loginovio

– Тебе смешно. А вчера вообще учудил – «Конфетка моя, готовься, вечером тебя ждет сюрприз». Я заморочилась – отпросилась с работы, забежала купила новое белье, захожу домой, а там... От двери на полу дорожка из лепестков от изодранных кое-как хризантем, в воздухе пахнет его духами, а из Алисы негромко раздается Mad World в исполнении Mylene Farmer. Грустная, но такая любимая песня. В голове сразу возник образ – одинокая скала посреди океана, и на ней в медленном водовороте чувств мы, только он и я.

– Какая ты счастливая.

– Ты дослушай. След из мятых кусочков лепестков закончился на входе в гостиную. Первым, что бросилось в глаза – стол, а на нем свечи и...

– Виноград и белое полусухое!

– Ага, рыба и светлое нефильтрованное – полторашка, а рядом бокалы для шампанского. Ну, думаю, хана тебе романтик. И тут из-за стола на уровне пола раздается – «маленькая моя, давай поцелую в носик». Собрав в сжатых словно многотонный пресс губах всю свою ненависть к этому заранее свободному от всех обязательств и меня человека, громко шлепая ногами по линолеуму врываюсь в комнату и вижу их...

– Бедненькая, только не это! А я тебе говорила! Вот же скотина усатая! Выгнала?

– Ну первой в голову пришла именно эта мысль. Но я же не зверь. Оставила.

– Девочка моя, я про это слышала, это же своего рода стокгольмский синдром, ты стала зависима от этого арбузера.

– Абьюзера?

– Именно!

– Ну а как по-другому? Она же такая пусечка.

– Пусечка? У тебя с головой все нормально? То есть своего ты выгнала, а эту шлендру оставила?!

– В смысле? Что ты несешь? Весь вечер и всю ночь мы кормили из пипетки щенка-девочку, которая и была сюрпризом.

– Ну, вы друг друга стоите! Столичная красотка и колхозный романтик! Разбирайтесь сами! Совет вам, да любовь!

Пригнувшись, я забрался в машину и закрыл за собой дверь. В голове стоял какой-то сумбур, мысли скакали, как зайцы, не останавливаясь ни на секунду, чтобы дать себя понять.

За рулем сидел мужчина лет сорока, одетый в белые хлопковые брюки и синюю рубашку с закатанными по локоть рукавами, на ногах были белые кеды с черным шнурками. Он приспустил с глаз черные солнечные очки авиаторы и улыбаясь посмотрел на меня.

- Ну что, поехали? Сейчас здесь будет столпотворение. Авария же, всем хочется посмотреть на то, как плохо другому. Кто-то даже, возможно, на словах выразит сочувствие, обеспокоенность, пустит слезу, но в душе каждый будет радоваться, что это произошло не с ним. Это и есть природа человека, кто бы что ни говорил.

Я медленно кивнул и потянулся за ремнем безопасности. На привычном месте его расположения оказалась сплошная обшивка машины.

– Что-то потерял? – смеясь спросил меня мужчина. –  Какой ремень? Только драйв, только хардкор! А вообще, машина собиралась под заказ, и ремни я не заказывал. Ну нет их в комплектации, да и не нужны они нам с тобой.

После чего, нажав на кнопку запуска двигателя, он резко вдавил педаль газа в пол, и мы со свистом стирающихся об асфальт шин умчались в закат.

Нет, стоп, какой закат, на улице ярко светит солнце. Хотя на месте аварии вроде был густой туман. Или нет. Не помню. Я помотал головой, стараясь раскидать сознание по полочкам, но не вышло. Ощущение, будто в моей голове кто-то поработал миксером, и пару раз попробовал получившееся. Боли нет, но вот понять, что происходит не получается.

Надо успокоиться, подышать, улыбнуться, показав этому миру зубы, и укусить его за мягкий неподатливый… Что я такое несу? Откуда в голове советы доморощенных тупых блонд из интернета. Хотя успокоиться и подышать не помешает, чем я и попытался заняться под шум ревущего мотора мчащейся вперед машины.

Я закрыл глаза, правой рукой взявшись за висящий у меня на шее талисман в виде половины старой квадратной монеты, глубоко вдохнул, выдохнул, и снова открыл их, повернув голову к водителю.

Он в свою очередь, держась одной только левой рукой за руль, ловко маневрировал в потоке ничуть не снижая скорости, но что самое удивительное и пугающее – все это он делал с улыбкой смотря на меня.

– Прошу прощения, но куда мы едем? – попытался я перекричать шум мотора.

– Вперед, – ответил мужчина, наконец повернувшись лицом к дороге. – Любое движение – это всегда путь вперед сквозь время и пространство. Да ты не волнуйся, довезу в целости и сохранности. Тебя давно ждут.

– Кто меня ждет? – спросил я удивленно.

– Родственник, – коротко ответил водитель. – И следующий час ничего у меня не спрашивай и не отвлекай меня. Сиди собирай своих внутренних тараканов в кучу и пытайся снова с ними подружиться.

В это время вид за окном начал меняться – мы выехали из города и теперь стремительно оставляли по бокам поле ярко синих цветов. Внезапно на нас обрушилась стена плотного, тяжелого дождя, резко стемнело. Казалось, что машину качает из стороны в сторону. Закрыв глаза, я почувствовал себя будто в маленькой лодке, раз за разом яростно сопротивляющейся накатывающим волнам бушующего шторма.

– Родственник, – негромко повторил я. За свои двадцать с небольшим лет так называть я мог только своего деда. Родителей я не помнил. Когда мне было два года случилась то ли авария, то ли они просто бросили меня, оставив от себя только фото, сделанное на полароид. На небольшой цветной карточке было трое: длинноволосая девушка шатенка, одетая в свободное ярко-желтое платье, сидящая на стуле и держащая на руках вырывающегося мальчика, и стоящий за стулом улыбающийся высокий мужчина в сером костюме тройке с ярко рыжей торчащей во все стороны шевелюрой.

