни других кифаредов. Что и оказалось с лихвой компенсированным за счет таланта.

На ушах будущего дарования, говорил Гермес, справляли буйную мистерию титаны (не только с плясками, но и с соревнованиями в беге-прыжках-борьбе). Голосом Орфея можно было обратить в бегство ко всему привычного Пана (а на высоких нотах — озадачить Тифона). Когда Орфей шел и пел — это действительно могло разжалобить скалы, потому что они не имели ног для бегства и вынуждены были оставаться и слушать.


Смертных у Орфея получалось разжалобить даже лучше. Послушав пару песен, смертные живо стонали: «Ах, это слишком прекрасно для нас, несчастных!» — и откупались серебром, золотом. Или пытались забросать кифареда цветами, в тщетной надежде, что это приглушит звук.

Окрыленный Орфей обозвал себя самым сладкозвучным певцом в Элладе и начал свое победное шествие к вечной славе.

— Почему он не вызвал на поединок Аполлона? — заинтересовалась Персефона. — Неужто герои нынче так скромны?


Гермес поглядел на царицу кисло. По одному виду можно было заключить, что Орфей и скромность — два понятия, не уживающиеся в одной Ойкумене. Примерно как «Зевс и верность» или «Гермес и честность».

«Пф, тоже мне, было б с кем соревноваться», — заявил Орфей, когда ему как-то раз предложили вызвать Мусагета на этот самый поединок.

Владыка, который о чем-то напряженно размышлял, поднял палец.

— У Орфея был брат, — припомнил он. — Тоже кифаред. Проходил лет десять назад.


Гермес закивал. И поведал душераздирающую историю Лина — в случае с которым малое количество апломба было компенсировано абсолютным слухом. От брата и его музыки Лин дальновидно держался подальше — и даже взялся обучать Геракла пению, бормоча невразумительное «Страшнее я все равно уже ничего не услышу»…

— …ну, а потом он получил от брата послание. Мол, Орфей собирается пожить неподалеку от него, «поделиться опытом и спеть тебе все свои новые песни». Ну, Лин, вроде как, пошел и сходу стукнул Геракла… — Гермес поскреб затылок и развел руками: — Самоубийство!


Владыка уважительно кивнул. «Самоубился об Геракла», — звучало свежо и оригинально.

Психопомп вздохнул и продолжил жутковатую повесть. Кифара Орфея звучала в этой повести, надрывая сердца и заставляя кровоточить уши. Слушатели честно предупреждали, что такого наплыва прекрасного не вынесут, и да, сейчас мы сложим о тебе легенды, только иди уже, поиграй природе, авось, простит.

Путь Орфея как великого певца был наполнен мертвыми белками, падающими с деревьев, и сатирами, боящимися показаться на глаза.


— Ну, а потом Ясон начал собирать в поход аргонавтов, и Орфей оказался в числе остальных героев… то есть, его брать-то не хотели, но тут он взялся за кифару — и…

Ясон, по словам Гермеса, оказался героем практичным и знающим — куда применять неистовую силу творчества Орфея. Начиная от мотивации команды в духе «Вот сейчас быстро гребем между этих скал, а то Орфей споет», до прицельного сбивания песнями Стимфалийских птиц. Но особенно блеснул Орфей талантом, когда на обратном пути аргонавты доплыли до сирен.

— … в общем, Ясон и его команда уже заслушались и развернули корабль, но тут кифару взял Орфей… и сирены бросились вниз со скал, — Гермес немного подумал и еще раз развел руками. — Самоубийство.


Дальше повесть стала менее жуткой и почти семейной: вернувшись домой героем, Орфей сходу женился на не успевшей увернуться Эвридике (имело место коварное оглушение мелодией). Но семейного счастья молодые хлебнули недолго: как-то раз Эвридика на лугу встретилась со змеей, а дальше… тут Гермес развел руками в третий раз.

— Самоубийство? — удивилась Персефона. Владыка же молча нахмурил брови и движением двузубца призвал к себе скорбную тень Эвридики.


В глазах у тени жила правдивая история о танце на лугу, о выползшей погреться змее… и об ожесточенном тыкании оной змеей в собственную ногу под аккомпанемент шепота: «Кусай, зараза. Фас, кому сказано! Кусь! За гидру, за Химеру… с-с-скотина, кусай скорее, он же сейчас найдет и запоет».

Змея в воспоминаниях тени мученически таращила глаза в нежелании кусать бешеных нимф.

— Гм, — выдал Владыка уже с некоторым уважением. — Ты сказал, что он скоро будет у нас. Почему?


— Самоубийство? — шепотом подсказала Персефона.

Гермес закатил глаза, как бы говоря потолку «Да если бы!». И поведал, что Орфей ну очень был расстроен смертью возлюбленной Эвридики. И решил дерзко отправиться в Аид и возвратить Эвридику обратно в жизнь… Здесь Гермес запнулся, глядя, как тень Эвридики пытается схорониться под владыческим троном.


— Угу, — определился Аид, легким движением двузубца отпинывая тень обратно в зал.

Гермес набрал воздуха в грудь повторно и приготовился озвучить варианты. Вариантов у Гермеса было много — от построения системы хитроумных ловушек до объявления эвакуации в подземном мире или опрокидывания на подземный мир чаши Гипноса. И да, есть же еще на худой конец и Тартар. И если разжиться тысчонкой талантов воска…

Психопомп заткнулся, не начав говорить. Обнаружив на лице подземного дядюшки мрачную ухмылку, говорящую «Вызов принят».

— Свиту надо будет предупредить, — озабоченно вздохнула Персефона. — Обрадуются…

В подземном мире внезапно повеяло культурной программой.


* * *


Шествие Орфея по подземному миру началось бодро, торжественно и эпически. Постанывая: «Эвридика, о-о-о-о-о, я верну тебя, Эвридика», кифаред прошагал к Стиксу. Где и был встречен сперва в штыки. В смысле, в весло.

— Я человек творческий, — заявил Орфей, глядя на весло, которым тыкал в него хмурый Харон. — Денег с собой нет. Но могу рассчитаться натурой.

Весло неопределенно повисло у Харона в руках. Лодочник осторожно попятился на нос своей посудины. Орфей вдохновенно остекленел глазами, ударил по струнам и завел:


Если вдруг друг и не друг оказался, а Пан козлоногий —

Ты его в горы тяни и оставь в них его на неделю.

Сразу поймешь, кто такой, если жив будет он и приветлив,

Если же мертв будет он — вот и нет никакой тут проблемы…


Харон, обнимая весло как лучшего друга, попятился на нос лодки, бормоча, что нет, оплаты-то не надо, а особенно натуры, и можно он лучше погребет, вот как-то просто подальше.

Естественное намерение погрести подальше споткнулось на середине реки о простейший факт: Харон обнаружил, что Орфей от него не удаляется. Потому что сидит на корме лодки.

— Я человек творческий, — гордо сообщил Орфей, и кифара прозвенела зловеще.


Сказку я вам расскажу о богине Селене,

Что виновата во всем, потому что она голубая…

Харон с одиноким и тоскливым криком попытался совершить прыжок веры за борт. Но сандалия, зацепившаяся за уключину, подвела.

Основная часть Харона грустно и безнадежно булькала что-то водам Стикса. В лодке оставались отчаянно дрыгающиеся пятки.

— А вот эту, — сообщил им затуманенный творчеством Орфей. — Я сочинил недавно — ах, этот порыв вдохновения!


Выйду я ночью с кентавром во многоширокое поле —

Тихо пойдем я и он под сияющим звезд покрывалом.

Нет ни сатиров, ни нимф, ни прекрасных во всем олимпийцев —

Только вдвоем мы с кентавром по полю неспешно шагаем…


Харон совершил немыслимую акробатику, ухитряясь грести из положения «Наполовину погружен в ледяные воды». Ледяные воды, остро прочувствовав накал творчества, помогали и сами толкали лодку.

— А знаете, с чего я начал свое творчество? — хищно сообщил Орфей теням, которые встретились ему на берегу.

Тени не знали и за это жестоко поплатились. Орфей оглянулся в поисках аудитории.

Аудитория нашлась в лице (точнее, в морде, а еще точнее — в мордах) Цербера, пытавшегося переварить убойную дозу медовых лепешек. Цербер явно не был знаком с музыкой и нуждался в просвещении.


О беспощадный Эрот, ведь никто меня страстно не любит!

Не приласкает никто, даже ласковый взор не подарит —

Что мне осталось? В саду светлоокой Деметры

Сесть на траву и объесться червями от скорби…


После первых аккордов Цербер обнаружил в себе тонкий слух. После половины песни — еще и творческую, ранимую душу. К концу песни одна голова пыталась перебить певца истошным воем, а две других судорожно затыкали уши остатками медовых лепешек. Хвост-дракон тем временем высказывался за однозначное «Бежать, залезть на дерево, я на такое не подписывался».

— Животное, — надрывно сказал Орфей, когда вой стража ворот затих вдалеке. — Что оно может понимать…


Впереди были асфоделевые поля и Области Мук.

Очень скоро тени могли в полной мере оценить раскаты донельзя фальшивого тенора:


Белые розы — шипов беззащитная нежность!

Что же творит с вами ярость Деметры холодной?

И для чего замерзать она вас заставляет,

Ваши цветки заметая снегами от горя?


Тени оценили и честно пытались сперва жевать асфодели, потом хором стенать, потом толпами валить во второй раз к Лете — за двойной порцией. Орфей подгонял их добрыми творческими возгласами: «Я подарю вам то, что незабываемо». Тени рыдали при мысли о том, что Лета может не помочь.

Поля Мук, в отличие от полей асфоделя, вынесли испытание творчеством с достоинством. Дело ограничилось перебитыми пифосами данаид и засоренным колодцем. Колодец был засорен именно данаидами, попытавшимися в нем скрыться от силы искусства.

Тантал силы искусства счастливо избежал, воткнув голову в песчаное дно реки, на котором стоял.


Сизиф попытался провести атаку за все хорошее, оседлав камень и боевито катясь на нем на несладкоголосое дарование. Дарование увернулось, всхлипнуло и добило Сизифа в спину песней о невесте, которой повезло, потому что вскоре жених будет тратить ее приданое.

— Варвары, — оскорбленно вздохнул после этого Орфей и направился искать ценителей своего творчества.

По пути творчеством были жестоко травмированы несколько мормолик и две случайно подвернувшиеся гидры.


* * *


— Я человек творческий, — надрывно сказал Орфей, извлекая из кифары причудливые звуки. Казалось, кто-то пытает дикую кошку — или дикого Диониса. В глазах у Орфея горело непреклонное «Ща спою!»

Аид, который в задумчивости певца созерцал, чуть пожал плечами и дал отмашку начинать. Свита вытянула шеи. Гермес тихо выполнил защитный жест — он так и не смог оставить дядю на растерзание музыке.

— Это песня — о моей безграничной любви! — пафосно-рыдательным тоном выдал кифаред.


Хочешь — достану тебе этих странных оранжевых фруктов?

Хочешь — прочту наизусть я тебе «Илиаду» Гомера?

Хочешь — повеют сейчас смерти черные крылья

Над головою соседей, что спать нам мешают?


Персефона после первых же строк склонилась на грудь к мужу — непонятно, то ли смахивая слезы, то ли так просто было удобнее. Танат чуть приподнял брови, показывая, что текст, в целом, одобряет. Свита восхищенно загомонила.

Что-то было не так. Допев песню, Орфей нервно потренькал струнами. Не было ни благодарных обмороков, ни предложений «Отдать за такую красотищу все и сразу». Правда, Эмпуса свалилась на пол в мгновенных конвульсиях, но тут же подскочила и проорала: «Воооо продирает!»


