oldland

В этой компании я уже 23 года. Первые 20 лет я работал в парках — ловил магазинных воришек и отлавливал тех, кто слишком много пьет в такую жару. Иногда приходилось разнимать драки, но обычно люди вели себя довольно мирно.

В последние несколько лет ходить по жаре мне стало тяжеловато, поэтому я попросил найти мне местечко с кондиционером, и компания перевела меня на один из своих курортов. Хотя условия работы были на 110% лучше с точки зрения климата и комфорта, однако с гостями дела обстояли сложнее — мне частенько приходилось улаживать семейные конфликты постояльцев.

Но это не то, ради чего я здесь. Я должен рассказать эту историю, пока у меня есть время.

Три дня назад мне позвонили из администрации. Судя по всему, за два дня до этого звонка горничная зашла в номер, который должны были освободить в тот день (гостям положено уезжать в 11 утра, а следующий гость заселяется около 15:00), и все вещи гостей всё ещё были в номере. Горничная сделала пометку и ушла, но в течение следующих двух дней, когда она заходила в номер, вещи оставались нетронутыми.

Я пошёл проверить, и, конечно же, нашел пустую комнату, полную багажа, одежды, закусок, игрушек — всего, что нужно семье в отпуске. Менеджер посмотрел бронирование: комната предназначалась для семьи — папы, мамы и двух маленьких детей. Я попытался позвонить по указанным ими номерам, но мне предложили оставить им голосовое сообщение. Мы немного растерялись, однако я позвонил горничной и сказал, чтобы она убрала комнату и забрала личные вещи семьи на хранение, пока мы не свяжемся с кем-нибудь из супругов.

Я ещё раз просмотрел бронь. Семья приехала за пять дней до того, как горничная обнаружила, что номер пуст. Я выяснил, что семья заплатила за парковку, а в списке указан номер их автомобиля. Я быстро обошёл парковки и легко нашёл их машину. Значит, они не попали в автомобильную аварию и не уехали, просто оставив у нас все свои вещи.

Затем я обратил внимание на купленный ими план питания. Это когда гость заранее оплачивает завтраки, обеды и ужины. Ему выдают определённое количество «кредитов», которые он может тратить на питание в разных точках курорта. Эта семья потратила только три кредита, и последний из них был использован через два дня после заселения. Похоже, что в день приезда они приехали поздно и, вероятно, не ужинали. На следующий день они использовали 2 кредита в «Эпкоте». На второй день в парке они использовали всего 1 билет в «Волшебное королевство», и это было во время завтрака.

Сейчас в Диснейленде используют так называемые «волшебные браслеты». Волшебные браслеты носят гости, и они служат ключом от номера, билетом в парк, кредитной картой, оплатой за бронирование столика в ресторане, пропуском (системой, позволяющей обходить очереди) и многим другим. Мне пришлось потрудиться, но в конце концов я смог найти историю пропусков этой семьи. В тот день, когда они отправились в «Волшебное королевство», они позавтракали в ресторане в парке, прокатились на паре аттракционов, а затем, около 11:00, на последнем аттракционе «Маленький мир». Потом ничего.

В конце концов пришло время привлечь к этому делу кого-нибудь ещё. Я позвонил старому коллеге из «Волшебного королевства» и попросил его достать записи с камер наблюдения в «Маленьком мире» за то время, когда эта семья на нем каталась, и отправился туда. Когда я пришёл, мой друг был изрядно озадачен, если не сказать – был в отчаянии! Он показал мне то, что успел найти. Обычно камера находится в том месте, где люди входят на аттракцион и выходят оттуда. На записи видно, как семья сканирует браслеты, чтобы воспользоваться ускоренной посадкой на аттракцион, и садятся в него. На записях с выхода из аттракциона этой семьи не было.

Конечно, мы подумали о худшем: может, один из детей выпал, а мама, папа и второй ребёнок сошли с аттракциона, чтобы ему помочь – возможно, все они получили травмы или даже погибли, или застряли где-то в механизмах. Поэтому мы немедленно закрыли аттракцион. В разгар чёртова дня. Выключили раздражающую музыку и включили свет. Мы с моим приятелем трижды обошли аттракцион, прежде чем вызвали помощь. В итоге в поисках участвовало около десяти актёров, но мы не нашли ничего, кроме трёх мобильных телефонов и шляпы.

Я был в полном замешательстве. Последние два дня я продолжал копать и не знаю, кому рассказать о том, что я нашёл. Я позвонил в полицию, и, полагаю, они уже в пути, но компания умеет скрывать подобные вещи, а потому я решил, что не смогу жить спокойно, если не обнародую то, что узнал, не предупрежу никого об этом…

Последние два дня я продолжал копаться в их бронировании и сегодня заметил, что они приобрели так называемый «memory maker». В парках работает много фотографов, на большинстве аттракционов установлены камеры, а с «memory maker» фотографии для гостей делаются бесплатно. Они автоматически добавляются в учетную запись гостя Disney, когда система получает уведомление о сделанной фотографии. И система никогда не ошибается.

Я открыл их фотоальбом и, клянусь, увидел там 732 фотографии. Первые 30 или около того снимков были довольно обычными. «Эпкот», несколько аттракционов, замок. Но остальные… Остальные — в «Маленьком мире». На аттракционах делают только один снимок за круг. Получается, что эта семья каталась на аттракционе более 700 раз. Первый снимок был довольно обычным. Все выглядели счастливыми, это был оживлённый день, на аттракционе было полно гостей. На следующий снимок неприятно смотреть. В машине никого, кроме этой семьи, и они выглядят чертовски растерянными. На следующих 10-15 снимках я вижу, что папа злится и кричит. Мама держится за детей так, будто от этого зависит её жизнь, и видно, что дети всё больше расстраиваются, плачут. И это продолжается, и продолжается, и продолжается. Через 50 снимков или около того кажется, что они пытаются выбраться. В одном кадре папа отсутствует. В другом их нет. Может быть, они выбрались с аттракциона на полпути и попытались уйти, но в следующей сцене они снова на месте. Примерно через 450 кадров я вижу только маму и детей. Только присмотревшись, я вижу отца – а может быть, его тело, сгорбившееся на одном из других сидений. Примерно с 675-го снимка там только мама и один ребёнок. Ещё одно тело на другом сиденье. Мама и ребёнок больше не двигаются. Я думаю, что они ещё живы, просто в ступоре. Смотрят прямо перед собой, бледные.

И, ребята, я клянусь своей грёбаной жизнью, что куклы, украшающие аттракцион, двигаются! Ну или что-то в этом роде… На некоторых фотографиях я вижу, что они не там, где должны быть. Я даже видел одну куклу на сиденье рядом с этой семьёй!

Я больше не мог на это смотреть! Я закрыл альбом… И с тех пор, как я его закрыл, размер файла увеличился. Боже, неужели туда добавляются новые фотографии?

Я вижу по камерам наблюдения, как приехала местная полиция, так что скоро они возьмут это дело в свои руки. Хотел бы я знать, что, чёрт возьми, здесь происходит, но еще больше мне бы хотелось, чтобы эта проклятая штука никогда не попадала мне на глаза. Не думаю, что смогу заглянуть туда снова. После того, как я поговорю с полицией, я, скорей всего, уволюсь и никогда сюда не вернусь. Я просто хотел рассказать об этом, прежде чем «Дисней» скормит СМИ какую-нибудь чушь о том, почему исчезла целая семья. Они не исчезли. Я знаю, где они.