Но мне можно сказать еще повезло – спустя два дня лежания без еды и воды, грязного и ослабшего меня сначала забрала к себе руководитель местной службы опеки, после чего через неделю на пороге ее дома, стуча тростью с золотым набалдашником в виде сфинкса, появился пожилой седой мужчина, представившийся профессором исторических наук и моим родным дедушкой. Он предложил женщине крупную сумму денег за то, чтобы она подержала у себя ребенка еще пару-тройку лет. Так у меня появилась няня и вроде как в перспективе дед.

Ровно через три года начались мучительные скитания. В связи с изучаемой тематикой – дед очень любил мифологию – все свое детство и юность я провел в путешествиях, сопровождая его по всему земному шару. Звучит, конечно, здорово, но на деле ребенок не был приспособлен к экспедициям. Да и, как выяснилось, дед не был приспособлен к маленькому внуку. В начале моим воспитанием занимался кто угодно, но только не он – студенты и аспиранты, сопровождающие профессора, местные сердобольные женщины, сочувствующие брошенному ребенку. Я будто не существовал для единственного родного человека.

Когда мне исполнилось семь, дед вспомнил обо мне. Эх, как я тогда обрадовался. Но в итоге последующие одиннадцать лет он тростью и все теми же аспирантами со всех кафедр института вколачивал в меня знания по различным школьным дисциплинам. Выяснилось, что дед не любил разговаривать по душам, а может просто не умел. Все его монологи, а это в основном были они, были поучительными. Он любил учить, или нет, не так – дед любил показать собеседнику свое умственное превосходство. Я же, от безысходности, усердно учился и тихо ненавидел своего единственного родственника.

В день моего восемнадцатилетия мы уже как два месяца находились на раскопках предполагаемых захоронений Древней Греции. Экспедиция была неудачной, дед с каждым днем становился все раздражительней, часто срывался на коллег, подчиненных и на меня. Поздно вечером он прислал за мной человека. Секунд двадцать монолога и вот, я стою снаружи его палатки со злостью стиснув в руке прощальный подарок – половинку какой-то грязной древней квадратной монеты. Этот старый маразматик тоже решил меня бросить. Он просто выгнал меня. Я снова остался один.

Погруженный в воспоминания, я не заметил, как закончился ливень. Но тучи так и не сошли с неба, изредка где-то вдалеке вспышкой сверкала молния и раздавался гулкий грохот грома.

– Ну ты дрыхнуть! А если бы волной накрыло? – вновь начал улыбаться водитель. – Мы, кстати, почти приехали.

Машина все так же быстро катилась по удивительно гладкому для наших широт асфальту. За окнами стали появляться одиночные фигуры людей, изредка это были группы. Но все же подавляющее большинство будто бесцельно бродило, двигаясь куда глаза глядят. Причем я это не образно – движения людей были хаотичны, непредсказуемы. Иногда они сталкивались друг с другом, кто-то лежал и кричал, кто-то, спотыкаясь о свои же ноги падал и медленно неуклюже вставал, чтобы, вновь споткнувшись упасть.

Я в полу-паническом состоянии повернулся к единственному собеседнику, но тот с нисходящей с лица улыбкой заверил меня, что все в порядке, что так и должно быть, что они сами виноваты. Я почему-то поверил и даже немного успокоился.

Но в тоже время меня не покидало странное чувство… Я даже не мог точно описать его. Ближе всего была, наверное, тревога, или нет, обеспокоенность недосказанности и неизвестности происходящего.

Вдруг автомобиль резко остановился, развернувшись во время торможения на сто восемьдесят градусов.

– Станция конечная, – раздался из магнитолы женский голос. – Спасибо, что воспользовались услугами нашего перевозчика. Просьба покинуть средство передвижения и приготовить плату.

От неожиданности я даже немного растерялся.

– Да выходи уже давай, – произнес мужчина. – Нужно будет еще немного пройти. А пока привяжи-ка это к кнехту, – и бросил в мою сторону толстенный канат.

– Что? К чему?

– Зашвартуй нас, уйдет же. А я ведь за столько лет привык к ней.

Проследив взглядом к началу каната, я понял, что тот крепится к нашей машине. А рядом со мной внезапно, будто из ниоткуда появились два небольших, мне по колено, металлических столба, оканчивающиеся грибками в навершиях. Следующие десять минут под непрекращающийся хохот водителя, я швартовал спорткар. Как оказалось, свернуть и завязать толстый канат то еще удовольствие, но я справился. Весь взмокший я упал пятой точкой на землю опершись руками за спиной.

– Пять минуточек, пожалуйста.

– Нет, – отрезал собеседник. – Вставай и пошли. Они начинают подозревать.

Люди вокруг, которых я уже даже перестал замечать, стали подходить все ближе. И мне это почему-то не нравилось. Я тут же тяжело поднялся и побрел вслед за уже успевшим отдалиться мужчиной.

 И снова мы двигались вперед через толпы слоняющихся людей.

– Кто это? – спросил я, чтобы развеять гнетущую тишину.

– Люди.

– Ну это понятно. Почему они такие?

– Какие?

Собравшись с мыслями, я вздохнул и открыл рот, чтобы ответить, но мои же мысли меня и предали, разбежавшись по уголкам сознания.

Он же понимающе улыбнулся и продолжил молча идти дальше. Спустя час мы вошли в туман, такой же, что был и на месте аварии. Или нет, не помню, да и не хочу. Не важно это все, не важно. В тумане продолжали проявляться силуэты людей. Это было удивительно видеть – столько людей и никуда не спешат. Так бывает? Наверное.

Внезапно в тумане что-то блеснуло.

– Начинаются костры, – объяснил провожатый. – Пока горит огонь, все эти люди будут здесь.

Костров становилось все больше. Возле них люди уже сидели. Да, также молча, но сидели. Я заметил небольшую закономерность – у первых огней сидящие были совсем разные: мужчины, женщины, дети. И одеты они были кто во что горазд. Почему-то запомнился маленький костер с крупной дамой в, вероятно, дорогущем платье, обшитом золотом и в белом парике увенчанным диадемой. Рядом с женщиной сидел индеец, он выглядел как в кино – рубаха, кожаные штаны, пара перьев в ободе на голове и большая дымящаяся трубка, которую он передал, сидящему возле себя мужчине, имеющему из одежды только набедренную повязку и широкий металлический ошейник на шее. Костры дальше становились крупнее и объединяли вокруг себя уже более однородные массы – я видел компании людей в тюрбанах, кимоно, с щитами, касками, копьями – они не кончались.

