bibhats

По какой-то Парковой

Шёл однажды вечером,

Лето было жаркое,

Делать было нечего,

Мял в кармане денежку,

Ссал в тени под тополем,

Вдруг увидел девушку

Вот с таким вот шнобелем.

Закричало сердце "Стоп"!

Кровь пришла в движение

Я ударился об столб

От изнеможения.

Изменился я в лице,

Заалел я красками,

Подошёл к красавице

Заморочил сказками.

– Со свиданьем, девушка,

Бабочка вечерняя,

У меня есть денежка

И к тебе влечение,

У меня есть две руки,

У меня есть три рубля

И жилплощадь у реки

Недалёко от Кремля.

В общем, будь уверена

Жизнь пойдёт красивая.

Два трёхсотых «мерина»

И кобыла сивая,

Дом хрустальный на луне

Несказанной красоты,

А поехали ко мне

Поиграем в шахматы.

Отвечала девушка,

Отвечала басом мне:

– Не нужна мне денежка,

Дом не нужен на луне,

Раз уж ты такой крутой

Не боишься шнобеля

Я поеду за тобой,

Хоть на край Чернобыля.

Но вот есть один вопрос,

Нужно выяснить сейчас.

У меня огромный нос,

Да не только между глаз.

Ты попал на удочку

И теперь хоть в петлю лезь,

У меня под юбочкой

Тоже, знаешь, шнобель есть.

И прямой дорогою

Полетел я пулею,

Новую глубокую

Проложил я колею.

Я бежал и вскрикивал,

Не возьмёте, мол, живым.

Светофор подмигивал

Мне глазком оранжевым.

Километрах в сорока

За дорогой кольцевой

Я опомнился слегка,

Поизмятый, но живой.

И пока ещё светло

Подсчитал потери я,

И решил, что повезло

Мне по всем критериям.

Не догнали мальчика

Вороги проклятые,

Пусть помята маечка,

Пусть штаны помятые,

Пусть застрял надолго здесь

И устал естественно,

Но зато я целый весь,

Непорочно-девственный.

Если вдруг пойдёшь к кому

По какой-то Парковой,

Шелестя гармошкою

И ногами шаркая,

Не бросайся денежкой

И не ссы под тополем

И беги от девушки

Вот с таким вот шнобелем.

Немного странно даже, что здесь почти не балуются лимериками. Как по мне, достаточно забавный и непритязательный жанр)

Одинокая дама из Бремена
Неожиданно стала беременна
И спасаясь от слухов
Переехала в Мухов
Чтоб не выкинуть плод преждевременно

Простодушный старик из Орехово
Не встречался с Эдитою Пьехою
Но однажды у мола
Увидал её голой
Сразу крыша у старца поехала

Эксцентричная дама из Бутово
Постоянно ходила обутая
Ну а ночью тайком
Шла гулять босиком
Вот такая она…непонятная

Неуёмный старик из Царицыно
Проявил половые амбиции
Танцевал на столе
Обнажённый балет
И наутро проснулся в милиции

Сильно выпивший клоун из Мальты
Стал показывать сложное сальто
Прыгал с радостным криком
И теперь горемыку
Третий день отскребают с асфальта

Добродушный старик из Колумбии
Любовался цветочными клумбами
Но ему впопыхах
Наступили на пах
Разозлив старика из Колумбии

Эстетичный гурман из Вудстока
Был поклонником пищи востока
И придя в некий день
К ресторану «Пномпень»
Захлебнулся слюной от восторга

Как-то раз у гражданки из Триполи
Неожиданно челюсти выпали
И на выручку к ней
Из далекой Гвинеи
Доктора-стоматологи прибыли

Стоматолог из солнечной Кубы
Пациенту вытаскивал зубы
Молотком и ножовкой
Он орудовал ловко
Стоматолог из солнечной Кубы

Работящий старик из Монголии
Разводил полевые магнолии
И всегда вечерком
Поливал их чайком
А монгольской сивухой тем более

    Не писал стихов и не пишу, —
  Ими я, как воздухом, дышу.
  Им я, как себе, принадлежу.
  Под подушкой утром нахожу.
  Не писал стихов и не пишу, —
  Просто я себя перевожу...
  (Николай Доризо)

Не писал стихов - и не пиши!
Лучше погуляй и подыши.
За перо поспешно не берись,
От стола подальше уберись…
(Александр Иванов)

Погулял неспешно, подышал,

Суп сварил, кроссворды порешал,

Поплевал в окно и из окна,

Чайник чая высосал до дна,

Истолок бумагу в порошок,

Стол и стулья не жалея сжёг,

Грифель обломал карандашу –

Всё равно безудержно пишу.