Оригинал

Моя книга «Повесть о слепом упыре»: магический детектив, страшные тайны прошлого…

— По-моему, его нет слишком долго. — Человек в синем свитере привстал и прошелся перед столом. — Может, он там на суку́ повесился?
— Всего десять минут, — пожал плечами психиатр, глянув на часы.
— Да? Мне показалось — гораздо больше.
— Ну двенадцать.
— А во дворе камер нет?
— Есть. И в доме есть, только там электричество выключено. И к нам сигнал все равно не поступит, запись можно посмотреть только оффлайн.

У волкодавов нет хватки, они рвут свою жертву короткими укусами, и зубы их пострашней, чем у бойцовых пород. Собачье братство? Союз собак против людей? А еще у волкодавов вес… Они ломают волков, как медведи, наваливаясь сверху. Говорят, силуэт волка запечатлен в генетической памяти волкодава; даже тот из них, кто никогда в жизни не видел волка, узнает его в один миг.
Бросок Хаша был точным и смертоносным. Клык вспорол глотку хаски, лапы толкнули вперед безвольное мертвое тело и пригвоздили к полу, переламывая ему позвоночник. И если бы это была не мертвая хаски, живой бы она не осталась.
Если бы это была не мертвая хаски, ее голова не оторвалась бы от тела с такой легкостью… Дымов с секунду смотрел на голову собаки, сжимавшую его руку мертвой — по-настоящему мертвой! — хваткой. В распахнутые глазки, полные холодной ярости. Он почти не ощущал боли — она существовала будто бы отдельно от него, как и страх. Умом понимал, что должно быть больно и страшно, но не чувствовал ни того, ни другого.
А хаски продолжала улыбаться, рука Дымова сделала собачью улыбку только шире.
— Я начинаю думать, что твой хозяин был прав, когда выбрасывал тебя в окно… — усмехнулся Дымов и изо всей силы шарахнул рукой по разделочному столу. Пожалуй, это в самом деле было больно, соскользнувшие с ладони зубы пропороли глубокие борозды — голова прокатилась по мраморной столешнице и с тяжелым стуком упала на пол, в темноту.
В проеме, что вел в гостиную, стояла Хола, обнажившая клыки, и нацелены они были на мертвого мальчика, не давая тому шевельнуться. В тишине что-то часто капало на пол, и Дымов не сразу понял, что это кровь с его руки. Он обмотал ее кухонным полотенцем, которое сдернул с крючка по дороге в гостиную, — ему хотелось побыстрее сделать то, что следовало сделать с самого начала: пройти к черному ходу и дернуть рубильник.
Он думал, что свет избавляет от кошмаров, делает невидимое видимым… Он ошибся. Потому что когда он вернулся к кухне, Хола так и стояла оскалившись, пристально глядя в пустое пространство перед собой. Довольный Хаш сидел посреди кухни и… улыбался. Только ничего странного или страшного в его улыбке не было — нормальная собачья улыбка.
Дымов посмотрел туда, куда уставилась Хола, и сказал:
— Может быть, собаки любят нас сильней, чем родные братья…
Он подошел к волкодаву и присел перед ним на одно колено.
— Спасибо, Хашка… — голос дрогнул почему-то, и Дымов поспешил обнять пса за шею. — Прости, что я плохо о тебе думал. Убить тебя хотел…
Хаш ответил ему горячим и шумным дыханием в ухо, с длинного языка за шиворот упала капля слюны. Но волкодав вдруг спрятал язык и приподнял верхнюю губу, повернув морду туда, куда в темноте упала голова мертвой хаски. И тогда Дымов понял, что́ было не так в ее улыбке: собаки улыбаются с высунутым языком.
А еще говорят, что силуэт лайки очень похож на волчий силуэт…

Рваная рана на руке не исчезла от того, что зажегся свет. Дымов облил ее зеленкой и перевязал — в кухне была хорошая аптечка. И дал себе слово, что в восемь утра пойдет в поликлинику, сделает прививки. Но какие прививки нужны в случае укуса мертвой собаки, он не мог даже предположить и решил сказать врачу, будто собака перед этим грызла падаль.
Кровь, накапавшая на пол, не пропала тоже — пришлось протереть пол. Дымов не стал выключать рубильник, просто погасил свет, выходя из большого дома. Волкодавы шли рядом с ним, Хаш время от времени оглядывался и огрызался, а Хола крутила головой по сторонам, словно высматривала опасность.
И, конечно, Дымов вынес им пачку сосисок, спрятанную в морозилке. И, конечно, они слопали сосиски с радостью и аппетитом. Но ни Дымов, ни собаки не думали, будто это плата за верность и преодоление страха.
Дымов сел за ноутбук с единственной целью: нужно было сообщить кому-то об опасности, исходящей от smile dog. Модем шустрил, форумы, где обсуждали улыбку хаски, нашлись без труда. Дымов полистал их немного и понял: его сообщение здесь ничего не изменит. Десятки косноязычных подростков рассказывали о выдуманных встречах с хаски, и каждый старался превзойти товарищей, накручивая на свои выдумки несуществующие подробности. Рассказ Дымова смотрелся бы здесь бледно и никого бы не напугал.
Он собирался позвонить хозяевам, предупредить, чтобы не оставляли детей одних. Но представил, как объяснит свое предупреждение, и догадался, что его немедленно уволят. Потому что сумасшедшие охранники не нужны никому.
Рука с каждой минутой болела все сильней, мешала думать, и он выпил еще две таблетки анальгина. Очень хотелось лечь в постель — просто отдохнуть и согреться. И Дымов отложил все предупреждения до утра, когда прояснится в голове, когда о произошедшем можно будет подумать трезво. Когда ветка перестанет стучать по крыше.
Ему снилось, как в темной кухне большого дома обезглавленное собачье тело поднимается на ноги и вслепую, пошатываясь и натыкаясь на углы, идет искать свою голову.

— Ты не видел, что у него с правой рукой? Мне не показалось, что на ней бинт? — спросил человек в синем свитере, глядя на веб-камеру.
— Я не заметил. Но можно в записи как следует посмотреть.
— По-моему, он ложится спать. Ну точно. Согласись, если бы эта картинка в самом деле что-нибудь внушала, он бы так спокойно за ноутом не сидел и так просто спать не завалился.
— Я тоже так считаю, — согласился психиатр.
— А может, он пошел и кого-то загрыз. Как младший Радченко,
— посмеялся человек в свитере.
— Не думаю. Это вполне уравновешенный человек. Скорей всего, психически здоровый. Завтра по сводке проверим, если ты сомневаешься, — психиатр улыбнулся. — Опять же, можно посмотреть записи с камер в доме и во дворе.
— Можно и посмотреть, — зевая, ответил человек в свитере. — Я тоже пойду подремлю часок. Буди меня, если что.
Прежде чем выйти из кабинета, он успел зевнуть еще раза два. Дверь за ним захлопнулась, и психиатр потянулся к мобильному телефону.
На его звонок долго не отвечали, но в конце концов кто-то снял трубку.
— Кирилл? — переспросил психиатр тихо. — Мне нужны ключи от вашей дачи, я подъеду. Прямо сейчас. Надо стереть записи с камер внутри дома, пока их никто не просмотрел. Так велела хаски.
Хаски улыбнулась и удовлетворенно кивнула из темного угла кабинета.