Все чудесатее и чудесатее, как сказала бы Алиса.

– А ну сидеть! – внезапно рявкнул мой провожатый на поднимающихся от одного из костров солдат.

Последние покорно с грохотом лязга доспехов снова опустились на землю вокруг огня.

– Тевтонцы, – пожав плечами ответил на мой немой вопрос мужчина. – Немцы продвинулись довольно далеко в понимании. Они начинают чувствовать ее, но и мы почти пришли.

– Постой, кто ты? – и почему я не задался этим вопросом раньше. – Как тебя зовут?

– Похоже мы близко к развязке, – ухмыльнулся мужчина. – У меня много имен, но ты можешь звать меня Харон.

– Тот самый?

– Лучше присмотрись к костру, – вместо ответа на вопрос он указал рукой на костер в десяти метрах на нашем пути.

Костер, на который указал Харон, был последним. За ним в паре шагов будто в воздухе висела полупрозрачная золотистая стена размером с большой рекламный баннер. За этой стеной стоял густой черный туман.

У костра же спиной ко мне и лицом к пламени сидел мужчина в костюме. Возле него в землю был воткнут предмет, похожий на палку. Когда я сделал пару шагов, отблеск от огня упал на предмет, точнее на его вершину – это был золотой сфинкс, точно такой, как на трости деда.

– Дед? – позвал я неуверенно, подходя ближе.

Мужчина у костра медленно встал и повернулся ко мне – широкая улыбка, огненно-рыжая шевелюра и костюм тройка.

– Привет сынок, – проговорил он с теплотой в голосе. – Я так долго ждал тебя.

Я не мог поверить своим глазам. Отец, а это был он, будто только что сошел с той единственной фотографии родителей, что у меня осталась.

– Почему вы бросили меня? – неожиданно для себя выдал я. – Где мама?

Улыбка отца погасла, плечи поникли, казалось, он резко постарел на пару десятков лет.

– Неисправность турбины. Мы почти были дома, когда самолет дернулся и ушел в свободное падение. Очнулись уже в лодке Харона, который и привез нас сюда, – мужчина прерывисто вздохнул и сел спиной к костру, опустив голову.

– Где мама? – снова спросил я.

– Что? – отец вскинулся, будто проснувшись. – Мама? Она была здесь, со мной, – он сглотнул и негромко начал рассказ.

Падение их рейса быстро осветили по новостным каналам. В тот день со мной сидела моя бабушка – большой любитель телевизора. К сожалению, ее сердце не выдержало услышанного, как итог – инфаркт со смертельным исходом. Но это родители узнали уже здесь, когда встретились с ней у барьера Грани – той самой золотистой стены. Харон рассказал им о свойствах монет, чьи половинки были у каждого в нашей семье. Неказистые прямоугольные куски металла позволяли рассчитывать на помощь Харона в пути до барьера и продлевали время горения пламени души, без которого сознание покидало душу, и та снова перерождалась в мир живых. И так до бесконечности, пока душа не устанет идти по кругу и не впадет в безумие. Те же, кто имел при себе плату за проход барьера за Грань – целую монету – заканчивали цикл жизни и перерождения, что, как он понял, и является смыслом нашего существования. Услышав Харона, бабушка, сказала моему отцу, что он поймет, и отдала половину своей монеты моей маме, всю в слезах которую, законы этого мира буквально вынудили шагнуть в барьер. Попытку отца отдать свой амулет бабушка сурово пресекла, наказав дождаться сына, то есть меня, а сама не раздумывая ушла в туман. И отец ждал, просто сидя у костра, который поддерживался его половинкой, ему не требовались ни еда, ни вода, ни другие нужды. Отец словно дремал до момента, пока Харон не привел к нему хромого старика, опирающего на такую знакомую трость. Услышав историю произошедшего, дед воткнул трость в землю у костра и тоже ушел в туман, как он сказал, вслед за любимой, ведь где-то там они снова обязательно встретятся, переродившись.

Закончив говорить, отец встал и подошел к барьеру, молча устремив свой взгляд вглубь, будто пытаясь увидеть скрывающееся в нем. Я же быстрыми шагами подошел к нему и крепко обнял.

– Прости нас сынок, – тихо начал мой отец. – Мы не хотели для тебя такой жизни. У нас были большие планы, но судьба распорядилась иначе. И хотя бы сейчас я хочу поступить верно, ты пойдешь вперед, к маме, к завершению круговерти.

Я немного отстранился и улыбаясь со слезами на глазах произнес.

– Я практически не знал вас, а вы любили друг друга, и похоже меня. Поэтому к маме вместе с моей половиной монеты пойдешь ты, – на этих словах я толкнул отца с моим талисманом в кармане его жакета сквозь барьер.

– Прощай папа, я рад был тебя увидеть, ведь я наконец понял, что был нужен.

Отвернувшись, я вытер мокрое лицо рукавом.

– Через сколько погаснет мой костер?

– Кто знает, – ответил, хитро прищурившись Харон. – Ты пришел сюда с половиной платы.

– Но сейчас ее нет, я отдал ее отцу.

– Да, верно, отдал. Но рядом есть другая, что может стать твоей, стоит только взять.

– Где? – я посмотрел на Харона, на костер, на трость деда, снова на Харона и снова на трость.

– Именно, – улыбнулся Харон.

Сорвавшись с места, я подбежал к трости. – Где? Где монета? – повторял я раз за разом осматривая ее.

В теле трости даже половинку монеты спрятать было нереально, оставался набалдашник-сфинкс. Попытки открыть его ни к чему не привели, тогда я со злостью со всего размаху ударил тростью о землю. И сфинкс раскололся с первого же удара. Среди осколков на земле лежала она, так нужная мне часть платы, ровно половина. Но, чтобы горел огонь хватит и ее.

Подняв монету, я задумался – а что дальше. У кого из нашей семьи есть вторая половина? Я ведь никого не знал, да и решать дилемму, кто пойдет за Грань, а кто потеряет разум ради перерождения, не хотелось.