— Гм, — сказал царь подземный. И показал жестом — мол, есть что-то еще?

— История о великой любви! — уже менее решительно отозвался Орфей.


Долго я буду свою гнать в полях колесницу.

Остановлю средь лугов, где цветов изобилье.

Там соберу я букет, чтобы в дар преподнесть деве юной,

Что мое сердце украла, как Гермий — стада Аполлона…


Гермес покивал со слезами на глазах — и это было не чувство признательности. В рядах подземных раздались сдавленные стоны и торжествующие вопли: «Ха-а-а, продержался только две песни, продул спор!» Керы, кажется, развернули какой-то плакатик, на котором кровью было намалевано о том, как они любят певца.

Что-то определенно было совсем не так. Орфей выдохнул и взялся за свою лучшую композицию — после нее случайно подвернувшиеся певцу Грайи в голос жалели, что у них один глаз и один зуб, а не одно ухо:


Слух преклони — жил когда-то несчастный художник,

Скромно расписывал амфоры в домике старом,

Только влюблен в Мельпомену он был, музу драмы,

Ну, а она лишь цветам отдала свое сердце…


Поднатужившись, Орфей на особо жалостном моменте о море цветов взял высокое «си». Вдоль стен треснули светильники. Трех Эриний сбило с крыльев.

Владыка выразил на лице легкую заинтересованность.

— А есть что-нибудь про песиков?

Через два часа Орфей значительно осип.


* * *


Не беспокойся, сказал я тебе, нас они не догонят:

Пеший едва ли сумеет догнать колесницу…


На последней строчке великий кифаред дал петуха, сам это услышал и озадаченно примолк.

Среди свиты царили вдумчивые настроения — кто-то спорил насчет «Да нет, Пан тут рядом не валялся», кто-то звал Гекату с нюхательной солью, кто-то гордился своим бесстрашием. Персефона стойко блюла позицию у мужа на груди. Владыка стойко сохранял скучающую мину.

— Ладно, — сказал он наконец. И, подумав, прибавил: — Ты приходил только показать свое искусство?


Глаз певца тихо дернулся. Творческий человек осознал, что забыл попросить обратно Эвридику.

На просьбу Аид откликнулся с пониманием и всучил возлюбленному рыдающую тень, дав наставление — не оглядываться.

— Я напишу об этом новую песню, — хрипло пообещал кифаред, вызвав нервный вздох у Гермеса.

Через мучительный промежуток времени отзвуки кифары начали затихать в отдалении. Психопомп потрогал распухшие уши и неверящими глазами вперился в царя подземного.


— Владыка — как?!

— Пф, — ответил Аид со скукой на физиономии. — Ты слышал, как поет Геракл?

— Ну-у-у издалека…

— Так вот, у него это наследственное.

Аид не стал говорить, что всех трех братьев-Кронидов счастливо объединяло полное отсутствие музыкального слуха. Что позволяло в славные деньки юности леденить сердца врагов на примирительных пирах и ходить в тройные психологические атаки.


— Н-но… Владычица?! — поразился Гермес.

— А что — Владычица, — хмыкнула Персефона, переставая затыкать правое ухо гиматием супруга и выпрямляясь на троне. — У меня — мама.

Когда Деметра прощалась с родимой дочуркой — возле ее пещеры старались не пролетать птицы.


— Н-но Танат?!

Бог смерти не откликнулся. Он плавно водил точильным камнем по мечу и пребывал в альтернативно прекрасном мире холодного оружия, выпадов и ударов.

— Н-но Гип… — Гермес взглянул на подозрительно благодушного Гипноса и принюхался к густому маковому аромату. — А, ну да. Но Владыка, неужели ты так и отпустишь тень Эвридики в жизнь… и никак не отмстишь за пострадавших подданных?

Пострадавшие подданные расходились и расползались, делясь впечатлениями — «Таких-то ужасов и у нас не насмотришься!» «Меня на четвертой аж до печенок прохватило!»

Владыка двинул бровью, как бы говоря — «Обижаешь».


В руках у него неизвестно откуда появился шлем невидимости.

…обратный путь Орфея проходил даже слишком гладко. По пути он сипло сочинял под нос новую песню:


Я обернулся внезапно — узреть я хотел бы,

Не обернулась она, чтоб узреть — вдруг и я обернулся?


Но оборачиваться на всхлипы следующей за ним Эвридики отказывался категорически. Даже на шепот «Ой, кажется, я не могу идти дальше». Даже на просьбы повернуться лицом и спеть.

Цербера не было, зато у ближайшей ивы тревожно похрустывали под чем-то тяжелым ветви. Харон перевез кифареда и тень Эвридики с такой скоростью, будто на олимпийских играх все же ввели состязания по скоростной гребле.


Надежды Эвридики таяли с каждым шагом к свету.

— Сейчас, — напевал себе под нос Орфей, — сейча-а-а-ас, дорогая, мы выйдем отсюда, а потом я тебе спою все свои новые песни…

— Да не вопрос, — согласилась вдруг Эвридика из-за спины хмурым басом. — Мы еще с тобой и дуэтом споем.


После чего предполагаемая Эвридика напела строчку о колеснице Гелиоса, которую нарисовал на воске мальчик, желающий мира. Слегка ушибленный этим чудовищным звуком, Орфей тихо выронил кифару и обернулся…

— Муа-хахаха!!! — возопила счастливая тень Эвридики, сунула суженому под нос кукиш и форсажно удалилась к Лете.


Потрясенный Орфей сперва вышел из подземного мира, потом что-то осознал, обернулся…

И наткнулся глазами на валун там, где раньше был вход. На валуне красовалась однозначная надпись.

— В каком смысле — неприёмный день?! — возмутился кифаред. — Я — человек творческий!..


* * *


— В общем, это очень печальная история, — сказал Гермес и промокнул уголок глаза углом хламиса. — Просто понимаете… Орфей скорбел, и тут, непонятно почему, мимо проходил Геракл…

Владыка выразил на лице легкое изумление. Танат пробормотал, что да, известно — вечно этот герой мимо проходит, а потом…

— …а потом Геракл решил утешить друга. И спел.


«Да неужели?» — говорили полные искреннего незнания глаза Владыки.

— Ну, а Орфей… в общем, пошел и убился об вакханок, — Гермес развел руками и хотел добавить что-то о самоубийстве, но передумал и добавил: — Геракл.

— Быстро развивается, — жизнерадостно заметила Персефона.

— Примем, пристроим, — лаконично отозвался Владыка, не замечая вопрошающих взглядов племянника.


— И вот еще, — решился тот. — Я никак не могу понять: а что заставило его тогда обернуться?

Владыка подземного мира слегка пожал плечами. Персефона прыснула в кулачок и тихо предположила:

— Сила искусства.

Показать полностью
49

Забавная мифология. Троллиада и Идиссея. Ч. 23

50. Отцы и дети


Завтрак для Эвмея и Одиссея началось с эпического «Свинопас, открывай, Телемах пришел!». Свинопас открыл, умилился и кинулся к Телемаху обниматься. Объятия Телемах снес стоически – зато потом увидел невыясненного бродягу, который лупал глазами из угла. И поинтересовался – а шо это, собственно, такое тут завелось.


– Да вот странник несчастный, – ответил Эвмей. – Пожалуйста, пожалуйста, не проси меня пересказывать тебе его историю! Лучше возьми его во дворец. Он хороший.


Телемах с подозрением посмотрел в честные глаза Эвмея, где значилось «Этот бродяга нас тут через три дня в Аид сведет своими историями». Потом – в еще более честные глаза Одиссея (здесь он содрогнулся и подумал: «А оно мне надо?»). И блестяще проявил отцовские гены:

– Меч дам, одежду дам, а остальное… А-а-а-а, бедный я, несчастный, мое имущество расхищают буйные женихи-и-и-и! А-а-а-а, я даже не могу открыто явиться домой, потому что это опасно! Эвмей, кстати, сходи к маме, скажи, что я уже вернулся.


Эвмея плавно вынесло звуковой волной за горизонт действий. Одиссей же внимал талантам сына в восхищении – пока его не позвала на двор Афина с «Пст, не хочешь немного красоты?». Так что Одиссей отпросился на минуточку из дома, получил на улице по голове божественным жезлом – и вернулся обратно а-ля звезда модельного бизнеса. И, само собой, Телемах, который ждал от кратковременной отлучки какого-то не такого эффекта, прореагировал форсажным воплем: «Да ты, наверное, бог! Мы принесем тебе богатые жертвы!»


«А хорошо бы», – подумал Одиссей, но устоял и срезал сына ответной сенсацией:

– Я твоё родное папо! Давай, приди в мои объятия!


Телемах посмотрел на объятия с понятным подозрением. Потому что, как известно, где-то на Олимпе там Зевс, который тоже любит превращаться и обнимашки. И потому что тут вроде как было нечто страшное и корявое, а теперь оно аж глаза слепит, только глаза все те же – честные.


– Да ты не сомневайся, – подбодрил Одиссей. – Тут где-то поблизости Афина шастает, так вот, сначала она меня маскировки для превратила в бродягу, а теперь вот дала мне жезлом по голове…


Тут Телемах поверил, что такое может нести только его незабвенный папка, а потому радостные обнимашки все же состоялись. Сразу же после обнимашек состоялся военный совет, на котором выяснилось, что:


– женихов понаехало сто восемь человек, так что силы, как бы, мягко говоря, неравны (Телемах бьет себя в грудь, Одиссей вспоминает Ахилла и ухмыляется).


– на стороне женихов некоторые рабы и рабыни, так что силы еще более неравны, чем казалось до того (Телемах в отчаянии, Одиссей вспоминает Харибду и ухмыляется еще шире).


– женихи очень активно расхищают владения, а еще, возможно, хотят убить Телемаха, так что действовать нужно форсажно (матерый ветеран Троянской войны вздыхает и ощущает, что вот это как раз непривычно).


Но зато на стороне Одиссея играла Афина, которая, как известно, многофункциональна. Еще в активе точно имелся свинопас Эвмей.

Так что можно было начинать активные партизанские действия. Как и положено – с разведки.



Античный форум

Гермес: Ставки, ставки, принимаются ставки!

Арес: Но там же сто восемь женихов.

Афина: Но там же Одиссей.

Арес: А можно утроить?

Гермес: Ставки?

Арес: Количество женихов. А то счет какой-то неравный получается…



51. Разведка и немножко боем


На следующее утро команда Одиссея двумя бодрыми разведгруппами выдвинулась в сторону дворца. В первой группе окапывались Телемах и прорицатель Феоклимен, и здесь все было обыденно: дружные здравницы от женихов (которые недавно договорились Телемаха при случае убить), сдержанные рыдания Пенелопы («Этот Одиссей, чтоб ему провалиться!») и обязательные прорицания Феоклимена, что да вернется Одиссей, вернется, вот уже почти и возвращается.


Прорицатель в кои-то веки был почти что прав: как раз в это время Одиссей и вправду возвращался. В виде бродяги и в феерической компании свинопаса, с аккомпанементом из пенделей от пастуха Мелантия. Возвращение Одиссея было столь эпичным, что на его пути дохли даже собаки: древний песий пенсионер Аргус в два счета признал хозяина, понял, что спокойная жизнь закончилась и тут сейчас начнется трэш, и в панике ломанулся в собачий Аид прямо от ворот дворца.


Одиссей смахнул слезинку и пробормотал, что не ожидал, что его камуфляж действует так, но… нужно проверить, может, и с женихами будет такой же эффект. Так что он отправился на пир и принялся проводить психологическую атаку комбинированными способами.