Моя книга «Водоворот» - мистика, русская готика.

— Она перегрызла мне горло, — спокойно ответил Кирилл. — И тебе тоже перегрызет.
Дымов не успел задуматься над его ответом — возле мойки зашевелилась собака. Наверное, надо было бежать с этого места. Хотя бы в гостиную, где хоть немного света. Но, оглянувшись, Дымов увидел в проходе бледное лицо мальчика.
— Верней, не совсем она, — продолжил тот, делая шаг навстречу Дымову. — Хаска может вселяться в кого угодно. Мне, например, перегрыз горло мой младший брат. Ночью, когда все спали.
— Сережка? — задохнулся Дымов.
— Почему Сережка? Моего брата зовут Андрей. Это за то, что мы никому не послали smile dog.
Это не Кирилл. Соображал Дымов плохо, видел в темноте еще хуже. Мальчик только напоминал Кирилла, но не более.
Хаски села возле мойки и широко улыбнулась. На секунду Дымов почувствовал себя загнанным в угол, одиноким и беспомощным, безоружным. Мальчик сделал два шага назад и сел на пол, на его лицо упал тусклый свет, и Дымов увидел еще одну улыбку хаски — на его шее.
Нельзя поворачиваться к собаке спиной, тем более нельзя от нее убегать. Пусть это ненастоящая, несуществующая, нарисованная, выдуманная собака — нельзя подставлять ей шею. И лучше бы у выхода в гостиную сидела она, потому что ударить ощерившуюся собаку можно, а ребенка… Нет, Дымов не мог ударить ребенка, не мог даже оттолкнуть.
— А тебя загрызут волкодавы. За то, что ты сжег картинку, — сказал мальчик. — Хаска им велит, и они тебя загрызут.
Хаски кивнула с улыбкой.
Дымов не любил, когда его пугают. Это вызывало в нем раздражение, а не страх. Он пожал плечами, пробормотал «посмотрим» и шагнул к выходу из кухни. Мальчик не шевельнулся, лишь приподнял подбородок, отчего улыбка на его шее стала еще шире. Но хаски движение Дымова не понравилось — он услышал угрожающий рык и резко оглянулся.
Эта нарисованная тварь не давала ему покоя в самый долгожданный из вечеров! Она еще в сторожке надоела ему так, что он сжег ее изображение!
— Ты еще и рычать на меня будешь? — спросил Дымов, глядя в маленькие дурные глазки.
Пожалуй, он не мог точно сказать, на что злиться сильней: на нарисованную собаку или на свой собственный страх перед ней. Он натянул рукава ватника на пальцы и двинулся на хаски. Настоящая, живая собака отступила бы, испугалась, хаски же только подалась вперед. И улыбка ее перестала быть улыбкой, превратившись в жуткий оскал. Не злостью — холодной яростью дохнуло на Дымова, волнами покатилась спокойная уверенность зверя в своей непобедимости. Но и Дымову было не занимать спокойствия и уверенности.
Он ударил сверху вниз в тот миг, когда хаски прыгнула вверх, целясь зубами в горло. Собака мешком свалилась к его ногам… Дымов не ожидал столь легкой победы, но решил ее закрепить, ухватив хаски за загривок, — под рукой разъехалась покрытая шерстью плоть, это была не собака, а гнилой вонючий труп собаки…
— Думаешь, испугаюсь и отпущу? — процедил Дымов сквозь зубы. — Не дождешься…
От входа вдруг раздался шум ветра, потянуло холодом — будто открылась дверь. Дымов глянул в сторону гостиной — мальчика не было в проеме, зато по паркету осторожно клацнули собачьи когти. Волкодавы…
Они шли через гостиную медленно и неуверенно, не привыкли к такой бесцеремонности — разгуливать по хозяйским апартаментам. Но Дымов словно видел их опущенные к полу головы, взгляды исподлобья — они не просто приближались, они подкрадывались к добыче. И добычей их был он, Дымов.
Расползающаяся плоть выскользнула из захвата, тело собаки шлепнулось под ноги, и Дымов отступил на два шага, задохнувшись запахом тухлятины.
— Это я открыл им дверь, — сказал мальчик, снова появляясь в проеме. — Мне так велела хаска.
— А своей головы у тебя нет? Ты только и можешь, что слушаться хаски? — проворчал Дымов, не думая о том, с кем (или с чем) разговаривает.
— Однажды я ее уже не послушался…

Человек в свитере снова взглянул на экран веб-камеры, на котором застыла неподвижная картинка пустой сторожки.
— Послушай, я хотел спросить. А ты правда осматривал младшего Радченко?
— Правда,
— ответил психиатр. — Меня сразу вызвали — я же штатный эксперт.
— И что? Он в самом деле сумасшедший?
Психиатр презрительно поморщился:
— Понятие «сумасшедший» слишком расплывчато, мне чаще задают вопрос о вменяемости. Но в данном случае я могу сказать совершенно точно: мальчик не просто невменяем, он психически болен. Давно и глубоко.
— Я правильно понял, что smile.jpg тут ни при чем?
— Не совсем. Понимаешь, такие вещи не вызывают болезнь, а лишь провоцируют ее проявление. Любой стресс может стать провокацией. Однако это не повод запретить интернет-страшилки. Мы в пионерских лагерях тоже рассказывали друг другу страшные истории. Андрей Радченко — исключение, а не правило.
— Он действительно зубами перегрыз горло родному брату? — Человек в свитере с сомнением посмотрел на собеседника.
— Действительно.
— Но это же физически невозможно…
— Три дня побудь в психушке санитаром — и поймешь, что возможно и не такое.

Если бы не появившийся не вовремя мальчишка, Дымов успел бы прикрикнуть на волкодавов, пока они не совсем освоились в хозяйском доме.
— Хаш! — гаркнул он кобелю. — А ну-ка вон отсюда!
И без того неуверенные шаги замерли, но лишь на несколько секунд. Дымов знал три команды, которые собаки понимали лучше остальных: «так», «куда» и еще одну, нецензурную. Он испробовал все три, но собаки не остановились.
А хаски уже сидела возле мойки и улыбалась.
— Они все равно тебя загрызут. У них с хаской собачье братство, — сказал мальчик. — Люди убивают собак, а собаки в ответ убивают людей.
В проеме появился темный силуэт волкодава — тот низко пригибал голову и дыбил загривок.
— Хаш! Иди на место, — велел ему Дымов и шагнул вперед. Ни одного шага теперь нельзя было сделать назад, волкодав расценит это как отступление.
Кобель ощерился, в темноте блеснули его белоснежные зубы — еще одна улыбка хаски. Хола остановилась позади него и тоже показала клыки. Хаски смотрела на Дымова в полном удовлетворении.
— Хашка, ты что? Хочешь, чтобы я тебя убил? — спросил Дымов скорей с горечью, чем с угрозой.
Собаки не понимают горечи. Они признают только силу. И волкодав весом в три четверти центнера — не легкая лайка, к тому же мертвая. К тому же нарисованная…
На стене кухни висели сковородки, но все как одна легкие, тефлоновые. Дымов любил старые добрые чугунные, и такая сейчас очень пригодилась бы. Он пошарил рукой по разделочному столу, но ничего тяжелого, конечно, не нащупал. Только подставку для ножей. Ножи у хозяев были отменные, из какой-то очень прочной стали, и Дымов взял в руку самый большой. Не хотелось защищаться ножом, лучше бы нашлось какое-нибудь другое, несмертельное оружие…
— Хаш, иди на место, — повторил он и сделал еще один шаг вперед.
Кобель зарычал — такой его рык Дымов про себя называл «тигриным»: Хаш приоткрывал пасть, как лев или тигр. И рычал не только на выдохе, но и на вдохе.
— Хашка, дурак… Я же тебя зарежу…
Рык стал еще громче, но волкодав немного подался назад. Для броска? Или от испуга? Дымов перехватил нож крепче и удобней, поставил ноги шире — Хаш запросто собьет с ног, если кинется. И галоши — не лучшая обувь для такого случая.
Дымов забыл о хаски, слишком велика была разница между нею и волкодавами. Он не ждал броска сбоку и не успел отдернуть руку, когда на кулаке, сжимавшем нож, сомкнулись неправдоподобно тяжелые челюсти — будто захлопнулся медвежий капкан с мощной пружиной. Хрустнули кости, нож со звоном прокатился по полу, а челюсти не разжимались. Хаш метнулся вперед черной тенью, закрывшей едва брезжащий из гостиной свет.