– А что там, дальше? – спросил я Харона кивнув головой в глубь темного тумана за барьером. – Здесь перерождение через смерть или путь за Грань. А дальше? Что, если идти в туман? Как ты сказал, любое движение – это всегда путь вперед сквозь время и пространство. Что, если я буду двигаться, пойду туда? Отец ничего об этом не говорил. Почему?

– А он и не знал, потому что не спрашивал. Мало кто спрашивает, да и не кому. Приходящих с платой за последние сотни лет были единицы.

Я снова посмотрел на тьму, сжал талисман деда в ладони, глубоко вздохнул и бросив взгляд на Харона произнес: – Я пошел.

Он молча улыбнулся, подал мне остатки деревянной трости деда, разгорающиеся словно факел, и благосклонно кивнув указал рукой в сторону клубящегося тумана. В сторону неизведанного.

Сколько себя помню, я все время куда-то бегу, куда-то тороплюсь. Никогда не понимал куда и зачем. Наконец-то у меня вроде как появилась цель, появился свой собственный путь. Что ждет меня впереди не известно, но я ни за что не сдамся, а там будь, что будет, ведь я существую, пока горит пламя моей души.

Спустя время я услышал их. Они были где-то рядом, но все равно недостижимы. Им было больно, ужасно больно! Они кричали. Не прекращая, громко и с надрывом. Сначала голос был один, спустя пару недель их количество увеличилось. Крики разрывали мое сознание, но я продолжал слушать. Ведь кричали они не только о боли – в их воплях была радость новой жизни. Они видели свет, цвет, жизнь. Они видели свободу. Я же мог только слушать.

Так шли дни, недели… Годы. Я слушал их и, благодаря этому, смотрел на мир – переживал, плакал, радовался. Жил эту жизнь через них. А они росли, в их голосах было все меньше боли и все больше новых чувств и эмоций.

Я же все больше злился. На себя, на тьму вокруг, на свою беспомощность. Дошло до того, что я возненавидел и их. Стал желать им страданий, темноты и вечного забвения. Я ненавидел этот мир, хотел, чтобы они поняли меня. Чтобы хоть кто-нибудь меня понял! Но тьма вокруг была слепа к моим мольбам. Мир выбросил меня в эту жизнь одного, абсолютно одного.

И вот, в очередной ненавистный осточертевший черный день я проснулся от гомона. Голоса что-то жарко обсуждали, кто-то плакал, кто-то странно смеялся, большинство же громко обсуждало потерю. Не стало одного из них, того, что последние дни только и твердил, что хочет полной свободы. И он ее получил, но каким путем.

В первые минуты я был рад. Той самой злобной мстительной радостью. А потом до меня резко дошло, что, если это продолжится, уйдут мои глаза в мир, уйдут голоса. Паника, охватившая меня, затмила сознание.

Не знаю сколько я был в беспамятстве, но, когда я вновь мог внимать, голосов стало еще меньше.

Их число убавлялось, и они снова кричали, но уже от страха неизвестности. Я же надеялся, что вслед за последним из них конец ждет и меня. Как оказалось, зря.

Перед уходом последний из голосов постоянно что-то бормотал – о том, что помнил, что знал, что видел вокруг. Наверное, таким образом он пытался заглушить страх грядущего. Мне вдруг тоже стало неимоверно страшно. Что же будет дальше? Как это будет? Долго ли я буду один?

Но на удивление последними его словами было приветствие. Кого он приветствовал? Кого!? Это ужасное неведение. Я не мог позвать или подсмотреть. Мне оставалось только ждать. Снова! Казалось, что я больше не выдержу и отпущу сознание в поток безумия. Но я дождался – новый голос, молодой и более уверенный. Очень быстро голосов стало больше. Моя жизнь возобновилась уже через них.

И снова все повторялось. Только новые слуховые ощущения не давали мне скатиться в бездну отчаяния. Вновь шли дни, недели, годы.

С момента первого осознания во тьме, я не чувствовал себя – не было ни боли, ни сил, ничего. Я не чувствовал себя ни молодым, ни старым, я просто был. Но сейчас, казалось, что я прожил уже безмерно много лет. И я устал быть один. Хотелось увидеть ту красоту, что они видят изо дня в день. Хотелось жить самому, а не через других. Я должен был что-то изменить, и вдруг пришло понимание, что я готов. Я потянулся вверх, чувства захлестнула нестерпимая боль, но проблески света заставляли меня двигаться несмотря ни на что. Я старался как мог, к сожалению, сил преодолеть притяжение не хватало. Немного отклонившись, я медленно и упорно двигался к свету. Он меня и погубил.

И в эти последние мгновения я поистине захлебывался слезами радости. Вокруг было столько света, яркого всепоглощающего теплого света, будто он растекался повсюду и, осторожно касаясь, ласкал меня приветствуя в этом новом мире. И они тоже были здесь, все те, кого я раньше только слышал. Я видел себя и других, таких, как я, так же рвущихся к свободе. Но предупредить их, крикнуть, чтобы они остановились, я уже не успел.

Всю свою жизнь я был не нужен этому миру, и покинув тьму был выброшен, как бесполезный придаток. Да, я злился, грустил, ненавидел, но в то же время я прожил немало веселых радостных дней. Чего и вам желаю. С любовью на веки ваш зуб мудрости.

Девушка, что на вид оказалась немногим моложе него, тут же успокоилась, села и серьезно спросила:

– А ну давай признавайся кто ты и откуда. А то сейчас папу позову, он с тобой церемониться не будет. Мигом в темной комнате без воды запрет. Брр, ужасное наказание.

– Меня зовут… Меня зовут… – в его памяти была пустота. Пустота была в имени, в месте рождения, в родных и близких – в этом мире он один? Один… Один! Надо успокоиться. Все же что-то стерто из памяти не было, он помнил, что он уже почти взрослый шар, помнил безграничные воздушные пространства и ни с чем не сравнимую свободу полета. – Шар я, воздушный.

– Вот и здорово, – хлопнула в ладони девушка. – А я роза Роза.

– Красная роза Роза, – тихо проговорил парень.

– Ага, и Голубой шар Шарик, – весело проговорила, вскочившая девушка. И тут же испуганно добавила – Как красная? Почему красная?