Сначала женихов настигал вопль: «Сами мы не местные!» Потом они могли видеть странника во всей красе грима от Афины. И обонять. Совокупно зрелище могло заставить любого жениха догнать и перегнать пса Аргуса на пути в Аид – если бы женихи были трезвы. Женихи, понятное дело, трезвы не были. Потому все попытки психологической атаки разбивались о нежное: «Ой, бомжик, даже симпатичный, а давайте что-нибудь ему дадим!»


Правда, жених Антиной явно недобрал даров Диониса и попытался Одиссея прогнать. «Жадина-говядина, – отозвался на это дело Одиссей, который стал почти что профессиональным нищим. – В чужом-то доме мог бы хоть что-то дать!»


«Идея, – подумал Антиной. – Надо ему дать». И он от души дал Одиссею по спине скамейкой.

Скамейка не вынесла жестокой действительности и столкновения с тылом героя. «Мебель в доме ломают, сволочи», – хмуро подумал Одиссей, почесывая лопатку и созерцая щепки.

И разразился настолько зловещими прорицаниями по поводу будущего Антиноя, что остальные женихи перепугались в том смысле, что а вдруг вот это вот – Зевс?!


Тем временем на поле действий галопом прибыла конкуренция. В смысле, другой нищий по имени Ир. Этот с ходу перешел к предъявам в духе «Это моя точка и мои женихи, ой, ну то есть в смысле, а ну пошел вон, а то ка-а-ак дам!» «А ты и попробуй», – согласился Одиссей, посматривая на то, что до столкновения с его спиной было скамейкой. Тут женихи тоже решили, что организовать бой бомжей – это будет весело, а потому назначили награды (козий желудок и точка сбора милостыми – за победителем), обозначили углы ринга и стали ждать подготовки бойцов. Подготовка Одиссея включала сдирание одежды, обнажение бицепсов-трицепсов и перебирание вариантов судьбы Ира (полет в стратосферу, экстренный путь в Аид, оторвать бошку с одного удара, сделать особо жестокую «крапивку»…). Подготовка со стороны Ира включала попытки не упасть еще до боя и мысли в духе: «Шо у него там за набор Геракла под одеждой, у него что – абонемент в качалку для бомжей? А-а-а-а, я не подряжался драться с этим античным шаолинем…»


Бой был прост и короток: Ир стукнул Одиссея в плечо и ушиб кулак, Одиссей стукнул Ира в голову и ушиб всего Ира. После чего вытащил противника за ворота, посадил и сказал, что так и было.


Даже женихи слегка прониклись быстрым нокаутом. Наиболее адекватный – Амфином – даже принес страннику вина. Странник в ответ по-доброму посоветовал жениху уматывать. Амфином не послушал и, как потом оказалось, очень зря.


Тем временем в зал спустилась Пенелопа, которую неутомимая Афина успела существенно отреставрировать во сне. Божественный мейкап был божественен, и женихи сходу прониклись восторгом. Пенелопа же сходу раздала люлей сперва сыну («В доме ломают мебель и обижают странников! Причем, мебель ломают о странников…»), а потом и женихам, задвинув речь о том, что вот, они расхищают имущество в доме. А раньше было не так, раньше женихи дарами склоняли невесту к себе! Женихи уже примерно понимали, чем кончится, но все же попытались дарами склонить невесту к себе. Пенелопа взяла дары, хмыкнула что-то вроде: «Я пока не склонилась!» – и отправилась в свои покои. Одиссей прослезился («Моя ж ты девонька!»).


Дальше пир продолжился до вечера, и Одиссей напросился следить за светильниками. Один из женихов даже решил спетросянить по этому поводу:


– Господа, боги послали нам античный диско-шарик! Глядите, сколько света лысина этого странника вырабатывает!

Но уж к доморощенным стэнд-ап комикам Одиссей привык настолько, что мог бы их сделать левой пяткой.


– Ух ты, какой ты могучий, – ответил он. – А вот представь – вернется хозяин, и ты разовьешь скорость в десять Гермесов. Как ты думаешь, ты точно попадешь на такой скорости в эту вот дверь?

Рассерженный Эвримах схватился за доступное – за скамейку. Позабыв, что это средство на Одиссея точно не действует.


На сей раз Одиссей не стал портить мебель и ушел от скамейки в изящном уклоне (агент Смит обнимает Нео, и они вместе долго плачут в стороне). Тут Телемах заявил, что пир пора бы заканчивать, а то скамеек на всех может не хватить.


Женихи послушно разошлись, а Телемах и Одиссей яко тати в нощи заперли рабынь и принялись выносить оружие. При этом в качестве персонального переносного прожектора выступала, опять же, Афина. «А что это такое горит, – удивился Телемах. – Неужели это Афина, и она умеет светиться в темноте?» В ответ Одиссей посоветовал сыну лишнего не спрашивать, ибо кто знает, что там такого на этом Олимпе залегает. И как, сынок, волосы не выпадают? Вот молчи, не спрашивай, и от света подальше, подальше…


В общем, граждане герои как раз убрали из зала все оружие, но тут Одиссею сказали, что Пенелопа желает побеседовать с ним перед сном.


Одиссею представлялась уникальная возможность наврать даже и жене, перед самым возвращением. Само собой, упустить он ее не мог.


Античный форум:


Арес: А это такой новый боевой стиль – «Метательная скамья»?

Гермес: Ага, очень популярен на некоторых пирах.

Дионис: Есть еще «Метательная амфора», «Метательный стол», «Метательная нимфа», «Метательный светильник», «Метательный Гермес»…

Гермес: Объединяются все стили в единое мастерство «Посейдон опять в неистовстве».

Дионис: Перебивается единственным боевым стилем «Пендель из невидимости».

Аид: Кому-то здесь нужно мое боевое искусство?

Все покинули форум.

Показать полностью
42

Забавная мифология. Троллиада и Идиссея. Ч. 22

48. И тут вдруг Родина!

Хто я? Дзед-барадзед
Абышоў белы свет
А цяпер у ціхі час
Завітаў да вас!

Предположительно, белорусская версия Одиссея

На следующий день порядком поникшие под грузом рассказов Одиссея феакийцы начали готовить корабль к отплытию: грузить богатые дары, пировать и прикидывать, какую скорость нужно развить, чтобы не вспоминать до конца своей жизни байки о троянской войне или острове Калипсо.
Томным вечером Одиссей взошёл на корабль и исполнил свой коронный трюк: безмятежно опочил. Здесь по всем правилам жанра корабль должен был перевернуться, наскочить на рифы, пристать не туда или выкинуть еще какой-нибудь трюк. Но феакийцы о законах жанра не знали ничего, потому попросту за одну ночь довезли Одиссея до Итаки, положили на песочек, рядом положили дары и тихо-тихо на цыпочках убежали на корабль, переговариваясь шепотом: «А вдруг он проснется и опять заговорит!» Чем породили смуту и беспорядок решительно для всех: на Олимпе вдруг осознали, что феакийцы поломали шикарный квест, за которым можно было наблюдать буквально бесконечно.
Больше всего гневался Посейдон, потому что «я тут их предупреждал, чтобы путников не отвозили домой, а они опять отвозят, причем самого Одиссея, а он моего сыночку обидел». Гневный яжотец отправился спрашивать совета у Зевса – на предмет «феакийцы меня обидели, как мне лучше надуть им в тапки». После продолжительных братских дискуссий («В каком смысле, к Аиду за фантазией?) Зевс подсказал владыке морскому загородить феакийскую пристань какой-нибудь здоровенной бякой. А поскольку нужной бяки в хозяйстве не нашлось, Посейдон просто превратил в скалу корабль, который отвозил на Итаку Одиссея. Поставив таким образом второй со времен аргонавтов памятник мореплаванию.
— Ни фига себе, Церетели, — дружно сказали феакийцы, увидев монумент. – Искусство-то какое. Помолимся, чтобы его отсюда забрали!
И начали молиться и клясться, что больше незаконным морским извозом заниматься не будут. Всё это время Одиссей, разумеется, спал. Но потом все-таки проснулся, огляделся, увидел вокруг себя неопознанную землю, затянутую туманом и перешел в следующее агрегатное состояние: «Одиссей стенающий». Налицо был дерзкий заговор феакийцев с выгружением Одиссея на каком-то рандомном острове – возможно, с целью превратить его в первую версию Робинзона. Правда, рядом лежали нетронутые дары, так что стенать Одиссей скоро перестал и принялся печально бродить и выискивать кандидатов на возможного Пятницу. Очень скоро ему повезло: оказалось, что на острове водятся прекрасные юноши. Один такой вырулил прямо на Одиссея и сходу приступил к допросу: «А ты с какого района, пацанчик и что делаешь на Итаке?»
Стресс от того, что феакийцы таки довезли странника до дома, был мимолётен.
— Да сами мы неместные, — тут же ответил Одиссей, переходя в наиболее привычное состояние «борзоврущий». – Я, вообще-то, с Крита, но я оттуда убежал, потому что убил я там одного Архилоха, который сын Идоменея – это я ему так мстил, в смысле, Архилоху, но, возможно, и Идоменею тоже, и вот с Крита я бежал с финикийцами, хотел я уплыть то ли в Пилос, то ли в Элиду, а финикийцы – такие гады, вот тут меня и бросили, а еще…
На этом моменте юноша возопил: «Да хватит уже, мама моя Зевс!» — и превратился в Афину, держащуюся за голову и повторяющую: «Крит, финикийцы, какие-то архилохи, откуда у тебя это в голове вообще берется?!»
— Я это, — скромно сказал Одиссей. – Оно само. Импровизация. Потому что неизведанные территории и вообще.
— Вообще, это Итака, — соизволила просветить Одиссея Афина. – Сейчас только дымовую завесу сниму…
Без тумана родина резко приобрела узнаваемость, и Одиссей сразу же кинулся её целовать. Афина тем временем радела о скрытности:
— Осторожность — это хорошо. Я тут сама осваиваю навыки партизанской помощи героям, потому что дядя же. Вот как раз до курса маскировки дошла – сейчас я буду сливать тебя с местностью!
Через пару минут Одиссей постарел, приобрел резкую дистрофичность, облысел, потерял блеск в глазах…
— И струпья, — подвела итог Афина, доставая откуда-то грязные лохмотья. – На, переоденься. Вот сумка, вот посох, ух ты, тебя в таком виде родная мама не узнает!
— Потому что она умерла? – предположил Одиссей, вешая на себя страшноватые тряпочки. — И поэтому тоже, - отрезала Афина. – Всё, иди, общайся со свинопасом, а я полечу уже в Спарту твоего сына оттуда возвращать.
— Э-э-э, — сказал Одиссей, глядя в небо, где таял след сверхзвуковой Афины. – Свинопас? Мой сын в Спарте? Почему я лысый, вообще?!
Утро явно выдалось насыщенным.