Окончание следует...

Моя книга «Водоворот» - мистика, русская готика.

Дымов свистнул, и собаки, сперва не заметившие его появления, вскочили на ноги, но не отошли от вольера, а повизгивая повернулись к калитке — просили впустить. Вообще-то в вольер их надо было отправлять если не силой, то хитростью, собакам не нравилось сидеть взаперти.
— Чего такое? — спросил Дымов, не очень надеясь на ответ.
Они заскулили щенками, нетерпеливо переминаясь на передних лапах, но Дымов и не собирался открывать им калитку. Может, в самом деле пожар? Или утечка газа?
Он вернулся в сторожку за ключами, а когда снова вышел во двор, волкодавы уже поджидали его у двери. Однажды хозяин сказал, что по мордам этих собак невозможно понять их настроения, Дымов тогда не стал спорить, но никак не мог с этим согласиться — сам он всегда видел, о чем они думают и чего хотят. И теперь не возникало сомнений: они беспокоились, если не сказать боялись. Здоровенные и свирепые звери тоже чувствуют страх. И когда волкодавы не пошли за ним к большому дому, Дымов еще сильней уверился в том, что там не все в порядке.
Расчищенные утром дорожки замело, в галоши набился снег. Подвесной фонарь над крыльцом раскачивался от ветра, все вокруг шевелилось, шаталось и колыхалось — и мерещилось, что рядом кто-то есть: таится в движущихся тенях, прячется за шумом леса.
Электричество в большом доме выключили еще днем, но довольно было заглянуть туда и принюхаться — не пахнет ли газом или горелой проводкой. Дымов, повозившись с ключами, раскрыл дверь и постучал ногами по коврику при входе, стряхивая снег. Ему сразу почудилось, что в доме кто-то есть, но виной тому был движущийся свет, падавший из окон и открытой двери. Дымов пожалел, что зашел через гостиную: стоило обогнуть дом и включить рубильник на щите у черного хода. Впрочем, волкодавы вряд ли испугались бы воров. Но кто же знает, может, уже изобрели какой-нибудь специальный спрей, отпугивающий собак…
Лязгнула дверь, смолк шум ветра, только тени с улицы скользили по паркету. А в глубине дома отчетливо скрипнула половица. Только тут Дымов подумал, что напрасно не взял с собой ружье — слишком понадеялся на волкодавов. Фонарик не взял тоже, но он никогда его не брал — не любил.
В доме не пахло ни газом, ни дымом, слегка тянуло тухлым, словно где-то за шкафом умер хомячок. Формально проверку следовало считать законченной, спрей для собак — это полная ерунда. Дом был заперт, собаки бегали по участку, никто не мог проникнуть сюда незаметно. И Дымов уже повернулся к двери, когда за спиной по паркету что-то клацнуло. И звук этот трудно было с чем-то перепутать: так цокают по полу собачьи когти.
Хаски…
Мысль обдала холодом с головы до пят, даже колени дрогнули. Дымов медленно оглянулся, уверенный, что в темноте увидит гадкую улыбку нарисованной собаки. И в ту минуту предположение не показалось ему ни смешным, ни абсурдным.
Нет, никакой собаки он не увидел, тем более нарисованной. Но услышал удалявшиеся собачьи шаги, так хорошо различимые в тишине.

— Что ему ночью на улице делать? — спросил человек в синем свитере.
— Мало ли. Он все-таки сторож. Может, услышал что-нибудь. А может, ему положено время от времени обходить двор.
— Зачем он тогда возвращался?
— Что-то забыл, наверное, — пожал плечами психиатр.
— А может, ему что-то за окном привиделось? Ты не допускаешь такого? Он в окно смотрел.
— Ему положено смотреть в окно. Не вижу в этом ничего странного. И я не заметил никакой тревоги или страха. Может, он вышел по нужде.
— Его слишком долго нет.
— Не слишком.

Дымов собирался выбросить из головы кошмар, достойный пионерского лагеря, и вернуться в сторожку. Он уже протянул руку к двери, но тут в глубине дома раздался тихий стон со всхлипом, а потом детский голос:
— Вадик?.. Вадик, это ты?
— Кирилл? — переспросил Дымов. Мальчишку волкодавы ни за что не тронули бы, на охрану детей собак натаскивали специально приглашенные инструктора. Но как он тут оказался? И откуда у него ключи? Впрочем, ключи Кирилл мог стащить у отца.
Ответа не последовало, и Дымов пересек гостиную, направляясь к кухне, откуда, скорей всего, и слышался голос.
— Кирилл! — позвал он на всякий случай.
Но вместо ответа услышал отвратительное чавканье, которое тоже было ни с чем не перепутать: с таким звуком собаки едят мясо, Дымов слышал это ежедневно.
— Кирилл? — чуть громче окликнул он мальчишку, но ответа не получил.
Гостиная худо-бедно освещалась и уличным фонарем, и лампой над крыльцом, впереди же маячила лишь полная темнота. Дом строили в новомодной манере, на первом этаже не было дверей, только арки, и Дымов помедлил, прежде чем повернуть в кухню — надеялся, что глаза привыкнут к темноте.
Сначала тьма показалась ему непроглядной, лишь посреди кухни, на полу, угадывалось какое-то движение. Чавканье смолкло вдруг, и вверх, словно умоляя о помощи, взметнулась детская ладонь, светлая и от того видимая в темноте. А потом хаски подняла голову: сверкнули маленькие глазки, сквозь мрак проступил белый рисунок на ее морде — совсем как на картинке. Она поглядела на Дымова и улыбнулась. Победно.
Дымов не подумал, как нелепо происходящее, как похоже на кошмарный сон. На его глазах собака загрызла ребенка, а он не успел ничего сделать, даже не попытался его спасти. Медлил и чего-то ждал. Может быть, еще не поздно? Но, ударив хаски кулаком в нос, он предполагал, что рука провалится в темноту. Или наделся на это. Потому что лучше бы происходящему быть сном или видением…
Рука в темноту не провалилась. Костяшки пальцев врезались во что-то холодное и влажное, скользнули по зубам, обдирая кожу, — странно-податливое, расслабленное тело собаки беззвучно отлетело к мойке и шмякнулось на пол. Будто это была мертвая собака. И снова пахнуло дохлым хомячком.
Дымов присел на одно колено и пошарил рукой по полу — там было пусто. Но тут же из угла раздался голос Кирилла:
— Вадик, ты прости. Мне хаска так велела. Я не мог ее не послушать.
Бледное неподвижное лицо выступило из темноты.
— Она… ничего тебе не сделала? — спросил Дымов, отступая в сторону не столько от собаки, сколько от мальчика.
— Она перегрызла мне горло, — спокойно ответил Кирилл. — И тебе тоже перегрызет.