– Ну ты это, ярко алая и, ты ничего не подумай, очень красивая.

Девушка, закрыв лицо руками, молча побежала в сторону поля. Шарик же вынужденно двинулся в след за ней. Поле было просто фантастическим –огромные цветы, образующие дома, из которых заинтересованно выглядывали розы, ромашки, васильки, колокольчики и много-много разных других цветков разных возрастов.

Рассматривая цветочное многообразие, парень не заметил, как вокруг него плотным кольцом собрались жители острова, а на встречу ему вышел крупный мужчина, чем-то похожий на ранее встреченную у дерева девушку.

– Я главный в этом поселении, отец семейства роз. А ты кто такой и с чем к нам пожаловал? – обратился мужчина к Шарику.

– Я… я… – немного замялся парень.

– Не пугай его, дорогой, – из домика за Главой вышла точная копия Розы, только постарше. – Это из-за него Роза покраснела.

После этих слов толпа вокруг радостно зашумела, отец семейства роз подошел к парню и крепко пожал ему руку:

– Добро пожаловать в семью. Проходи в дом, Роза где-то там прячется.

– Пойдем-пойдем, не стесняйся, – видя замешкавшегося парня, проговорила мать роза. – Знакомиться будем. Но Розу пока не трогай. Когда розы злятся, боятся или тревожатся, у нас по всему телу ненадолго выступают острые шипы. А краснеем мы, когда влюбляемся, искренне, на всю жизнь.

Так Шарик поселился на цветочном острове. Роза рассказывала Шарику о себе, о своих мечтах улететь далеко и высоко, ввысь над облака, к звездам. Шарик же был более приземленным, он мечтал укорениться, оставить после себя память.

***

– Ты не понимаешь! Я хочу, чтобы меня запомнили. Хочу изобрести, сделать, создать, сотворить что-то такое… Такое… Фундаментальное. Да, фундаментальное!

С того момента Шарик использовал это слово в каждом разговоре. Он мечтал, что однажды сможет совершить поступок. Нет, не так – Поступок, причем именно фундаментальный Поступок, что девушка будет гордиться им. Все розы будут им гордиться. Что он не бесполезный. Что он тоже кому-то нужен!

Роза улыбалась и, гладя его по голове, каждый раз успокаивала:

– Ты нужен мне мой любимый голубой шарик. Ты нужен мне такой, какой есть. Без подвигов и поступков. Здесь и сейчас, здесь и сейчас…

***

День шел за днем, неделя за неделей, но Шарик все никак не успокаивался. Он был просто зациклен на своей идее чего-то фундаментального. Парень стал более замкнут, стал меньше обращать внимания на Розу. Из-за чего в один из дней они и поссорились. Девушка в расстроенных чувствах убежала к своему любимому дереву, резко села, прижав коленки к груди и облокотившись спиной о ствол стала винить звезды на небе за свою судьбу. Сквозь злой шум в мыслях, она услышала мягкую поступь парня, подошедшего с другой стороны дерева.

– Не обижайся, маленькая. Пожалуйста, – неуверенно начал Шарик. – Я не умею любить, так как это делаешь ты. Не умею и не знаю, как сказать о том, что происходит внутри меня. Я люблю тебя, но по-своему. Я никогда не дам тебя в обиду, всегда буду на твоей стороне, с тобой. Никогда не совру тебе и не предам. Я пытаюсь измениться, и я меняюсь. Я стараюсь, милая, очень стараюсь.

– Звезда, – тихо сказала девушка.

– Что? – не понял Шарик.

– Звезда падает, смотри!

С неба действительно что-то летело вертикально вниз.  Яркая красно-желтая точка с кометным хвостом такого же цвета.

– Как красиво, – завороженно прошептала Роза. – Надо рассказать маме! – Выкрикнув последнее, девушка побежала на родное поле. Шарик тут же побежал за ней, но красоты в падении звезды он не видел. Его заполонило непонятное чувство – тревога. Что-то было не так. Но что?

Уже подбегая к дому роз шарик понял, что звезда не останавливается и падает не в воду, а целенаправленно на поле.

– Стой! – закричал он. – Остановись!

За несколько метров до поселения Роза встала и, улыбаясь медленно обернулась:

– Все в порядке, Шарик, не переживай. Звезды часто падают, нужно просто загадать желание.

– Я загадал! Живи! – прокричал паренек, добежал до девушки, развернул ее лицом к полю и с силой обнял, закрыв спиной от сжигающего родной дом девушки огня от упавшей звезды? Но звезды ли? На глазах девушки на поле приземлялось что-то вытянутое ярко серебряное, похожее на почку ее любимого дерева, но огромное и убийственное.

– Шипы! – промелькнула мысль у испугавшейся огня Розы.

Раздался хлопок, оглушивший ее, и руки девушки сомкнулись на пустоте.

– Нет, нет, нет. Этого не может быть, – шептала роза. – Шарик. Шарик! Шаааарик!

Девушка упала на колени, завалилась на бок, и в последние мгновение в сознании услышала:

– Забирайте это и взлетаем.

***

Пробуждение было тяжелым. Казалось, что окружающий тяжелый воздух просто не желает вдыхаться. Сквозь веки пробивал яркий белый свет. Белый свет? Разве так бывает? Теплая звезда же всегда желтая. Лежать оказалось довольно мягко и даже как-то уютно – вставать не хотелось совсем. Сейчас бы обнять Его и вместе нежиться хоть до обеда. Вдруг по голове будто резануло чем-то острым – обнять… Его… Шааарик! Резко вспомнив последние события, девушка повернулась набок, поджала к животу колени и заплакала. Спустя некоторое время Роза неожиданно ощутила рядом чье-то присутствие, и услышала голос. Ее что-то спрашивали, но она не понимала что или не хотела понимать, не хотела слышать и слушать. В ее голове были только родители и Он.

– Мой любимый голубой шарик, мой любимый голубой шарик, – раз за разом твердила она.

Голос что-то проворчал и четко выдал:

– Ну что ж, так и запишем. База, выдвигаемся к следующей планете. А неплохое название.

Раздались мягкие отдаляющиеся шаги, два коротких шума, похожих на шипение и девушка поняла, что снова осталась одна.