Античный форум

Афина: Видали чудеса маскировки? Ну, видали? Принимаю заказы на грим. Быстро, качественно, неузнаваемо…
Зевс: Гера не узнает?
Афина: Есть вариант с нарывами – никто не узнает!
Зевс покинул форум.
Гипнос: А можно меня в брата? Ну, то есть я понимаю – коренное несходство…
Гермес: А можно и меня под его брата? Потому что если мы да на троих…
Афина: Боюсь, вас заблокирует неповторимый оригинал.
Дионис: А можно меня под алкаша?!
Афина: …

49. К свинопасам, так к свинопасам

Выяснять, что вообще творится — Одиссей решил с инструкций Афины. То есть, со свинопаса. И почти благополучно добрался до Эвмея. Почти — это потому что свинопас не удосужился повесить на свое жилище надпись «Осторожно, злая собака» (или — еще более правдиво — «Осторожно, стая некормленных и мечтающих реализоваться через кусь одноглавых подобий Цербера»). Так что странник был встречен дружным гастрономическим интересом собак, а Эвмей был встречен странным поведением странника («А-а-а-а, ты что, серьезно, столько лет странствовать и быть сожранным собаками, а-а-а-а-а!!!»). Но псов добрый свинопас тут же отогнал и пояснил, что времена-то — неспокойные, ты уж извини, мил человек, но тут сволочи-женихи расхищают стада Одиссея. Не прекращая жаловаться, добрый свинопас заколол двух поросят и приготовил из них обед. Одиссей, слушая жалобы о расхищаемых стадах, сочувствующе кивал и утешал, что мол, ты не беспокойся, скоро все прекратится, и вообще, Одиссей скоро вернется на родину с богатыми дарами.
На свою беду свинопасу вздумалось поиграть в Станиславского.
— Ну, я тебя предупреждал, — сказал Одиссей, дождавшись первого «Не верю!». — Да ты хоть знаешь, кто я? Да я вообще богатый человек, только меня братья при дележе обделили, но я женился на богатой, а потом я был под Троей, а потом я поехал в Египет, нет, не на курорт, а просто так, но спутники у меня были раздолбаи и грабили город, и царь Египта их всех убил, а я как турист законопослушный остался жив, перевел туризм в эмиграцию, но тут меня один финикиец уговорил ехать в Ливию, так вот, по пути Зевс разбил нам молнией корабль, и выкинуло нас на берегу страны феспотов, а те решили продать меня в рабство, и вот я от них сбежал, когда они к вашим берегам-то пристали. А зачем я это вообще рассказываю?!
— Действительно, — сказал слегка окосевший свинопас, чья мысль не успевала за полетом высокохудожественной сериальной дичи, которую вдохновенно нес путник. — А зачем?
— Так это потому что те феспоты мне и рассказали о том, что Одиссей на родину с дарами возвращается. Или по-твоему что — неправдоподобно звучит?!
Свинопас, который чувствовал себя так, будто сейчас у него взорвется голова, и из нее родится Афина… у которой потом тоже взорвется голова… в общем, свинопас выжал из себя невнятное:
— Э-э-э.
— А раз так, то если я прав — ты подаришь мне новую одежду, — торжественно заключил Одиссей. — А если неправ, и Одиссей не вернется — сбрось меня со скалы в море.
Заключив беспроигрышное пари, Одиссей таки не угомонился: душа жаждала трындежа и профита. Потому, когда возвратились остальные пастухи и похолодало, он решил обзавестись еще и плащом на сон грядущий. И решил прибегнуть к тонкому намеку, и начал рассказывать длинную и запутанную историю о том, как лежат они, значит, под Троей в засаде с Менелаем и Одиссеем, а плаща-то и нет, но Одиссей тут же придумал, где его взять, и услал одного из воинов за подмогой с прекрасным поводом «Я видел плохой сон», а мне достался плащ, так вот… На этом моменте Эвмей сунул Одиссею свой плащ и бегом припустил куда-то… нет, не за подмогой, а к стадам, бормоча под нос: «Нет уж, во второй раз я такое слушать не собираюсь».
— Хм, — сказал Одиссей, заворачиваясь в трофейный плащ. — А я-то еще в форме… А в это время Афина исполняла еще одну роль — ночного бабайки. Потому что явилась прямо посреди ночи к ложу Телемаха и заявила:
— А ну-ка пошел домой, нагулялся по спартам. Имущество расхищается, женихи буянят, в доме непорядок. И да, там тебе готовят засаду, так что проплыви-ка мимо острова в темноте.
— Писистрат, — сказал Телемах после того, как Промахос удалилась. — Ко мне тут приходила Афина. И мне надо домой.
— Значит, подождем до утра, — согласился Писистрат, который спал неподалеку. — С такими-то приходами — и куда-то ночью ехать…
С утра Менелай и Елена облобызали гостей на прощание, задарили им даров и даже показали знамение: вон орла гусь утащил, это же явно к возвращению Одиссея!
— У Нестора задерживаться не будем, — предупредил Телемах, становясь на колесницу. — Мало ли кто там в ночи явится поговорить. И вообще, хватит мне даров и знамений.
У Нестора, правда, вместо даров пришлось прихватить провидца Феоклимена, который нечаянно кого-то убил. И без знамений тоже не обошлось: уже когда корабль приплыл в Итаку, над ним на этот раз показался сокол с голубкой в когтях.
— Это знамение, что твой род будет править Итакой вечно! — обрадовал Телемаха Феоклимен.
— Ух ты, какой я радостный, — ответил Телемах и побежал хвастаться к свинопасу Эвмею. Назревала феерическая встреча отца и сына.

Античный форум
Арес: То есть погоди… то есть, можно являться героям вот просто так ночью на поболтать, и мы этого до сих пор не знали?!
Гермес: …и я до этого до сих пор не додумался?!
Зевс: Ну… я додумался, но не к героям.
Гипнос: У меня вообще-то это по специальности.
Танат: У меня тоже по специальности, но не на поболтать.
Гермес: Зря, очень зря. Вот если бы ты явился два-три раза по ночам со словами: «Да я пока что просто поговорить…»
Все покинули форум.
Гипнос: …кажется, они представили.

Показать полностью
54

Забавная мифология. Троллиада и Идиссея. Ч. 21

46. Постирушные многоходовки

Пока Телемах в компании Афины ездил узнавать о папке к Менелаю да Нестору, пока женихи стоически подъедали оставшееся имущество Одиссея, пока, наконец, Пенелопа выдумывала — каким бы еще способом затроллить женихов на следующие десять лет — Одиссей плавал по бурному морю, как… в общем, как Одиссей.
Изображая живность странную, морскую, плавучую, Одиссей с плотом очень утомились. Потому когда под ногами наконец оказалась земля Феакии, плот быстренько свалил подальше, а Одиссей стоически закопался в кучу листьев и опочил так громко, что Афина осознала сполна: на героя надежда малая, придется действовать самой.
Потому пошла она во дворец царя Феакии Алкиноя и явилась во сне к его дочери Навсикае с четким сигналом: «Восстань и постирай! Ибо скоро свадьба, а у вас тут одежда, понимаешь…» — тут знамение принялось хвататься за горло, закатывать глаза и показывать, что хитоны небелоснежны, а пеплосы неароматны.
Мотивирующий пендель в духе «тетя Афя приехала» был столь силен, что царевна с утра пораньше подкараулила отца и принялась вещать:— Ах ты, гадкий, ах ты, грязный, неумытый поросенок… То есть, у нас же тут весь дворец в грязной одежде, а ну-ка дайте мне воз и мулов, я тут одна об одежде забочусь!
«Ух ты, заботливая моя, — умиленно подумал царь, посматривая на свой последний трехдневный хитон. — Ну, хоть перед свадьбой на нее накатило!» И приказал снарядить дочке мулов-повозку-рабынь-еды-благовонного масла. Ах, да. Не забыть грязной одежды. И трамбовать поплотнее, и никаких «А может, еще пару возов запрячь?!»
Античная стиральная машина была приведена в действие, собственно, как раз на берегу, где все еще громко опочивал Одиссей. При этом царевна и рабыни сперва громко стирали, потом перекусывали, а потом играли в мяч. Одиссей продолжал изображать мирного контуженного сурка под кучей листьев. Афина нарезала круги, почесывала шлем копьем и бормотала, что вот, такая многоходовка пропадает, вот чтоб этого Гипноса, как будить-то? Осторожные потыкивания копьем в кучу листьев Одиссей игнорировал, бормотал, что «еще пять минуточек, мне ко второму бою» и продолжал громко опочивать.
Но Афина не зря считалась богиней мудрости и сходу породила античный будильник. Когда мяч полетел в ее сторону, Совоокая в прыжке выполнила безупречный волейбольный пас в сторону моря.
Картина «Навсикая громко плачет, уронила в море мячик» резко оказалась помноженной на количество и темперамент античных дев. От поднявшегося визга где-то вдалеке обзавидовался Пан, рухнул в обморок трепетный Аполлон и поставил себе фингал своим же пестиком Гипнос. Одиссей подскочил сразу в положение стоя, потом посмотрел на себя и подскочил еще раз, потому что выяснилось, что наряд его составляют в основном листья (нет, не фиговые и нет, они были повсюду). Рассудив, что спать ему все равно не дадут, Одиссей дополнил гардероб из тины и листьев еще и ветками и явился перед царевной и рабынями, отчаянно продолжая отыгрывать «чудо морское».
Вопль рабынь приобрел насыщенность и плавно начал уходить в ультразвук. Сами рабыни экстренно эвакуировались в разные стороны. Оставив при этом на берегу Навсикаю, которой Афина коварно шептала в ухо «Ты видела сегодня все грязные хитоны своей родни, ты уже ничего не боишься».
Одиссей же приступил к привычному нейролингвистическому программированию с элементами манипуляций.— О, прекрасная дева, ты случайно не богиня Артемида? (манипуляция — лесть) О, как же должны быть счастливы твои родители (еще немного лести никогда не повредит). Ой, я таки видел такую же стройную пальму, но только одну и только у алтаря Аполлона (расчет на то, что жертва услышит слово «стройная» и не заметит, что ее сравнили с деревом). Ой, я такой несчастный, двадцать дней носился по морю! (давим на жалость). Ой, дай мне хоть кусок материи, а за это пусть боги исполнят все твои пожелания и дадут тебе счастливый брак!
Навсикая заслушалась, манипуляции оценила восклицанием: «Да я вижу, что ты мудр!» и согнала обратно рабынь. Одиссей помылся, обмазался благовонным маслом, а Афина на сей раз исполнила роль косметолога и наградила его красотой. Отчего царевна окончательно прониклась к Одиссею расположением, дала ему еды и вина и обещала проводить в город.В стороне стояла Афина, хмуро бормоча: «…являться в снах, кидаться мячиками, наделять красотой… что еще делать придется?»

Античный форум:
Арес: Я не хуже нее могу являться в снах! И начинать стирки! Появляешься –и «Пач-ч-чиму казарма не вымыта, доспехи не чищены, хитоны не подшиты?! Десять нарядов вне очереди!»Гермес: А как насчет наделять красотой?Арес: Легко! Шрамы украшают мужчину — налетай, кому красоты нахаляву!Гермес покинул форум.Все покинули форум.Арес: …ну, и еще Афродита как-то рассказывала, как румяна накладывать.