В кармане психиатра заиграл телефон, он снял трубку, долго кивал, повторяя: «Понятно», а потом сказал:
— Дай им по полтаблетки родедорма и оставь в комнате ночник. Можешь посидеть с ними, пока они не заснут… Ничего страшного нет, уверяю.
Он выслушал ответ и сказал раздраженно:
— Ну и убери свою Жульетту, раз дети ее боятся.
Он отсоединился и ответил на вопросительный взгляд человека в синем свитере:
— Дети не могут уснуть, мать беспокоится. Кирилл собирался поехать на дачу, но его вовремя отправили обратно в постель.
Человек в свитере взглянул на собеседника неуверенно, если не сказать — удивленно.
— При том, что я не верю в смертельные файлы, мне кажется, это как-то… рискованно… После того, что произошло с братьями Радченко… Есть же не только внушение, но и самовнушение, а ты предлагаешь лишь оставить им ночник… Может, матери от них лучше не уходить?
— Братья Радченко — редчайший случай в моей практике, если не сказать — единственный. И произошедшее с ними вовсе не говорит, что с братьями Витковскими произойдет то же самое. К тому же я наблюдал за ними всю прошлую ночь — ничего экстраординарного. И… — психиатр улыбнулся, — Они же выполнили условие — распространили, так сказать, картинку…
— Ты это серьезно? Про условие?
— Что значит «серьезно»? Выполненное условие должно успокоить их, а не меня. — Он зевнул. — Интернет-легенда гласит, что хаски из окна выбросил ее хозяин. При падении ее морда разбилась об асфальт и приобрела эту чудовищную улыбку. Теперь хаски мстит людям за свою смерть. Это полароидное фото найдено в квартире хозяина после его смерти. Кто его сделал — неизвестно.
— Таких историй о бедных несправедливо убитых призраках я слышал сотни, от «Черного кота» до «Звонка». — проворчал человек в синем свитере. — Да, еще «Медведь — липовая нога». Жаль, фотографий не осталось.

Продолжение следует...

Моя книга «Водоворот» - мистика, русская готика.

Я уже собирался закрыть приложение, когда заметил, что они ведут себя странно, почти жутко. И когда я говорю «почти» жутко, я имею в виду чертовски жутко… Они сидели на кровати вместе и просто смотрели в камеру пустыми, безэмоциональными взглядами. Ночное изображение чёрно-белое, поэтому у них были белые, жуткие глаза. Они вообще не двигались, если не считать видимого дыхания, просто сидели и смотрели в камеру.

Я закрыл приложение и позвонил жене, чтобы убедиться, что всё в порядке. Обычно мне некогда звонить домой с работы, так что в каком-то смысле это было приятно.

Телефон прозвонил несколько раз, прежде чем жена сняла трубку. Похоже, она крепко спала,  хотя на камере выглядела вполне бодрой.

— Привет, — сказал я. — Ребята, вы в порядке?

— А? Да. Бадди (так зовут нашего сына) пришёл ко мне минут 15 назад. Он выглядел напуганным, поэтому я сказала, что он может поспать с мамой.

Я пришел в замешательство, потому что минуту назад видел их обоих в его комнате. Прошло  не больше минуты с тех пор, как я закрыл приложение и начал звонить.

— Подождите, так вы, ребята, в постели?

— Да, я сразу же снова заснула. Все в порядке? Все продолжают меня будить, — проворчала она с ноткой раздражения.

— Подожди секунду. — Я включил громкую связь и открыл приложение, надеясь, что увижу пустую комнату.

Пока приложение загружалось, я, признаться, изрядно напрягся. Я не испытывал ничего подобного с тех пор, как учился в школе — сердце прямо подпрыгивало к горлу.

На экране смартфона моя жена и сын сидели на кровати и смотрели в камеру такими же бесстрастными взглядами.

— Алло? — переспросила жена.

— Вы, ребята, уже в постели, верно? — неуверенно спросил я.

— Да, мы пытаемся уснуть.

— Ну, я смотрю в его камеру и вижу, как вы вдвоём сидите на его кровати.

— А? Нет. Мы в нашей постели, — сонно ответила жена.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, но я смотрю на его кровать, а вы двое там.

— Подожди, — вздохнув, сказала она и замолчала на секунду — пока включала камеру на телефоне.

Я услышал ее шумный испуганный вздох. Как будто она втянула в себя весь воздух в комнате, заполнив им лёгкие до отказа. Я нечасто слышу такие вздохи от своей жены, обычно это случается, только когда она по-настоящему напугана, например, во время ужасных сцен в кино. Или однажды, когда мы буквально на секунду отвернулись от нашего сына, а он оказался у почтового ящика в нескольких сантиметрах от дороги.

После этого я услышал шорох простыней, и связь оборвалась.

Конечно, я был в ужасе, а поэтому немедленно перезвонил. Никто не ответил, и мне предложили оставить сообщение на голосовую почту. Я перезвонил снова. И снова, и снова! Но никто мне не отвечал. Наконец, примерно через четыре минуты, жена сама перезвонила мне. Я Уверяю, эти четыре минуты показались мне 40 годами!

— Эй, что происходит?! — заорал я.

Она плакала навзрыд, и я не понял ни слова из того, что она говорила.

— Остановись! Притормози хоть на секунду, — взмолился я.

Жена всхлипнула и, стараясь не плакать, выговорила, что они в машине и едут к её родителям. Посмотрев на камеру и увидев, что на ней, она схватила нашего сына и бросилась вниз по лестнице, выбежала за дверь и даже не закрыла гараж.

— Не беспокойся об этом, — сказал я. — Я подъеду, когда закончу работать, и закрою ее.

Мы живем в целом в безопасном районе, поэтому меня не слишком беспокоили незакрытая дверь в гараж.

— Ты туда не войдёшь! — испуганно вскрикнула она.

— Ладно, черт с ним, не войду, — согласился я, чтобы ее успокоить.

— Почему мы на камере? — спросила она. — Это запись?

— Я не знаю, — ответил я. — Я продолжу наблюдать и подумаю над этим. Передай Бадди наши кодовые слова.

У нас есть кодовые слова, потому что мы зануды. Мы видели слишком много фильмов про самозванцев, поэтому давным-давно решили придумать друг для друга кодовые слова, чтобы можно было понять, если кто-то попробует выдать себя за одного из нас. Конечно, мы считали это игрой. У нас есть несколько кодовых слов и история из трёх предложений, которую мы рассказываем вместе, поочерёдно произнося по одному предложению. Я услышал, как жена просит сына произнести то, чему мы его научили. Он хихикает, когда произносит эти слова (он делает это каждый раз, когда мы тренируемся) — думает, что это шутка.

По крайней мере мы убедились, что перед нами наш сын… Жена произнесла свою часть истории, чтобы я не сомневался: она это она. Мы придумали эти слова как шутку, как игру. Я и подумать не мог, что когда-нибудь нам это по-настоящему пригодится! Невероятно.