– Одна! Одна. Одна… – слезы одна за одной покатились по ее щекам.

Роза лежала и вспоминала, стараясь закрепить в памяти каждую его черточку, каждое движение, слова, эмоции, улыбку.

От долгого лежания закололо ногу. Девушка, наконец открыв глаза, села спустив ноги на… Что это? Не земля, не вода, не камень!

– Что это такое? Где я? – беглый осмотр помещения показал, что девушка сидит на небольшом полутораметровом постаменте в помещении с ровными двухметровыми стенами, только за одной из которых было что-то видно и это что-то было невероятным.

– Голубой шарик, – прошептала девушка, прижавшись к окну, занимавшему всю стену комнаты. За прозрачной гранью окна в космической пустоте висел огромный синий каменный шар, почти весь покрытый водой.

– Ты смог, любимый! – слезы снова заволокли глаза. Улыбнувшись, завороженная видом девушка, прошептала.  – Это очень фундаментально. Очень!

– Здрасьте! – хором произнесли они, и видя строго смотрящего на часы врача, начали быстро переодеваться в рабочую форму – халат, шапочку и маску.

Валерий Сергеевич медленно перевел взгляд на возящихся интернов: первая – невысокая симпатичная брюнетка Алиса, которая постоянно «строила глазки» мужской части отделения, чем сталкивала лбами местного психолога Виктора и интерна Пашку. Сам Пашка – высокий нескладный и вечно опаздывающий. И, наконец, постоянно мерзнущая Виктория в неизменных вязанных полосатых носках.

Раздав ребятам задания на день, Валерий Сергеевич отпустил их.

– Виктория! Задержись, – врач дождался, когда остальные выйдут, – у тебя сегодня наблюдение за коматозными.

Девушка вдруг заулыбалась, спрятав за прической лицо. Заметив это, врач продолжил.

– Я же все вижу, Вика. Все видят. Дам тебе один совет, нет, даже попрошу тебя – не привыкай к ним, а к нему особенно. Можешь продолжать рассказывать Михаилу все, что видишь: про Алису, Пашку с Виктором, про бегающего по отделению сына главного врача и его любимую игрушку – огромного черного плюшевого кота. Но ты должна видеть в Михаиле только пациента и больше ничего.

– Я все поняла, – быстро закивала головой девушка.

– Тогда беги работай, – дверь в ординаторскую со стуком закрылась. – Только вот ничего ты не поняла, – вздохнул врач и сев на диван продолжил проверку документов.

Вдруг свет в помещении мигнул, потом еще раз и совсем погас.

***

– Остановка сердца! Валерий Сергеевич!

– Не стой! Три кубика адреналина! И возьми себя в руки!

– Дефибриллятор, я сейчас, я быстро! – трясущимися руками девушка схватилась за прибор.

– Вика, не тупи! Света нет! Непрямой массаж, вперед! Раз, два, три. Раз, два, три! Кислород! Давайте, Михаил, дышите!

– Дыши, Миша, ну пожалуйста. Дыши!

Девушка раз за разом методично надавливала на грудь лежащему на кровати мужчине.

– Никак! Никак! Не получается!

– Хватит, – врач коснулся руки девушки. – Остановись! – он взял ее мокрые от слез ладони в свои и отвел в сторону.

– Нет. Нет! Я не верю! Это не правда, не правда-а-а! – девушка осела на пол сотрясаясь в рыданиях.

Врач приспустил с носа маску и посмотрел на часы.

– Восемь часов семнадцать минут. Пациент так и не вышел из комы. Последний из той нашумевшей автомобильной аварии двухлетней давности с участием автобуса частного перевозчика. Нужно сообщить родным. И, Виктория, мне жаль, правда.

– Виктория! – тут же прикрыв правую часть лица рукой, я молча смотрел на нее и не мог вымолвить ни слова, только хлопал губами, как рыба.

– Миша! Ой, простите. Михаил, у Вас все хорошо?

– Это тебе. Ой Вам, – протянул я девушке кольцо.

– Спасибо! Очень мило. А что Вы здесь делаете? Вам нельзя долго сидеть на улице, – отчитала она меня.

– Вик, я забыл шапку в кабинете врача, – подмигнув мне и резко сорвавшись с места, мальчик побежал в сторону больницы. Вдруг из рюкзака Вити, висящего у того за спиной, что-то выпало и с громким протяжным «Мяаааав» добежав до лавочки, прыгнуло мне на колени.

– Сплюшик, маленький мой, где ты был, как ты? – гладил я малыша без остановки, а кот в свою очередь терся об меня и, помявкивая и мурча, бился мне лбом в грудь. – Как же я по тебе скучал, мой черный зубастый зверь.

– Он очень умный. Никто не знает как, но он сам нашел Вас в больнице. А мы с Витей взяли его себе, на время пока Вы в коме, – сказала Виктория.

– Плюх тоже очень скучал, – мы не заметили, как вернулся Витя. — Это ведь Вы сидели тогда на лавочке под дождем? И это ведь Плюху Вика отдала шарф? Я же прав?

Я поднял удивленный взгляд на девушку, перевел его на Витю, потом на Сплюшу.

– Как тесен мир, – и улыбнувшись выпалил. – Виктория, Вика, как насчет выпить чашечку кофе?

– Вы знаете Михаил, мой вечер занят другим мужчиной, – почему-то улыбаясь произнесла она.

Меня будто кто-то по голове ударил, а сердце пропустило пару ударов.

– Вика, тебе не стыдно? Другой мужчина, если что посидит у тети Даши, мне уже не пять лет, справлюсь. И вообще, хватит так про меня шутить! Не смешно, – строго выдал парень и вдруг крикнул:

– Плюхич! – кот поднял голову. – Побежали ловить голубей! – И два сорванца полетели гонять пернатых попрошаек, которые целой стаей паслись около больницы.

– В детстве мама часто читала мне одну сказку, и мне очень нравилась фраза – «когда даришь кольцо это подразумевает, что любовь будет длиться вечно», – тихо сказала Вика, крутя в руках мой подарок.

Я встал, сделал маленький шажок, чтобы встать ближе к девушке.