47. Дедукция, слезы и каменюки
У городских ворот Навсикая насторожилась, мигом учуяла призывы своей няньки: «У-у-у-ужин!» — и бодро рванула трапезничать, помахав Одиссею ручкой. Где-то в стороне тихо вздохнула Афина, у которой намечался насыщенный день. Делать Афине пришлось, натурально, многое. Для начала – выступить в качестве стелс-технологии и укутать героя в темное облако. Потому что ну мало ли, оскорбит кто-нибудь, а Одиссей – парень горячий и склонный к внезапным многоходовкам, и вообще, а если он заговорит – что потом с населением-то делать?
Но свободно дрейфовать в стиле «Я тучка-тучка-тучка, совсем не Одиссей» герою тоже не дали, потому что Афина еще и вышла к нему навстречу в качестве местной жительницы и по совместительству навигатора и гида. Богиня провела герою краткую бесплатную экскурсию по городу, осчастливила советом падать в ноги царице Арете – и удалилась осваивать новые профессии (с Одиссеем ей явно грозил рекорд по этому делу). Одиссей же в точном соответствии с советами под дымовой завесой прошел весь дворец царя Алкиноя, поумилялся на богатства, после чего кинулся в ноги царице.
«Ахалай-махалай!» — сказала Афина, осваивая на время профессию фокусника и убирая дым. «Ну, нифига!» — сказали феакийцы, которые в подробностях наблюдали, как к ногам царицы сначала плывет неопознанная тучка, а потом она же превращается в неопознанного мужика.— А-а-а-а-а-а, сами мы не местные, на проезд не хвата-а-а-а-аить!» — явил свою вокальную мощь Одиссей. После чего, повалявшись у ног пораженной царицы, уселся на пепел очага. «Наверное, Зевс», — сокрушенно подумал царь Алкиной. Потому что: раз – тучка, два – пришел в виде странника, три – сразу как-то поближе к царице… ну, и уровень неадеквата вполне соответствует.
Понятное дело, что новоявленного Громовержца тут же стали всячески ублажать, сажать рядом с царем, поить вином и звать на богатый пир. Одиссей так расчувствовался, что в кои-то веки прибег к невиданному. К честности – это потому что «да нет, вы ошиблись, я не небожитель, а тучка… ну, это так, для красоты просто». И к скромности – это потому что «да я просто бедный странник», «да меня тут нимфа в заточении держала» и «имени я вам все равно не скажу».«Не Зевс», — облегченно вздохнул Алкиной и тут же пообещал доставить Одиссея на родину. Но сначала-то, конечно, нужно собрать собрание, ну, а потом пир…«Учиться, учиться и еще раз учиться», — хмуро подумала в уголке Афина, предвкушая следующий день.
И первым делом с утра освоила специальность глашатая, притащив на собрание решительно всех. Потом переквалифицировалась в косметолога и наделила Одиссея такой красотой и могутностью, что пораженные феакийцы дружно сказали: «Вах, красивый, такого и на родину вернуть не жаль».
А потом античные граждане перешли в свое привычное состояние: «пиры, состязания, сварки». На пиру, понятное дело, пели песни о Трое, от которых из Одиссея начали течь слезы со страшной силой. Отчего он страшно смутился и сунул голову под плащ. Остальные пирующие молча пожали плечами – мол, мало ли, какая традиция. Зато царь Алкиной был воистину Шерлоком своего времени и наметил тенденцию: песня о Трое – из чужеземца льются слезы, другая песня – не льются, опять о Трое – льются… «Наверное, это неспроста», — призвав на помощь дедукцию, заключил Алкиной. И предложил пойти да и поглядеть на соревнования (потому что пировать под периодические всхлипывания из-под плаща – это все же нужно иметь стальные нервы).
Пока шли соревнования, Одиссей помнил о своей нежной, ранимой душе и печалился о родине – словом, выглядел кем-то, за чей счет можно самоутверждаться. Местный атлет Эвриал счел это каким-то знаком небес и через царевича Лаодама послал запрос – не желает ли могучий незнакомец, так сказать, немного размяться? «Неть», —нежно и ранимо ответил Одиссей и погрузился в хтонь и депрессию.
— Муа-ха-ха! — сказал могучий Эвриал и начал самоутверждаться, рассказывая, что Одиссею с молодыми не равняться, да вообще, он, наверное, купец. «Таки продать ему что ли метательный диск? – подумал Одиссей, который в принципе был за всякую деловую движуху. – Нет, надо показать что-то из подвигов, которые в Трое. Что ж я там делал в Трое? Трындел, бил людей скипетром, опять трындел, ходил в разведку с Диомедом, подкладывал золото бывшему другу, потом еще трындел, пировал с Ахиллом… так, а в бою? Тьфу ты – разберешься там в бою: Ахилл бешеный, Менелай кричит о Елене, все почему-то камнями кидаются… О! Камнями!! Кидаются!!!»
На этом месте Одиссей подхватил каменюку и тренированной рукой отпустил ее в сторону горизонта. Пролет каменюки был шикарен, долог и навевал нехорошие мысли о допингах. В месте приземления тут же объявилась богиня Афина – на этот раз в виде старца-замерщика – и скучно сообщила, что до такого расстояния броска феакийцам нужно скушать тонны кашки. — Эх, рука-то ослабела, — с покерфейсом сообщил Одиссей. – Ну, а теперь давайте – самоутверждайтесь. Диск, что ли, до того места докиньте. Ну, или давайте я вас всех на соревнования вызову.
— Я, конечно, извиняюсь, но все уже увидели, что ты могуч, — сказал тут царь, прикидывая – сколько его подданных останутся калеками, если выйдут с Одиссеем на кулачках. – И да, в беге ты бы нас все равно не одолел. Эвриал и остальные атлеты феакийцев дружно сглотнули и почувствовали, что в беге их точно никто не одолеет. Особенно если сзади будет бежать Одиссей. После этого мудрый Алкиной быстренько перевел разговор на танцы, всех со всеми помирил, заставил Эвриала подарить Одиссею меч, а остальных – по таланту золота – и пригласил всех опять на пир.
Где у Одиссея, конечно, опять началось неконтролируемое слезоистечение на песне о троянском коне. Тут Алкиной опять включил дедукцию и выдал примерно следующее:— Элементарно, незнакомец! Я вижу, ты постоянно льешь слезы на песнях о Трое. И еще ты прибыл издалека, давно скитаешься, могуч и отлично кидаешься камнями. И да, тут нам Посейдон обещал из-за одного странника порт скалой загородить, так что мы подходим к необратимым выводам… ты, случайно, не Гектор, который уполз и выжил?
— Шо?! – вопросил герой, пораженный заворотами дедукции. – Да я, вообще-то, Одиссей. И да, кстати насчет Трои…И тут Одиссей наконец-то начал заниматься тем, что он умел лучше всего. Трындеть.

Записки из подземки. Аид
Приходил Гермес. Злой и помятый. Жаловался на неопознанные каменюки, сшибающие с крыльев. Бормотал что-то невнятное об Афине – мол, в ее-то возрасте получать дополнительные специальности. Принес новости об Одиссее – того везут на Итаку. Послал Гермеса считать женихов – просто так, на будущее.


Напоминаю, что первая часть "Забавной мифологии" выходит в печати - оформить предзаказ или поддержать проект можно на платформе Улей. Бай (в разделе "Литература". )

Показать полностью
80

Забавная мифология. Троллиада и Идиссея. Ч. 20

45. Тылы прикрыты

Пока Одиссея подходит к концу, взглянем, что творится в конечном пункте, куда так настойчиво стремился Одиссей все десять лет. Сиречь, на Итаке. Помнится, мертвая мать Одиссея выдала многообещающий список: «Верная жена, отошедший от дел отец, буйные женихи, тьфу ты, нет, они не к отцу, они к жене. А, ну да. И еще Телемах». Нужно сказать – тень матери Одиссею вроде как и не наврала. В том смысле, что через сколько-то лет после окончания Троянской войны папа Одиссея действительно восскорбел и удалился от дел. А в дом Одиссея к его жене Пенелопе со всех сторон начали стекаться женихи с настойчивым: «Давай-давай жениться!» Потому что даже самый альтернативно одаренный мореход не будет плыть домой десять лет, а Итака и богатства требуют хозяйской руки, сын Телемах растет без отцовского ремня, да и в целом – непорядок.


Женихи были наглы, знатны, настойчивы и немного напоминали термитов способностью обживаться на новом месте и тем, что жрали гораздо больше, чем приносили в дар. Интеллект женихов находился на термитском же уровне. Ибо они собирались жениться не на ком-то, а на Пенелопе. Жене, на секундочку, Одиссея (тут должен был появиться какой-нибудь античный Гендальф с отчаянными воплями: «Бегите, глупцы!»). Позабыв при этом народные мудрости о том, что подобное притягивается к подобному, и вообще «муж и жена – одна Ехидна».


Надежда на то, что Пенелопа не успела набраться от мужа хитромудрости, стремительно крякнула под пятой реальности.


– А и давайте жениться! – заявила невозмутимая Пенелопа. – Вот только на рынке ноне дефицит свадебных покрывал, так что придется ткать самой. Ну, то есть вы вот подождите немного, пока я его вытку…


Женихи радостно закивали и отправились себе пировать и разорять окрестности дворца. Пенелопа отправилась придавать понятию «немного» качественно новый смысл.С утра она принимала вид лихой и ткачеватый и принималась одержимо творить. С наступлением вечера в Пенелопу вселялся дух перфекционизма, и она начинала распускать то, что натворила, бормоча при этом, что и узор не тот, и вон там еще узелок, и вон тут как-то кривовато.


Перфекционизм Пенелопы был неистощим. Когда случайно протрезвевшие женихи додумались поинтересоваться – сколько она там наткала (по их подсчетам выходило, что покрывалом в принципе уже можно укрыть Итаку, и еще осталось бы на соседние острова) – на ткацком станке так и оставалось несколько сиротливых рядков.


- Но зато они идеальны, - внушительно сказала Пенелопа. – Ну, хотя, наверное, вон тот следует распустить. Что? Таки какая хитрость?! Я просто настойчиво реализую свою мечту об идеальной свадьбе. И да, это вы еще не видели, как я салфетки выбираю.


Глубоко верующие в Зевса и Олимп женихи внезапно перекрестились. Потом узнали, сколько прошло лет, и приготовились перейти в буддизм, потому что «Что это значит – теперь тут еще и Телемах взрослый?!»


А Телемах тем временем действительно подрос и возмужал и принялся негодовать по поводу «ходють тут всякие… пирують и разоряють!» Насмешки женихов и настойчивая маскировка матери под эстонскую ткачиху тоже действовали на нервы. Но тут во время одного из пиров к Телемаху под видом старого друга Одиссея наведалась Афина. Кратко представившись: «Я – Мент», – Афина в принципе отмела все вопросы, выслушала жалобы сынули и посоветовала обратиться к народным массам. Телемах подумал и обратился.


Правда, Ленина на броневике из него все равно не получилось – то ли потому, что он заявился на собрание в компании двух собак, то ли потому, что очень и очень многие женихи таки были богатыми гражданами Итаки. А потому очень и очень многие старцы из народного собрания таки были им родственниками.


Поэтому пламенная речь Телемаха в духе «Граждане! Остановим беспредел женихов!» – была срезана ответным выступлением жениха Антиноя: «Граждане! Остановим тролльство Пенелопы!» Антиной живописал ужасы и страдания жениховских масс в ожидании готовности покрывала («…и вообще, она сказала, что нужно разработать другой дизайн!») – и даже требовал, чтобы Телемах отослал свою мать из дома. Телемах на это ответил решительным отказом («Отослать я могу, но ткать она станет еще медленнее»). «А тогда вообще чего сюда все пришли?!» – разобиделись женихи и распустили народные массы.


Правда, Зевс еще успел потроллить пролетариат знамением в виде дерущихся орлов, а местный птицегадатель тут же возвестил скорое возвращение Одиссея. Но женихи не прониклись и начали высказываться в том духе, что «мы Телемаха не боимся, и птичек тоже не боимся, и Одиссея мы не боимся, и вообще, мы пошли пировать». Воззвания Телемаха к народу на тему «ну, хоть корабль дайте, я отца поеду искать!» остались без ответа. Учитывая способности Одиссея воевать и возвращаться на родину, а его жены ткать – все могли себе представить, на сколько может затянуться недалекое плаванье в исполнении сына этой парочки.