Жена благополучно добралась до родителей, но ей все равно не хотелось вешать трубку. Я сказал, что мы разберёмся с этим утром, что это, наверное, просто сбой камеры. Она ответила, что не очень-то в это верит. Когда она выбегала из дома, ей пришлось пробежать мимо комнаты Бадди, и дверь туда была открыта. На задней панели камеры есть маленький мигающий индикатор, который показывает, что она подключена к интернету. Он излучает совсем немного света, но все же в комнате не полностью темно. И когда жена пробегала мимо двери, то краем глаза увидела тёмный силуэт, который мог быть человеком, сидящим на кровати. От этих слов у меня по спине пробежали мурашки…

Успокаивало меня только то, что жены и сына нет дома, что они в безопасности — иначе я сбежал бы с работы в ту ночь. Это были долгие четыре часа, но я продолжал проверять камеру при каждом удобном случае. И действительно, они все еще сидели на кровати, уставившись в камеру бесстрастными взглядами.

Я изучал их, чтобы понять, есть ли какая-нибудь закономерность в их дыхании и моргании. Их дыхание было ровным и выглядело нормально, потому именно моргание подсказало бы мне, было ли это просто какое-то странное видео с зацикленным во времени изображением или нет. Я пристально смотрел на телефон и считал секунды между каждым миганием. Ведь если это цикл, то мигать они должны равномерно, каждый раз в одно и то же время.

В их моргании не обнаружилось никакой системы, оно было беспорядочным и случайным, как и должно быть у человека, когда он моргает. Проходящие часы окончательно убедили меня, что это не циклическое видео. Окно в комнате сына видно на камере, и к утру в нем стало светлее. Шторы там пропускают ровно столько света, чтобы камера не вышла из режима ночного видения, но вполне достаточно для того, чтобы можно было заметить восход солнца.

Я пытался понять, что, чёрт возьми, я могу сделать, прежде чем уйти с работы. На ум пришла мысль позвонить в полицию, но я от нее отказался. Во-первых, что я скажу? В моём доме сидит кто-то, похожий на мою жену, но это не моя жена? А если, хуже того, эти неизвестные сущности убьют приехавших полицейских? А отвечать за это придется моей жене?

Подумав, я решал рассказать об этом коллеге. Он твёрдо верил в паранормальное ия надеялся, что он сможет мне что-нибудь предложить. Я показал ему видео и рассказал о произошедшем. И первое, что он сказал, было:

— Это чертовски жутко!

К сожалению, эти слова не сильно мне помогли. И тогда он предложил пойти ко мне домой и все проверить. Он сказал, что мы оба должны посмотреть, будет ли Не-Моя-Жена пытаться вести себя как моя жена. Я ответил:

— Ни за что!

Но он сказал, что мы должны хотя бы подойти к дому, даже если не будем заходить внутрь. Я согласился только потому, что собирался закрыть гараж.

Мы добрались до моего дома и сначала обошли его по периметру. Не знаю, чего мы хотели этим добиться, но я почему-то был уверен: это минимум из того, что нам непременно надо сделать. Все шторы были задернуты, так как утром их никто не открывал, потому мы ничего не разглядели. Я пошел закрывать гараж, и внезапно у меня возникло непреодолимое желание зайти внутрь и разобраться, что же там все-таки происходит. Коллега меня поддержал.

И мы туда вошли.

Мы прокрались через кухню в коридор, где была лестница. В доме было так тихо, что можно было услышать, как падает булавка. Мы остановились у подножия лестницы и подождали несколько секунд. Я снова посмотрел на камеру —  они всё ещё сидели на кровати. Мне никогда в жизни не было так страшно. Мой коллега поставил ногу на первую ступеньку, а я вдруг громко сказал ему:

— Стой!

Он оглянулся и посмотрел на меня вопросительно.

— Забудь об этом, мы уходим, — ответил я на его взгляд и отступил назад, в сторону кухни.

Тогда мы и услышали громкий скрип половиц наверху, в спальне моего сына. У него очень громкая скрипучая половица прямо посереди комнаты, на нее почти невозможно не наступить. Мы с женой всё ещё решаем, стоит ли её чинить. Ведь в случае чего она предупредит нас, если сын, когда подрастет, задумает что-нибудь нехорошее. Например, попытается сбежать или что-нибудь еще в этом роде…

Мы с коллегой рванулись к выходу.

— Ну же, ну же, давай! — кричал я, жестом показывая коллеге, чтобы он шевелил задницей.

Мы выскочили из дома примерно через две секунды. На улице я проверил свой телефон: на кровати сидел только Не-Мой-Сын с таким же пустым взглядом. Не-Моя-Жена ушла.

— Срань господня! — выругался коллега.

— Это было чертовски глупо с нашей стороны, — кивнул я — Не говори моей жене, что мы заходили внутрь. Она ужасно разозлится, если об этом узнает.

Я закрыл дверь с помощью пульта дистанционного управления, который лежал у меня в машине. И, прежде чем уйти, снова посмотрел в камеру. Не-Моя-Жена снова сидела на кровати с Не-Моим-Сыном, они оба снова тупо смотрели в камеру, моргая каждые несколько секунд.

Это было четыре дня назад. Не-моя-жена и Не-мой-сын всё ещё сидят на кровати и смотрят в камеру. Они не сдвинулись ни на миллиметр. Мы, очевидно, не вернулись домой. Что нам делать?

Оригинал

Он один на холодном острове и надеется найти там людей, но находит только мертвецов, тайну смерти которых надо непременно разгадать… Моя книга «Мертвая зыбь»

Дымов добросовестно составил план реферата. Ночью, пока работает модем, надо набирать как можно больше материала, а вычитывать его можно и днем, когда не будет клонить в сон. Но Дымов так не мог, хотя и сам понимал, что слишком много времени тратит на ерунду — никто его реферат читать не станет. От шевелящихся по сайтам грудей, животов и задниц рябило в глазах, так же как от обширных бессмысленных текстов, и время от времени он поднимал взгляд на стену, видел в зеркале себя и довольную глупую морду хаски — ночного кошмара впечатлительных девушек.
— Что смотришь, уродище? — Дымов подмигнул порождению фотошопа. — Сожрать меня хочешь?
Вообще-то по сравнению с двумя волкодавами хаски не казалась опасным зверем, несмотря на преувеличенные зубы. Дымов живо представил себе не картинку, а настоящую собаку за спиной, — это показалось ему неприятным, захотелось оглянуться, но он удержался. Маленькие, неестественно высоко и близко посаженные глазки не мигая глядели из зеркала, и от этого навязчивого взгляда начала болеть голова. Впрочем, от ночных посиделок за монитором у Дымова всегда болела голова… И от кофе на ночь тоже.
Он зевнул и вернулся к реферату, заставляя себя думать о науке культурологии. Хаски продолжала смотреть из зеркала не мигая, наглая и уверенная в своей значительности. Подумалось, что она терпелива и спешить ей некуда.
Не меньше часа Дымов вчитывался в умные бессодержательные слова готовых рефератов, тщетно стараясь сосредоточиться и понять, что же этими словами сказано. Нарисованная собака мешала сосредоточиться. Он намеренно не поднимал глаз, но и боковым зрением ловил пронзительный плотоядный взгляд. И смотрела собака не только в лицо, но и в спину. Боль поднималась в голову от позвоночника, стучалась в затылок и давила на глаза изнутри.
И стоило только поймать хоть какую-то полезную мысль в грудах словесного мусора, хоть немного продвинуться в работе, как в голове тут же вспыхивало: хаски! Дымов морщился, кривил губы, тщетно пытаясь посмеяться над самим собой, и с трудом возвращался к делу.
От печки давно струилось спокойное и приветливое тепло, но он никак не мог согреться — то ли простыл днем на ветру, то ли в сторожке в самом деле было холодно. Настоящий жар печка отдает потом, когда закрыта труба…
Огонь уже не гудел, и пора было поворошить угли и прибавить два-три полешка, но стоило подумать об этом, как между висков что-то больно лопалось: хаски! Словно неподвижность была залогом безопасности, а стоило подняться…
Дымов фыркнул и поднялся, нарочно поглядев на картинку, — взгляд хаски окатил его холодом, неподвижная глумливая улыбка пообещала продолжение…
Просто ночь не его время. Ночью в голову всегда лезут глупости, и жизнь, такая простая днем, превращается в сплетение сна и реальности. И ветка стучит по крыше… Дымов достал из буфета две таблетки анальгина и запил их, зачерпнув воды ковшиком, — вода была ледяной, несмотря на то что принес он ведра еще утром. Хаски смотрела с улыбкой: ну-ну…