– Очень на это надеюсь, – и поцеловал ее в уголок губ.

– Вика, Вика, Плюх поймал голубя и пытается съесть его!

– Нам пора, – быстро произнесла чуть покрасневшая девушка. – Завтра я устраиваюсь в эту больницу официально. И в кофейном аппарате у ординаторской мне нравится латте без сахара. Увидимся, Миш.

Спустя минут пятнадцать из дверей больницы выбежал Валерий Сергеевич и обнаружил меня стоящим около лавки.

– А мы его по всему корпусу ищем! Давайте внутрь! В палату! Простынете же! И что у Вас с лицом? Чему вы так улыбаетесь? Что-то съели в психиатрическом крыле?

Я поднял голову к небу и негромко произнес.

– Раньше я рисовал себе в воображении идеальный мир. Но нам нужны те, кто будет нас ценить и любить ни смотря ни на что. Нужна особая сердечная связь. Я понял себя и, кажется, нашел то, что каждый ищет всю жизнь. Я наконец-то счастлив, доктор.

Валяясь, пытался освоить оригами по найденной в тумбочке книге, видимо оставленной прошлым жильцом палаты. К книге были прикреплены две обычные канцелярские скрепки, которые я, бездумно крутя в руках, превратил в что-то напоминающее кольцо, которое вместе с книгой убрал в тумбочку к телефону.

Раз в день в десять утра меня приходил проведать Валерий Сергеевич. На десятый день моего бодрствования вне комы на вопрос – «почему я не могу снять повязки», он, подумав секунд пять ответил.

– Вы можете их снять хоть сейчас Михаил, но будьте готовы, что там не все так радужно, как с левой частью тела несмотря на то, что все давно и зажило.

– Тогда зачем?

– Спрятали повреждения после Вашего пробуждения. Просто предосторожность, для защиты ослабленного разума.

– Я хочу увидеть, – твердо ответил я.

Врач тяжело вздохнул, переглянулся с медсестрой.

– После обеда в палату принесут ростовое зеркало. Постарайтесь его не разбить.

Я решил начать с руки. Сидя на кровати, медленно аккуратно разматывал бинт на правой руке. Боли не было, что уже хорошо. Постепенно из-под повязки начала показываться сама рука и это было отвратительно – вся кожа от плеча до кончиков пальцев была в рубцах и шрамах, будто заживала после сильнейшего ожога. В голове всплыла картинка, как черный дым наплывает на мою руку, и на мгновение я почувствовал резкую, выбивающую из сознания боль. «Но как же так? Я же просто был в коме! Я никуда отсюда не уходил!» Собрал пальцы в кулак, согнул-разогнул руку в локте, покрутил в плечевом суставе – вроде все в порядке, слушается, как и раньше. Затем уже двумя руками быстро снял бинт с торса и с правой ноги, как оказалось, находившейся в еще более ужасном состоянии. Черт, меня чуть не вывернуло. «Я что, прыгал через костер и упал в него?» Опершись на трость, подошел к зеркалу и начал разматывать повязку, закрывающую глаз. Сначала быстро, но чем ближе к концу был этот процесс, тем больше я замедлялся, боясь увидеть результат. Глубоко вздохнув, я резко скинул повязку. К счастью, ранее закрытый бинтом глаз был на месте. Но все равно не видел. «Не вижу!» Голова закружилась, и я еле удержался от падения, схватившись свободной рукой за зеркало и опустив голову. Надо посмотреть, что там. «Давай! Все равно придется!» – мысленно заставил я себя поднять голову и посмотреть себе в глаза. Полностью бордовый белок правого глаза был прошит желто-коричневыми прожилками, зрачок же визуально был в порядке. Но не работал. «Ненавижу!»

К субботе я уже мог выходить из палаты и сам добираться до туалета. В буфете с помощью телефона я купил немного конфет и минеральную воду, гости же придут, а стол не накрыт.

Первыми были родители и бабушка. Я заранее предупредил их о том, как сейчас выгляжу, но мама все равно никак не могла успокоиться и каждую минуту спрашивала больно ли мне. Папа молча обнял и все посещение только улыбался, не отрывая от меня взгляд. А бабушка веселилась – спросила у меня как дела, покрутилась перед зеркалом и убежала творить бардак по отделению, вот ведь неугомонная. Когда родители уже засобирались, в палату вошел Валерий Сергеевич, под руку с бабушкой.

– Ваша? – строго спросил он. Я кивнул.

– Забирайте, она мне персонал расхолаживает. Девушку Вам, Михаил, искала. Прямо так подходила ко всем и рекламировала Вас. Виктория бы этого не одобрила, – тут он сделал вид, что сказал что-то не то и быстро вышел из палаты.

– Виктория? – подхватила бабуля.

– Ну уж нет мама, хватит, давай дадим ему отдохнуть, у нас еще будет время. Звони сын, не забывай, – отец взял бабушку под руку, и они втроем ушли под задорный смех бабушки. Удивительный человек.

Вдруг боковым зрением у зеркала я выхватил какой-то силуэт, повернул голову и...

– Привет Михаил, вот решил тебя проведать, – у окна в своем бессменном пальто и белой рубашке с синим галстуком стоял Виктор, держа руки в карманах брюк.

– П-п-привет, – почему–то начал заикаться я. А ты как тут?

– Говорю же, решил проведать, вижу с тобой все в порядке. Ох уж эти оголенные провода.

– Так это электрический ожог… – проговорил я скорее сам себе.

– Да, и немного обычного, после удара током загорелась и одежда, – психолог направился к выходу. – Ну, я вижу у тебя все под контролем, бывай, надеюсь не увидимся.

Значит ожог. Но как, где и почему он не сказал.

– Виктор! Виктор! – позвал я вслед закрывающейся двери.

– Что? – на уровне ручки в дверь просунулась вихрастая голова маленького мальчика.

– Позови, пожалуйста, дядю, который только что вышел, – попросил я нетерпеливо.

Голова парня на пару секунд пропала, после чего он вошел в палату.

– Так не выходил же никто, и в коридоре пусто. Только я играю в охранника. Я, кстати Вас и охраняю.

– Спасибо, – задумчиво ответил я. «Что это было? Неужели после выхода психолога я на какое-то время потерял сознание».