Поэтому раздобыть корабль взялась сама Афина. Благоразумно накинув не образ Мента, а образ самого Телемаха, она таки добыла и корабль, и гребцов, сама взошла на борт теперь уже в образе другого друга Одиссея, Ментора (и да, Мент и Ментор – даже не родственники) и сгенерировала ситуацию «Белеет парус одинокий…»


В таком сопровождении Телемах сплавал сначала в Пилос, к Нестору. Нестор был рад, но про судьбу Одиссея посоветовал спросить у Менелая.


При этом Афина стойко играла в Штирлица, то есть в Ментора, пока Телемах плыл к Нестору, пока Телемах пировал у Нестора, и вообще до самой ночи. И только когда Нестор принялся просить Телемаха «Не уходи, останься на ночь» – Ментор внезапно сказал, что ему нужно срочно с кого-то взыскать долг. После чего обратился в орла и улетел.


– А-э-э-э… – сказал Нестор в след странному крылатому коллектору. – Вот теперь, Телемах, я точно понял, что ты сын Одиссея. Что это было, вообще?!


«Твою ж растак, –с ужасом думал в этот момент Телемах. – Вокруг папы что – такое постоянно творилось?!»В общем, наутро Нестор дал Телемаху даров, колесницу и младшего сына, которого было не жалко, потому что он был Писистрат (хотя вообще-то только по имени).


В такой компании Телемах сгонял к Менелаю. Менелай и Елена тоже были очень рады и дали Телемаху даров. И громко умилялись, что «смотри, как он похож на Одиссея и какой мудрый: таки додумался спросить о папе через десять лет после окончания войны». Про Одиссея Елена и Менелай знали только, что тот томится в плену у нимфы Калипсо. Отчасти выполнивший квест по добыче информации и даров Телемах попрощался и поплыл на родину.


На родине Телемаха ожидала засада женихов, которые решили, что он будет толкать речи с броневика на чужбине и приведет по их души иностранные легионы. Но вышло как-то так, что как раз в это время по направлению к Итаке упорно продвигался Одиссей. И женихов ожидала куда большая засада.

Античный форум:
Арес: То есть, я не понял. Она просто заявила: «Ну, мне тут нужно взыскать долг» – после чего тут же стала орлом! Но где логика и в чем тут мудрость?!Гермес: Ты просто завидуешь тому, чего не можешь постигнуть.Арес: Но логика…Гермес: И мне нужно срочно что-нибудь спереть.Арес: Но в чем…Гермес: Я орё-ё-ё-ё-ёл!!!Гермес покинул форум.Арес: Ага, я понял. Логика в том, что Одиссей так на всех действует…

Напоминаю, что первая часть "Забавной мифологии" выходит в печати - оформить предзаказ или поддержать проект можно на платформе Улей. Бай (в разделе "Литература". )

Показать полностью
86

Забавная мифология. Троллиада и Идиссея. Ч. 19

43. Говядина, ваш выход


И вот тут-то настает момент для того самого поднадоевшего античного двигателя сюжета, который всегда где-нибудь поблизости – просто таится и коварно выжидает до времени, чтобы объявиться в кустах, подобно мычащему, рогатому роялю. Иными словами – куда ж нам без говядины и в этой истории?
Вообще, если почитать мифологию – станет ясно, что не было случая в истории мифов, когда парнокопытные сделали бы смертным что-нибудь приятное и довели бы до чего-нибудь хорошего. Эти твари явно были созданы, чтобы служить античным источником зла. Одиссей, правда, был предупрежден Киркой и Тиресием, что его на пути домой подкарауливают коровы, так что имеется возможность вляпаться. Потому он хотел просто проплыть мимо острова Гелиоса, который замаячил было на горизонте. Но тут Эврилох стал его уговаривать в том смысле, что вот же земля, мы все после стресса, нужен отдых, ночью плыть темно и страшно, и вообще, после Сциллы и Харибды всем нужно остановиться и просушить хитоны.
Одиссей сушить хитоны разрешил, а насчет быков Гелиоса взял с товарищей страшную клятву: рогатых не трогать. Товарищи, прослушав все пламенные речи на тему «Быки – зло! Говядина – зло! Они просто скрывают свою сущность!», впечатлились и пообещали сделать вид, что ничего мычащего в окрестностях вообще нет. И были честны, потому что были сыты. Но тут в сюжет вступил главный синоптик Эллады. Зевс явно проснулся в настроении: «Непогода нынче в моде, непогода, непогода…» и расщедрился на ужасную бурю. И на ветра в противоположную от Итаки сторону. А потом как-то забыл отменить изменения, и ситуация подвисла на месяц.
За месяц сидения на острове в компании остатков продовольствия и продуктов рыбалки настроения команды Одиссея малость изменились. Вместо крепкого «Нет-нет, мы в упор не видим никаких быков» на смену пришло не менее крепкое: «О, вокруг нас – халявная тушёнка! А… какая клятва?» Одиссея спасали мотивирующие беседы о пользе диет и о «жить, чтобы есть, а не наоборот». А также постоянное присутствие и прокачанная способность бросать укоризненные взгляды на каждого, кто заикнется, что вот, мясца бы.
Очень возможно, что еще через месяц в присутствии Одиссея вся его команда стала стойкими праноедами, солнцеедами и уж как минимум – веганами, но тут хитромудрый решил уединиться для беседы с богами подальше от всех остальных. И так устал от собственного пламенного монолога (икалось на Олимпе всем!), что заснул там же, где молился.
А тем временем в стане Одиссея назревали коварные говядоедские настроения. «Братья! – разорялся Эврилох. – Полцарства за шашлык! Да неужто Гелиос не поймет? Да мы ему потом сто таких быков в жертву принесем! И храм построим! И вообще – лучше помереть от божеского гнева, чем жить веганом!»
– А что, – задумались эллины. – Эврилох же дурного не скажет! В общем, пробуждение Одиссея было встречено теплым запахом шашлыка, дружным чавканьем и приглашением присоединяться. В ответ на закономерный вопрос: а вскую ли? – команда успокоила царя тем, что сообщила: – Да не волнуйся, мы самых лучших выбрали. О, и с богами тоже поделились – видишь, жертву им устроили…
Одиссей икнул, выдал бессмертную фразу, которую после неосознанно продублирует министр Лавров, и печально осел на землю в ожидании грядущего трындеца. Трындец тем временем сначала подкрался к Олимпу: мирный сон Зевса был нарушен воплем оскорбленного Гелиоса: «Моя говядина!» А затем бог солнца принялся рыдать Громовержцу в жилетку и рассказывать, как его обидели и оскорбили, и он вообще уйдет в угол и будет там сидеть, и спустится в царство Аида и вообще никогда не будет светить богам и людям… Громовержец сопереживал, гладил Гелиоса по головке, обещал ему разбить молнией корабль нехорошего Одиссея и показать всем вотпрямщас.
Но для начала боги таки послали зловещее знамение: шкуры быков задвигались, а мясо замычало. – Ух ты, – сказали на это эллины. – Теперь мы будем жрать и плакать, жрать и плакать… И плакали целых шесть дней, попутно не забывая истреблять быков Гелиоса и заедать слезы раскаяния мычащим мясом.
А потом Зевс выдал наконец попутный ветер и эллины радостно собрались в путь и отплыли от острова (что было большой ошибкой). Тут же Громовержец потер руки и начал злостное отмщение за поруганную говядину: ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии сверкали. В конце концов корабль и правда разбило молнией, а в живых остался только Одиссей, изрядно познавший дзен после шести дней наблюдения за тем, как спутники наедаются мычащими шашлыками.
На подручных обломках от корабля Одиссей продолжил путешествие – правда, уже обратно в сторону Харибды, которая как раз всасывала море. Так что вскоре с Олимпа можно было наблюдать примерно такую картину. Харибда засасывает обломки и море. Над Харибдой свисает случайная смоковница. На ветвях смоковницы, меланхолично напевая «Меня засосала опасная Харибда» болтается новая смоква в виде хитромудрого царя Итаки.
Возможно, нервы олимпийцев рано или поздно были бы убиты этой психоделикой напрочь, но первой не выдержала Харибда. У бедной твари случилась грандиозная отрыжца обломками корабля. На которые гордым коршуном сверху спикировал Одиссей. И поплыл себе дальше. И даже Сцилла на него после такого не покусилась.


Записки из подземки. Аид.
Приходил Гелиос, просился на жительство. Нес что-то о моральной травме и утраченной говядине. Предложил ему на выбор несколько профессий: пытать светом пленников, служить маяком, в стигийских болотах, обустроить постоянный пляж на берегу Стикса для всех подземных жителей. Обозвал меня бесчувственным, ушел. И это ведь я ему еще насчет главной люстры дворца ничего не озвучил.



44. Пара слов об ужасных заточениях


Если как следует присмотреться к странствиям Одиссея, то можно обнаружить разумное чередование того, что называется пирами, и того, что называется трындецом. Судите сами: попали к киконам – трындец, потом попали к лотофагам – пиры, потом попали к Полифему – трындец, потом угодили к Кирке – пиры целый год, потом съездили в мир Аида… ну, и так далее. Поскольку последнее приключение с потерей всей команды и гимнастическими трюками над Харибдой можно было смело относить к числу особо серьезных трындецов – где-то неподалеку Одиссея ждала очень большая компенсация. К ней царь Итаки и погреб себе бодро на обломках. И догреб до нимфы Калипсо, которая была еще и немного волшебница. «Мужик», – волшебным чутьём определила нимфа, выволакивая Одиссея из воды.
«Компенсация», – вяло подумал Одиссей, у которого на ништяки чутье было куда более волшебным. А дальше, согласно аэдам древности, имело место что-то вроде «Одиссей, сдавайся!» – «Эллины не сдаются!» – после чего Калипсо взяла царя Итаки в плен. На семь лет. То есть, вот да. Все помнят, что Одиссей десять лет провел в трудных и невероятно опасных странствиях? Так вот, СЕМЬ трудных и опасных лет из десяти хитромудрый провел на острове Калипсо. Причем, если верить аэдам, все это время он исключительно стенал, звал ночами в бреду Пенелопу и порываться кинуться в море, как Катерина из «Грозы» – в Волгу. А его разговоры с Калипсо начинались исключительно с «Отпусти ты меня на Итаку!» На что злобная волшебница якобы отвечала, что ишь, мол, чего удумал, я тут, можно сказать, сижу как античный Робинзон, так что будь добр и отыгрывай античного Пятницу.
Но мы-то, зная Одиссея, можем предположить, что на самом деле Калипсо уже через год готова была отправить страдальца на Итаку волшебным пинком. Но раз уж Ананка-судьба подкинула компенсацию по системе «всё включено и нимфа в придачу…»
– А давай домой? – печально спрашивала Калипсо после первого года. – Ой, какой я весь травмированный после Харибды! – стонал Одиссей, подливая себе вина. – Итака, – коварно соблазняла Калипсо на третий год. – Овцы, скалы, родина. – Ах, не удерживай же меня вдали от милой земли! – рыдал Одиссей, вцепившись конечностями в ближайшее дерево так, что оторвать его не было никакой возможности.
– Пенелопа и Телемах? – отчаивалась Калипсо на пятый год. – Куча воинственных женихов, - бормотал себе под нос Одиссей. – А, то есть, о, я весь скорблю, прекрати удерживать меня, могучая колдунья! – …но там разграбляют твое имущество, – выдохнула отчаявшаяся Калипсо на седьмой год – и присела от воинственного вопля: – Одиссей крушить! Пусти, кому сказал, вплавь доберусь!
А тут как раз подоспела тяжелая артиллерия в виде Гермеса с Олимпа – уговаривать Калипсо отпустить страдальца, а то тут, понимаешь, продолжение любимого олимпийского сериала на семь лет зависло. Калипсо встретила Гермеса с умеренной безнадежностью и начала бормотать что-то о том, что вот, она вот уже не против оставить Одиссея у себя насовсем и даровать ему бессмертие… Но после категоричного гермесовского «Се есть приказ Зевса!» – откозыряла, сказала, что, мол, «Яволь, мой Психопомп!», после чего печальной танцующей походкой пошла искать Одиссея. И нашла его на берегу, вздыхающим и пялящим очи в море, за которым находились злобные женихи, расхищаемое имущество, Пенелопа и Телемах. И пояснила, что так и так, вышла тебе амнистия, ты больше не мой Пятница, приказ Зевса, муахаха, в смысле, ой, а я-то так хотела, чтобы ты и дольше погостил. Но дольше никак нельзя, так что вот топор, строй себе плавсредство.
– Ага, сейчас, – ответил безутешный Одиссей. – В плоту на открытое море. Не надобно нам славы античных конюховых! Ну, вот если ты только дашь мне клятву Стиксом, что не хочешь моей гибели… Калипсо дала клятву, дала Одиссею провиант и уже собиралась было взяться за топор, чтобы сколотить плот самостоятельно, но тут хитромудрый все же соорудил плавсредство, помахал на память ручкой и отплыл себе спасать имущество и честь семьи. Впереди вздымались волны. На берегу грустно вприсядку плясала нимфа Калипсо. Одиссея подходила к концу.