— Что скажешь, психолог? — спросил человек в синем свитере.
— Я не психолог, я психиатр, — сквозь зубы проворчал его товарищ — по-видимому, не в первый раз. — По-моему, эта картинка ему до лампочки.
— А зачем он пил таблетки?
— Он пил что-то очень дешевое, анальгин или аспирин. Может, голова у него болит — погляди, он же того и гляди уснет. Я вчера, то есть сегодня, в шесть утра спать ложился, а он в это время уже встал.
— Он с ней заговорил, ты заметил?
— Ну и что? Люди, которые много времени проводят в одиночестве, часто говорят сами с собой вслух.

Дымов открыл печную дверцу — в лицо хлынул восхитительный сухой жар, и не хотелось возвращаться к ноутбуку. Ярко-оранжевые угли горели ровным пламенем, на которое можно смотреть бесконечно долго, и завораживали не хуже назойливого взгляда с картинки. Анальгин еще не начал действовать, но от тепла и неподвижности головная боль притихла, потянуло в сон. Может, модем будет работать и днем? Выходные кончились, геймеры уехали в город…
Хаски! Мысль разогнала сонливость, обернуться захотелось мучительно, словно от этого зависела жизнь. Словно по линолеуму царапнули собачьи когти, а до броска на неприкрытую шею осталась секунда… Дымов встряхнулся и хотел подбросить в печку дров, но неожиданно подумал, что проклятая картинка не даст ему ни заняться делом, ни спокойно уснуть. Всему виной ночь… Днем Дымову ничего подобного в голову бы не пришло, а тут простое решение созрело само собой: гори она, эта хаски, синем пламенем.
Сиреневый огонек пробежался по углям, словно подтверждая правильность выбора. Дымов не видел картинки и не стал оглядываться, но волна осязаемой злобы покатилась на него с двух сторон: и со стены, где висела картинка, и из зеркала. И если раньше присутствие хаски только раздражало и мешало, то теперь стало по-настоящему жутко.
Это ночь… И ветка по крыше стучит… Дымов решил, что не боится собак, тем более нарисованных. И для того чтобы сорвать картинку со стены, не нужна даже твердая решимость — довольно преодолеть лень и нежелание уходить от теплой печки. Он поднялся, потянувшись — чтобы избавиться от ощущения полуяви-полусна, — шагнул к стене и легко поддел картинку пальцем. Так, чтобы он не приближался к зубам, иначе…
Нарисованные собаки не кусаются. Дымов усмехнулся, сдернул картинку со стены вместе со скотчем и вернулся к печке. И не о чем было думать, незачем рассуждать — это ночь, она искажает реальность, и бухающее в висках сердце не умеет говорить: «Не надо, не делай этого, будет только хуже». Дымов помедлил и сначала присел на табурет — словно эти секунды могли что-то изменить, — а уже потом небрежно кинул распечатку в огонь.
Хаски улыбалась. Из топки веяло холодком — расчетливая ярость всегда холодна. И ее улыбка не сулит ничего хорошего. Дымов ощутил, как кровь отливает от лица, как головная боль сменяется головокружением, немеют руки. Синий с зеленым огонек охватил плотную фотобумагу, изображение темнело, и хаски не исчезала, не сгорала, а пряталась в темноте.
Дымов поворошил угли, картинка рассыпалась в прах — и тогда вдруг стало жарко, так жарко, что на лбу выступил пот.

— Если бы эта картинка была хоть сколько-нибудь опасна, он бы ее так просто не сжег, — поморщился тот, кто назвал себя психиатром.
Человек в свитере растянул губы в улыбке:
— А ты допускаешь, что картинка может быть опасной?
— Мозг человека не так хорошо изучен, как хотелось бы. Но в рамках современных научных знаний — нет, не допускаю.
— А здорово было бы через такие картинки воздействовать на людей. Это же какие деньги можно сорвать, на рекламе, например. — Вряд ли человек в синем свитере говорил серьезно, но его товарищ все равно презрительно скривил лицо.
Оба помолчали, и человек в свитере снова заговорил первым:
— Объективности ради замечу, что картинка его раздражала.
— Эта мерзость и меня раздражает. К тому же парень — чистоплюй. Из тех, знаешь, кого возмущают расстегнутые пуговицы и неровно растущие кусты. Ты видел, он подметал щепочки перед печкой? Он и сейчас подметет, и оставшиеся дровишки приберет.
— К чему это ты?
Психиатр пожал плечами:
— Картинка висела криво, скотч на стенке — это неэстетично. Он мог сжечь ее из-за этого — как мусор.
Человек в свитере усмехнулся и подмигнул собеседнику:
— Посмотрим дальше, может, у него сейчас припадок начнется. Пил же он таблетки…

Дымов сложил оставшиеся поленья за скромный кирпичный щит и подмел мусор. Жарко — это от анальгина. От чая с малиной тоже бросает в пот…
Реферат по культурологии не начал двигаться быстрей, несмотря на то, что головная боль почти отпустила. Ветер не стихал, за окном в свете уличного фонаря раскачивались тяжелые еловые лапы-метелки, и Дымову померещилось, что у ворот кто-то есть. Он был бы рад задернуть занавески, чтобы движение за окном не отвлекало его от дела, но занавесок в сторожке не предполагалось.
Даже если кто-то двигался по улице вдоль забора, волкодавы заходились лаем, а проникнувшего ненароком во двор, без сомнений, порвали бы на клочки. Летом Дымов не столько охранял хозяйское добро, сколько следил, чтобы во двор по глупости не залезли мальчишки, — страшно подумать, чем могла бы для них обернуться эта невинная шалость. Он не сомневался, что чужое присутствие ему лишь примерещилось.
Но не лай — заунывный вой раздался ему в ответ… Он был еле слышен сквозь двойной стеклопакет и бревенчатые стены, но от этого показался еще более странным и жутким. Дымов жил в сторожке второй год и ни разу не слышал, чтобы волкодавы выли. Может быть, и на них действовала погода? Впрочем, это была не первая ветреная ночь за две последние зимы…
Собачий вой вызывает у людей если не страх, то тревогу. Волкодавы не станут выть просто так, они сыты, привычны к морозу и не сильно скучают по своему хозяину в его отсутствие. Дымов решил, что платят ему деньги именно за это, — стоит проверить, все ли в порядке во дворе. Может, в доме начинается пожар и собаки чувствуют опасность… Он сунул ноги в галоши, накинул ватник и толкнул дверь на улицу, стараясь захлопнуть ее за собой побыстрей, чтобы не уходило тепло.
Колючий морозный ветер охладил лоб, жалобный вой волкодавов взял за душу холодной зимней тоской… Дымов огляделся — обе собаки сидели возле калитки в вольер, под тусклой лампочкой. Две морды тянулись вверх, две глотки с надрывом выталкивали в небо душераздирающие звуки, судорожно вздрагивали собачьи тела, шевелилась вздыбленная шерсть на загривках…

Продолжение следует...