– А как тебя зовут?

– Виктор, – какое совпадение, вот почему он заглянул на мой зов. – А где твои родители, Витя? – и почему разговаривая с детьми у нас меняется голос и выражения, будто с дебилами говорим.

– Не Витя, а Виктор, – строго поправил он меня. – Вика говорит, что мама с папой в отъезде по работе. Уже три года… Но я знаю, что они обязательно вернутся, обязательно! А пока мы живем втроем, – закончил мальчик, резко вздохнув.

– Не сочти за дерзость, а почему так официально – Виктор?

–  Сестра говорит, я рано повзрослел и думаю совсем не как ребенок. Она очень старается – мы играем, ходим в кино, в парки. Так сказать, наверстываем упущенное. Но у нее учеба, работа, своя жизнь. Вы не подумайте, я не жалуюсь, у нас все хорошо. А я, пожалуй, пойду, иначе она меня потеряет и будет ругаться, а мы очень торопимся, – на этих словах мальчик выбежал из палаты, чуть не столкнувшись с моими новыми гостями.

– Живой! – Пашка крепко сжал меня в объятиях и тут же отпустил. – Тебе не больно?

– Я рад видеть вас, Пашка, очень рад! – вслед за ним заметно округлившимся животом вперед зашла Алиса.

– Привет Мишка, мы тоже рады, – улыбаясь и поглаживая живот сказала девушка. – И не переживай, все хорошо, теперь точно все хорошо. И Паш, скажи ему.

Парень вдруг как-то сник.

– Ты не обижайся только, я же не знал. И вообще сначала сядь.

Дождавшись, когда я окажусь на кровати, он продолжил:

– И не перебивай, пожалуйста. Помнишь я давал тебе визитку папиного психолога? По глазам вижу, помнишь. Так вот, никакого Виктора нет.

– В смысле?! – воскликнул я.

– А вот так. В тот день папе на голову упал не человек, а дырокол, выброшенный из окна посетителем главного врача. Наверное, неделю после этого папа разговаривал сам с собой, зачем-то снял и оплатил на год вперед небольшой офис в центре города. В офисе он распорядился установить большое зеркало во всю стену, поставил столик с кружкой и кресло. В итоге помогал папе уже не психолог, а психиатр. Папе было стыдно сознаться, но после случая с тобой, он рассказал мне правду.

– А Виктор? – хрипло спросил я.

– Бред сумасшедшего, фантазия, облеченная в визитки и никем не посещаемый офис. Никем, кроме тебя, конечно. Поверь, я не знал, я думал, ты ходишь к специалисту.

– Стоп, но я же видел Виктора, вот только что, – Пашка и Алиса как-то странно переглянулись. – Мы, наверное, пойдем, Миш.

Я решительно встал, не забыв мой бессменный атрибут – трость, и опираясь на нее, как мог быстро, пошагал к лифтам. Спустившись на первый этаж, вышел на улицу, осмотрелся и на лавочке у клиники обнаружил того, кого оказывается не существует. Виктор сидел все в той же позе, что и во время сеансов – нога на ногу, руки в замке.

– Присаживайся, поговорим, – указал он кивком головы на свободное место рядом с собой.

Доковыляв до лавки, я плюхнулся на нее и... Не знал, что спросить. Виктор тоже молчал, предлагая начать мне.

«Что происходит, почему Пашка сказал, что Виктора нет, вот же он. А если подумать». В голове начали всплывать обрывки фраз: «расскажите потом, что же там такое, туда никто не ходит», «я не тактильный, обойдемся без рукопожатий», «считай ничего этого нет».

«И я ведь сам включал и выключал свет в кабинете психолога. А зеркало, о котором говорил Пашка, столик и всего лишь одно кресло. И сейчас в палате он стоял у зеркала. Отражение» – дошло до меня.

– Вижу, что ты все понял, – Виктор, вытянул скрещенные ноги и засунул руки в карманы брюк.

– Кто ты?

Он повернулся ко мне – в глазах плескалась тьма. Тьма, которую я недавно видел, ощущал, причинившая мне столько боли. Я резко отшатнулся, чуть не упав с лавочки, но видя, что ничего не происходит, вернулся в прежнее положение и постарался успокоиться.

– Ты тот дым, что живет в коридоре?

– И, да и нет, – уклончиво ответил Виктор. – Скорее я и есть коридор. Я всегда был в тебе, я твоя совесть – можешь гордиться, она у тебя есть.

– Но почему ты появился?

– Ты считаешь, ну раньше считал себя непрошибаемым, непоколебимым, но это не так. Ты эмоциональный и ранимый, как и все чувствуешь и боль, и радость, и разочарование, и тебе не чужды чувства привязанности и сострадания. Просто ты боялся себе в этом признаться и держал все эмоции в себе. К сожалению, в какой-то момент любая чаша переполняется, и хорошо, если ее просто переливает, но иногда случается взрыв. Подобный взрыв, или лучше сказать срыв, спровоцировала ситуация с Алисой.

Следующие минут десять я в тишине пытался переварить все сказанное Виктором.

– Получается коридор подтолкнул меня во внутреннем плане и сейчас те чувства, что я уже давно привык имитировать, начали проявляться по-настоящему? Даже страшно немного.

– Ничего, привыкнешь.

– А как же притча о стакане? – спросил я.

– Ты уже читал ее раньше, несколько лет назад на одном из сайтов в интернете.

– А ожоги? – повернулся я к Виктору.

– Короткое замыкание от торчащего из стены провода – последствия ремонта на скорую руку. Выключая свет в офисе, ты случайно задел оголенную часть, находящуюся под напряжением, и упав от удара током загорелся. Потом как-то смог найти в себе силы выползти в коридор, где и сработала система пожаротушения, но часть тела уже обгорела, а глаз был необратимо поврежден электричеством.

Виктор вдруг встрепенулся и засобирался.

– Ну а мне пора бежать.

– Мы еще увидимся?

– В рамках коридора – надеюсь нет, а так, я – это ты, я всегда с тобой. Кстати, проверь правый карман и не теряйся.

Мой «психолог» встал, взмахнув полами пальто и растворился в толпе выходящих из больницы людей.