Записки из подземки. Аид


Прилетал Гипнос. Жаловался на какую-то нимфу – мол, на нее не действует его настой. Сколько ни кропил – а она так и вскакивает посреди ночи с криками ужаса: «А вдруг он пригребёт обратно?!»

Показать полностью
68

Забавная мифология. Троллиада и Идиссея. Ч. 18

41. А давайте немного ванговать


Почему-то новости в духе «А сейчас мы быстренько сплаваем к Аиду и обратно» не нашли в рядах спутников Одиссея горячего душевного отклика. Пояснения типа «Ну, мне позарез нужно поболтать с Тиресием» укрепили в эллинах горячее желание напиться чародейского вина и прохрюкать свою оставшуюся экзистенцию в хлеве у Кирки. Но Кирка, бормоча что-то вроде «Да как бы с вами так попрощаться, чтобы уж надежно?» наколдовала Одиссею и Ко попутный ветер в корму. Так что плыть в Аид все-таки пришлось.
Нужно сказать, что к походам в Аид герои обычно относились тщательно и ответственно: приносили жертвы, брали с собой кифару (Орфей), друга (Тесей) или дубину, лук, шкуру, Афину, Гермеса (Геракл, который пошел в Аид во всеоружии). Потому что, как ни крути, нужно же миновать заградительные кордоны из корыстных и злобных Харона и Цербера, а потом не быть раскатанными случайной карой Сизифа или мимоходом не сожранными кем-нибудь из аборигенов.
Одиссей, отягощенный оригинальностью мышления, в Аид вообще не пошел. Он, фигурально выражаясь, сел на пороге и начал копать ямку. На пороге – это возле одного из входов в Аид, а ямка-то вот была как раз вполне конкретной: над ней Одиссей принес положенные жертвы, наполнил ямку кровью и уселся ждать чего-нибудь хтонического.
Чего-нибудь хтоническое в виде толпы теней тут же и налетело. Причем, первым явился Эльпенор – это как раз тот, который в нетрезвом виде поиграл в Икара с крыши дворца Кирки. – О, как ты сюда-то шустро, – обрадовался Одиссей. – То есть, конечно, я весь скорблю.
– А я ведь там весь такой непохороненный лежу, – простенал укоризненный Эльпенор. – Ты же меня оплачешь-похоронишь-курган насыплешь? – И поминки закачу, – утешил Одиссей, воображая лицо Кирки, когда он явится со словами «А, мы тут у тебя товарища мертвого забыли, чур – поминки за твой счет». – Так, может, крови? – заикнулась было тень.
– Может, - согласился Одиссей и отогнал Эльпенора мечом. Свою мать, которая явилась после Эльпенора, Одиссей тоже к ямке не подпустил, хотя очень скорбел. А потом и вовсе вошел в раж и начал разгонять остальных теней, покрикивая: «В очередь, сукины дети, в очередь!» Пока перед ним не предстал прорицатель Тиресий. Представ, Тиресий выпил. А выпив, сделался разговорчивым. В том плане, что «значит так, тут на тебя Посейдон за сыночка Полифема сердится, а потому тебе и спутникам нельзя есть быков Гелиоса, а если съедите, то все погибнут, кроме тебя, но вернешься ты через годы и не особо удачно, потому что увидишь женихов Пенелопы, которые расхищают твое имущество, так вот когда ты их истребишь – тебе надо бы пойти куда-нибудь на плече с веслом, и идти, пока у тебя кто-нибудь не спросит про лопату. Ну, а потом все будет нормально, не переживай».
– Сын Посейдона, быки Гелиоса, женихи Пенелопы, лопата, – перечислил Одиссей. – Хм, в ямке-то там точно кровь? – А ты своей маме дай проверить – она и заговорит, – посоветовал прорицатель и отправился себе куда-то прорицать.
Одиссей дал напиться крови теперь уже матери. Тень Антиклеи глотнула и выдала не менее занимательный поток мыслей в духе «Да все нормально, жена тебя ждет, сын пользуется царскими почестями, только твой отец скорбит и чахнет, а я вообще от горя померла. И да, тут со мной пара подружек, они пройдут без очереди?»
И тут, как говорится, поперло. К ямке набежали Алкмена, Леда, Антиопа, Мегара и прочая женская компания. Пока Одиссей решал, что делать с феминами подземного мира, фемины шустро вылакали половину крови и разлетелись. Дав место крайне разобиженному Агамемнону, который стал очень и очень жаловаться на жену: мол, я ей все, что нажито непосильным трудом, а она меня хоп – и убила с любовником. Теперь я мало того, что рогат, так еще и в Аиде – уххх, женщины, сволочной и коварный род… кстати, кто это половину крови у тебя тут вылакал? – Да это… испаряется она быстро, – сказал Одиссей. И Агамемнон убыл, на прощание посоветовав не особо-то верить жене.
По количеству плохих новостей, встреч и предсказаний визит Одиссея начал уже напоминать «Новости на Первом». Прибывший следующим Ахилл заданную линию продолжил, заявив, что жизнь отстой, связи с миром нет никакой, и вообще, давай, рассказывай, как там сынок мой Неоптолем поживает. Одиссей припомнил, как поживает Неоптолем (убивший старика-Приама прямо у алтаря) и заверил, что все в порядке – сын очень достоин отца. Ахилл убыл восвояси переполненный гордостью.
Потом тени героев, желающие новостей и кровушки, пошли густыми косяками – и только в стороне стоял когда-то обиженный Одиссеем Аякс и супил бровь. При попытке замирения тень Аякса насупила бровь еще больше, скрутила фигу и ушла во мрак, так и не пояснив – чего, собственно, приходила.
Дальше же аэды начинают повествовать о странном. Будто бы видел Одиссей судью Миноса, который судит тени, а потом еще Сизифа с Танталом, а потом еще и Геракла (который вообще на Олимпе, но кого это волнует?) И тут уж есть несколько вариантов: - Все перечисленные специально сбежались посмотреть на Одиссея. Сизиф даже камень прикатил, а Тантал с собой речку и деревья взял. Чего не сделаешь, чтобы увидеть хитромудрие во плоти.
- Одиссей встречался с тенями не у входа, а в самом Аиде (некоторые аэды даже указывают место – слияние Коцита, Ахерона, Флегетона). На вопрос – как Одиссей миновал Цербера и Харона – аэды скромно опускают глаза и молчат. Можно предположить, что царь Итаки пробрался в подземный мир, минуя турникеты, партизанскими методами. И совершил небольшую экскурсию без гидов и оплаты оболами за транспорт.
- Эффект от пролитой крови был подобен телевизионному. Главное – вовремя щелкать мечом и командовать «Так, а сейчас хочу на Тития посмотреть. А Гипноса могёшь? А-а-а-а-а, переключи, там Танат! Тьфу, опять Гекату с ее зельями крутят… это что, реклама асфоделей?»
- Одиссей, как человек компанейский, не отставал от теней и пил с ними за компанию. Что – остается тайной. Но разговоры с Гераклом как бы намекают…
В общем, Одиссей сел было на пригорке и хотел посмотреть, чего еще интересного покажут, но тени подняли ужасный гвалт в духе «Вас тут не стояло!» «Да я час назад занимал!» «Я ветеран Троянской, мне без очереди!» Здраво рассудив, что гвалт может дойти и до Владык, а тогда ему могут сделать тактичное замечание Медузой Горгоной – Одиссей ретировался на корабль. Его ждали товарищи, корабль и поминки у многострадальной Кирки.


Античный форум:
Аид: Итого? Приперся в мир, не заплатил, выкопал ямку – спасибо, что не посреди дворца… напоил теней, устроил гвалт. Свалил. Какие выводы?Персефона: Сразу видно, что правнук Гермеса. Аид: Вывод – спасибо, что во дворец визита не нанес, могу представить, что учинил бы. Персефона: Между прочим, аэды пишут, что он боялся, как бы я не выслала за ним голову Медузы Горгоны. Каким способом я должна была ее выслать, позвольте спросить?Геката: Разбег – пинок – результат, что непонятного-то…


42. Свечки в уши – и вперед!


Аэды хранят скорбное молчание по поводу того, что ж там сказала Кирка, когда к ней заявился бодрый Одиссей, приговаривая: «А теперь честным пирком – да за поминочки!» Есть вероятность, она просто схватила лопату и попыталась форсажно захоронить уже многодневно покойного Эльпенора. Намерения были пресечены в корне, Одиссей со товарищи все же как следует отпировали на похоронах друга. После чего гостеприимная Кирка обрисовала им дальнейший маршрут в духе слегка свихнувшегося навигатора: «Нет-нет, напрямик пробки, да и достопримечательности посмотреть надо, так что давайте-ка вы мимо сирен, а потом еще через Сциллу с Харибдой. Да, и вот тебе несколько ценных советов – как самоубиться не полностью. Всё, маршрут построен, начинайте движение. Да, начинайте движение. Пожалуйста, гребите уже куда-нибудь!!»
Эллины с присущим им энтузиазмом погребли и очень скоро догребли до острова сирен. Сирены заслуживают сольного выхода. Аэды утверждают, что они когда-то были спутницами Персефоны. И даже искали ее после похищения, но до подземного мира не докопались, а потому разъяренная Деметра высказалась, что, мол, ну вы все и чудо… в перьях. И действительно обрастила их перьями, создав свою личную поисково-музыкальную бригаду. Правда, Персефону бригада все равно не нашла.
Зато, уже по другим источникам, сирены как-то перепели муз. А поскольку музы были спутницами Аполлона, а Аполлон – натура томная, чувствительная, любящая сдирать кожу с противников… да, музы сирен ощипали. И сделали из перьев головные уборы (возможно, музы просто хотели поиграть в индейцев). Сперва непернатые, потом пернатые, потом ощипанные сирены от такого обращения поселились на рифах, заманивая к себе моряков песнями и потом играясь моряцкими косточками.
– Значит так, ребята, – заявил Одиссей на подходе к зловещему острову. – Нас тут ждет страшное: культурное просвещение музыкой. Поэтому вот вам по свечке в уши: предохраняйте от потрясений свой внутренний мир.
После этого Одиссей тщательно законопатил уши спутников воском и примотался к мачте, потому что сам-то хотел попасть на халявный концерт без билета.Концерт удался в духе «сирены стонут – Одиссей плывёт». Сирены честно перепели весь свой репертуар, от романсов до частушек. Одиссей у мачты порывисто вскрикивал: «Девочки, я сейчас!» – и делал жесты спутникам, чтобы отвязали. Спутники, хмуро размышлявшие над тем, сколько им придется выковыривать воск из ушей (и вообще, с Одиссея станется там пасеки устроить!) жесты командира воспринимали превратно и только связывали его крепче. А сирены оказались мало того, что ощипанными в прошлом, так еще и недооцененными. «Уже и смертные игнорируют», – подумали они и с досады утопились.
Дальнейшее плаванье проходило под жалобы на воск в ушах и умеренно тихие перешептывания: «А там впереди еще какие-то Сцилла и Харибда, что ж он нам теперь и куда понатыкает?»Одиссей же знал, что воск по второму разу не поможет, и вообще, пришло время аттракционов. Харибда представляла собой классический вариант «кошка с пылесосом» и шансов договориться с ней было примерно столько же, сколько с пылелосом. Зато комплектность пастей Сциллы (шесть штук, зато небольшие) наводила на мысль, что уж больше шести человек она точно за раз не утащит. Поэтому Одиссей дал своим спутникам знак плыть «подальше вон от той страшной воронки и поближе… ну, пусть это будет сюрприз».
Сюрприз в виде Сциллы высунулся из пещеры аккурат когда эллины посматривали в сторону Харибды и имели бледный вид. «Дратуте», – застенчиво сказала Сцилла, подкравшись с тыла и зажевывая шестью пастями шесть гребцов.
– Сюрприз, – озвучил явившийся к гребцам вслед за Сциллой Танат. После этого эллины стали иметь еще более бледный вид, но между Сциллой и Харибдой все-таки окончательно проплыли.