Моя книга «Водоворот» - мистика, русская готика.

Я поспешно закинула учебники и тетради в рюкзак, сбежала по лестнице, выскочила за дверь и со всех ног помчалась к автобусной остановке. Но как только я завернула за угол, то увидела, как в желтый школьный автобус садится последний мальчишка…

— Эй! — крикнул я, но мальчишка меня не услышал.

Я ускорила шаг, но автобус тронулся, пыхнув черным дымом из выхлопной трубы.

— Эй! — снова закричала я, отчаянно размахивая руками.

Из бокового зеркала на меня глянул водитель автобуса — он всегда был суровым стариком, так что я не удивилась, когда он с укоризной пожал плечами, словно говоря: «Слишком поздно, деточка!». Автобус прибавил скорость, а я осталась позади, расстроенная, подавленная и обиженная.

Школа находилась примерно в двадцати минутах езды от автобусной остановки — путь не близкий. У меня не было денег, я никогда раньше не ездила на общественном транспорте, а потому от мысли, что придется ехать на рейсовом автобусе, меня охватывала паника. Я знала, что мама убьет меня, как только учительница позвонит ей и скажет, что я «прогуливаю» школу. Я села на бордюр, глубоко вздыхая.

До сих пор не могу объяснить, что в ту минуту показалось мне странным, но что-то явно было не так. Я чувствовала, как по спине бежит холодок, и это не имело никакого отношения к ветру, хотя в тот день он был ощутимым. Еще больше я забеспокоилась, когда в вое ветра мне почудились мучительные крики, будто доносившиеся издалека. Я подняла глаза и заметила потрепанный грязно-коричневый пикап, который медленно ехал по улице в мою сторону. Не знаю, почему я не убежала, увидев его. Я просто сидела и смотрела, как пикап подъехал прямо ко мне и остановился. Окно со стороны водителя было опущено, и я увидела морщинистого старика в грязной красной кепке, который смотрел на меня. Он улыбнулся мне беззубым ртом, прежде чем заговорить.

— Что случилось, малыш? — спросил он.

— Я опоздала на автобус, — ответила я упавшим голосом.

Мужчина еще мгновение смотрел на меня, прежде чем сказать:

— Тебя подвезти?

Да, меня учили никогда не разговаривать с незнакомцами и тем более не садиться в их машины. Тем не менее я была отчаявшимся десятилетним ребенком, оказавшемся в безвыходном положении.

— Ага, — кивнула я, схватила свой рюкзак и подошла к пассажирской двери. Не долго думая, запрыгнула внутрь и захлопнула за собой дверцу.

Внутри грузовика было грязно: на полу валялись банки и старые упаковки от еды, а запах был невыносимым. Я закашлялась и потянулась, чтобы опустить стекло.

— Извини, малыш. Это окно не работает, — сказал старик. — И дверь изнутри тоже не открывается.

Я посмотрела на него, а он пристально посмотрел на меня. В его темных глазах мелькнула улыбка, и я почувствовала себя очень неловко.

— В какую школу ты ходишь? — спросил старик, и я рассказала ему, куда ехать.

Он снова улыбнулся и тронулся с места. Я глянула в зеркало заднего вида и заметила, что с него свисает радужный браслет маленькой девочки. Накатил страх, который скрыть мне не удалось, и, хотя я быстро отвела взгляд, старик заметил, что я увидела браслет.

— Ах, это? — Он растянул губы в печальной улыбке. — Это принадлежало моей дочери Джессике. Я думаю о ней каждый день.

Он протянул руку и погладил браслет. Я нарочито уставилась в окно — и тут же увидела, что едем мы совсем не тем путем, которым обычно ехал школьный автобус.

— Что... что с ней случилось? — оцепенело спросила я, поборов страх и решив быть вежливой.

Старик молчал несколько долгих секунд, прежде чем ответить:

— Ну… Она погибла… хм… в автокатастрофе, — ответил он, запинаясь. — Дороги опасны, знаешь ли. Особенно в этом городе.

С каждой секундой сердце у меня стучало все чаще и громче. Я подумала с надеждой, что старик, возможно, соврал насчет неработающей двери, и собиралась потянуть за ручку.

— Сколько вам лет, юная леди? — снова заговорил он.

— Десять, — быстро ответила я, пытаясь скрыть свое беспокойство, но безуспешно. Старик ещё несколько минут молча смотрел только на дорогу впереди.

— Да... именно столько лет было моей Джессике, когда она погибла. — Он потянулся к моей ноге, и я инстинктивно ее отдернула.

И покраснела, когда поняла, что старик просто тянется к пачке чипсов, которая лежит на сиденье рядом со мной.

— Ты в порядке? — спросил он, отправляя чипсы в рот.

Я медленно кивнула, так же медленно опуская ногу на пол и отворачиваясь к окну. И тут! О чудо! Мы были совсем рядом с моей школой! Как же мы так быстро до нее добрались? Должно быть, старик ехал по прямой, а школьный автобус собирал детей с разных улиц.

Пикап остановился перед воротами школы, и старик выпрыгнул наружу. Обошел машину и открыл мне дверь — не соврал, изнутри дверь действительно не открывалась. Я выбралась на тротуар и посмотрела на морщинистое лицо старика.

— Спасибо, что подвезли, мистер, — не пряча радости, сказала я.

Старик кивнул и снова мне улыбнулся:

— Нет проблем, милая.

Он сел обратно в пикап и уехал. Я смотрела ему вслед, гадая, что, чёрт возьми, только что произошло. Что подсказывала мне моя десятилетняя интуиция? Этот человек оказался совершенно безобидным, иначе бы я сюда не добралась…

Я покачала головой и вошла в школьные двери.

И столкнулась с директрисой, спешившей мне навстречу — она смахивала слезы с бледного лица, в спешке задела мое плечо, но даже не заметила этого. У входа в раздевалку плакали две молодые учительницы, а рядом с ними стоял учитель физкультуры, сжимая кулаки и катая желваки по скулам. Лицо у него было беспомощным и, наверное, испуганным.

Я узнала, что произошло, немного позже. Школьный автобус, на который я опоздала, так и не доехал до школы. На виадуке на его полосу выехал встречный грузовик, водитель резко повернул, уходя от столкновения, автобус пробил ограждение и перевернулся вниз. Никто из детей не выжил.

Однако до сих пор мне не дают покоя слова старика «Дороги опасны, знаешь ли. Особенно в этом городе».

Оригинал

Мой собственный рассказ «Карачун» — о силе, укорачивающей день и ведающей безвременной смертью…