Записки из подземки. Персефона
Приходили сирены. Рыдали что-то непонятное, о свечках в ушах, просились на должность. Супруг пристроил возле входа – на случай оповещения, если в гости забредет кто-нибудь с Олимпа. И посоветовал орать погромче. Чувствую, скоро слово «сирена» приобретет новое значение…


Напоминаю, что первая часть "Забавной мифологии" выходит в печати - оформить предзаказ или поддержать проект можно на платформе Улей. Бай (в разделе "Литература". )

Показать полностью
84

Забавная мифология. Троллиада и Идиссея. Ч. 17

39. А он, мятежный, просит бури…


После перформанса с добавлениями бревен в глаз отдельно взятому циклопу Одиссей продолжил отыскивать Итаку методом проб и ошибок, и вскоре нашел. Но опять не Итаку, а плавучий остров Эола (того, который бог ветров). Счастливо и безмятежно жил Эол на своем острове – но тут приплыл к нему Одиссей. Эол поначалу очень обрадовался и целый месяц чествовал путешественника пирами (а Одиссей целый месяц собирался домой, но вспоминал, что забыл рассказать еще вот такую историю про Трою). А потом Одиссей резко вспомнил, что он верный муж, да и вообще, к Пенелопе бы, что ли. А потому пора бы уже плыть, или еще что-нибудь вкусненькое осталось?
– А давай я тебе на родину вернуться помогу, – сказал Эол, полный благородного стремления сплавить гостя быстрее и очень далеко. – Вот я тебе ветров в мешок напихал, только Зефир на свободе оставил, он тебя к Итаке и пригонит.
Одиссей очень обрадовался и от радости не спал десять дней, сидя на мешке с ветрами, как Цербер на косточке, и высматривая Итаку. И таки высмотрел. И от радости все-таки уснул. Как выяснилось, очень зря, потому что спутники Одиссея уже не первый день посматривали на мех и поговаривали, что не будет Хитромудрый вот так на простом мешке сидеть и никому его не показывать, а значит – там злато-серебро, и почему бы его не посмотреть и не пощупать.
Про любопытную Варвару спутники Одиссея, само собой, не слышали. А потому открыли мех и на себе познали, что ощущает кот, когда над ним нависает зев пылесоса. Вырвавшиеся ветры тут же устроили бурю, корабли Одиссея унесло от Итаки, а сам Одиссей даже хотел утопиться, но потом раздумал, ибо вспомнил, что с Посейдоном у него все-таки отношения не очень. По закону абсолютной подляны, корабли приплыли обратно к острову Эола. Который только-только начинал отходить от месяца чествований Одиссея. И совсем не ждал повторного визита с робким: «Ну, мы это, готовы еще попировать, и ветра в мешочек положи на дорожку, пожалуйста».
Тут Эол начал топать ногами, кричать: «Да вы издеваетесь?!» и под конец сказал, что он не будет помогать тем, кого ненавидят боги.
«Ну, насчет богов я как-то не в курсе, а вот насчет товарищей надо задуматься», –подумал Одиссей и поплыл себе дальше.
По статистике (лотофаги-циклоп-Эол) каждый второй заплыв для Одиссея оказывался неудачным. В этот раз статистика оправдала себя с лихвой, потому что корабли пристали к острову лестригонов. Лестригоны были похожи на циклопов, но – увы – с полным комплектом глаз и с мозгами. А потому бревен на всех не хватило, момент с «давайте им нальем» тоже не прошел, и лестригоны перешли сразу к финальной стадии: крушить корабли и есть моряков. И провели эту операцию так успешно, что из двенадцати кораблей у Одиссея остался один.
Но зато, согласно статистике, на следующем острове этому кораблю светила какая-то нереальная удача.


Записки из подземки. Аид
Приходил Посейдон, жаловался на Одиссея – тот обидел сынулю. Спрашивал, не могу ли забрать Одиссея себе. Отказался. Приходил Эол. Жаловался на Одиссея. Тот пировал у него месяц. Со всеми своими двенадцатью кораблями. Спрашивал, не могу ли я забрать Одиссея к себе, чтобы тот не приплыл в третий раз. Оно мне надо?!Приходил Гермес, привел людей с одиннадцати кораблей Одиссея. Все до одного жаловались на Одиссея и умоляли не брать его сюда.Поржал. Сказал, чтобы не волновались, ибо с таким везением Одиссей сюда непременно припрется сам еще при жизни.

40. Закусывать надо!


Статистика – вещь могучая и мудрая, местами пугающая своей неумолимостью. Ну, и против нее, конечно не попрешь. Поэтому навстречу несущейся на него удаче Одиссей вышел во всеоружии: с распахнутыми объятиями и честными глазами, от которых с воплем «Да в Тартар!» шарахнулся бы даже Гермес.
Удача тоже вышла на Одиссея во всеоружии. В виде острова, на котором обретась волшебная Кирка но не в смысле горняцкого инвентаря, а в смысле дочери Гелиоса. Она же Цирцея, она же колдунья. Она же сестра Медеи (да, на секундочку, той самой, которая женоподобное Отелло для Дездемоны-Ясона). То есть, уже на этом моменте понятно, что античная статистика в случае с удачей Одиссея дает какие-то странные сбои в сторону «опять западло».
Но Одиссей об этом не знал, а потому действовал жизнерадостно и дальновидно, в духе героя американского триллера: причалить к неведомому острову – есть; просидеть на нем пару дней, поедая оленей – есть; разделить команду на две части – есть; поставить над второй частью друга с заведомо беспроигрышным именем Эврилох – сделано, ребята! Дальше команде Эврилоха, видимо, стоило пойти в темный подвал под тревожную музыку, но античный сценарий внес свои коррективы. И получилось, что оная команда пошла во дворец Цирцеи под ее звонкое пение (для соблюдения чахлого подобия триллера вокруг похаживали ручные львы и волки). Ну, а во дворце Цирцея пригласила путников испить винца местного разлива. Которое было с соком волшебной травы, а потому давало мгновенный эффект без промежуточных стадий: очень скоро эллины рассматривали свои копыта и недоуменно хрюкали что-то вроде: «Это когда я так успел-то освинячьться, после одной-то чаши?»
После этого Цирцея загнала новоявленную ветчину в хлев, набросала желудей и заявила, что, мол, ребята, извините, но кто как может – тот так и пополняет запасы некошерных продуктов. Тем временем Эврилох, который поборол зов имени и во дворец не пошел, бросился к Одиссею. И пояснил, что, мол, так и так, дело приобретает запах национального украинского продукта, а товарищи уже практически превратились в плачущий, разумный пока что шпик. – Ух ты! – воскликнул хитроумный Одиссей. – Нужно придумать что-нибудь крайне оригинальное.
И в приступе великой мудрости пошел в открытую психологическую атаку, как матросы на зебрах. В роли матроса выступал сам Одиссей – мореплаватель не последний. В роли летающей и обалдевшей зебры выступил явившийся к Одиссею Гермес, слегка полосатый из-за большого следа от ладони на лице.– Ты хоть закусь-то не забудь, – выдал Гермес, сунул Одиссею в руки неопознанный корень, научил обращению с Цирцеей и убыл обратно, бормоча что-то о мудрых планах, от которых на Олимпе все нектаром подавились.
Одиссей же невозмутимо явился к Цирцее. Вино с волшебной травой душевно зажевалось волшебной же корнеплодиной. Жезл Цирцеи на своей макушке и колдовские приговоры в духе: «Будь моей окорочком, пятачком и шпикачком» Одиссей встретил хватанием за меч и проникновенным обещанием:
– Да я тебя сейчас… саму на карбонад! – О нет, это хитроумный Одиссей! – осенило тут Цирцею. – Гермес предсказал мне, что будет, будет тут один, который догадается закусить! Одиссей, я ваша навеки! И вот тут мудрый эллин стал прототипом для советского плаката – того, на котором гражданин гордо отодвигает чарку. Так же гордо Одиссей отодвинул от себя, последовательно: чашу, яства и саму Цирцею. Заявляя, что первым делом – самолеты, то есть, товарищи, ну а девушки – пока что в очередь.
Так что волшебнице пришлось пойти в хлев и намазать свиней волшебной мазью, после которой товарищи Одиссея вернулись в кошерное эллинское состояние и стали даже краше и сильнее, чем до того (благодаря клетчатке, которой так много в желудях). А потом Цирцея вообще начала чествовать Одиссея и всех его спутников пирами, в которых подозрительный Эврилох не принимал участия (и немножко все-таки оправдал свое имя).
Но Одиссей был мало того что мудрым – он был мстительным. И потому пробыл на острове Кирки целый год. Отъедаясь, откармливая команду и изо всех сил живописуя свою любовь к Пенелопе (аэды говорят, что от таких живописаний у Цирцеи будто бы даже родились дети). Наводящие вопросы о попутном ветре не помогали. В конце концов Цирцея не выдержала и выдала, что, дорогой, а не пошел бы ты в подземное царство Аида (стучать три раза, спросить Тиресия, а уж он тебе так скажет, так скажет…).
– А это мысль, – заявил хитромудрый и начал сзывать греков. Греки сзывались очень охотно. Настолько, что один из них даже забыл, что спал на крыше и с маловнятным воплем, поминающим Таната, умение летать и «ой, это не кроватка» с этой самой крыши рухнул, как Бэтмен, не долетевший до Готэма. – Ну, – неловко произнес Одиссей, глядя на тело без пяти минут соратника. – Вроде как и причина для визита есть. А то неудобненько как-то…


Записки из подземки. Аид
Сегодня посреди судов вперся Гипнос и с порога завопил: «Господа, к нам едет Одиссей!» Последовала немая сцена. Персефона уверяет, что этому сюжету жить в веках.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!