Кровью, пОтом, кислым молоком,

Ухом, носом, глазом, языком,

Без чернил и без карандаша:

Просто не могу я не пиша…

Не ругайте вы мою стезю,

Все ведь пишут… вот и я писЮ.

…– Спартак! Спартак!

«Никакой фантазии», – грустно думал Спартак. – «Ни малейшей. А ведь культурная нация. Образованная. Мда».

Гладиаторы неспешно выходили на арену. Оказавшись в центре, они единым отработанным движением выбросили вверх мечи. Дерзкий Скодзос присовокупил ещё и оттопыренный средний палец руки, распластанный по рукояти меча, но толпа этого не заметила. Она жаждала крови и только крови.

– Крикс!!! Сабион!!! Лисимах!!! – зрители продолжали выкрикивать имена своих кумиров, сопровождая их кровожадными репликами: – Убей его, Крикс! Разорви! Эй, фракиец, выпусти им всем кишки! Смерть «синим»! - и снова многоголосое: - Спартак! Спартак!

– Никакой фантазии, – озвучил мысли товарища Крикс. – Одно и то же орут. Вот придурки!

– Куриные мозги! – вступил в беседу гладиатор по кличке Меченый, полученной из-за зловещего вида шрама, тянущегося через всё лицо. – Уже второй месяц как Лисимаху башку снесли, а они всё орут!

– Эх, жалко Лисимаха, – вздохнул Скодзос. – Боец был. Как он меня тогда...!

– Да уж! – подтвердил Спартак. – Умел мечом махать! Да и пожрать был не дурак. Четыре миски чечевицы зараз – не шутки!

– Бэ, чечевица, – Скодзос, а с ним и ещё несколько гладиаторов мастерски изобразили непреодолимую тошноту. – Вот же гадость! Хорошо, что игры начались!

– Верно!...Точно!... – понеслось со всех сторон. – На играх скупиться не станут!

– Кстати о птичках, – из задних рядов протиснулся Требий, самый юный гладиатор. Меч в его руках заметно подрагивал и он пытался уверить всех (и себя в том числе) что это только лишь от волнения. – А насколько они не поскупятся?

Спартак усмехнулся:

– Известно насколько, - сказал он. – Мясо, вино, хлеб. Сколько влезет. Ну и бабы, конечно!

«Вот только тебя, малыш, это не касается», – добавил он про себя, видя, как бледное лицо юноши расцветает от удовольствия.

К Требию в школе относились по-отечески. Весёлого и наивного парня любили, расстраивать его не хотелось. Однако Спартак был уверен, что Плутон уже занёс над ним свой трезубец. Дрожь, волнение, страх – это всё до первого выхода на арену, до первого отпечатка сандалии на песке Колизея. Если же не сумел совладать с собой и после – значит не жилец. Впрочем, остальные….

– Да уж, эту неделю крохоборствовать не станут! – развил тему Скодзос. – Зато потом опять – вода и чечевица.

– Как же всё надоело! – с горечью сказал Крикс. – Гадство!

Он быстро огляделся по сторонам и вдруг понизил голос чуть ли не до шёпота:

– Что скажешь, фракиец? Может, уже пора? Может, уже пришло время? Ну, говори же!

Спартак посмотрел на Крикса. Тот подчёркнуто смотрел в сторону, поигрывая мечом. Стоящий рядом Скодзос навострил уши.

– Пришло время, – медленно повторил Спартак. – Да…

Он обежал взглядом беснующиеся трибуны, затем поднял глаза к небу. Ослепительно-синее, без единой тучки, оно равнодушно смотрело на горстку двуногих. На многих из них – в последний раз…

– Пришло время остаться в живых, – тихо сказал Спартак. – Или умереть.

Оскалившись, Крикс хлопнул Спартака по плечу и отошёл. За ним ушёл Скодзос.

Немелодично завизжали трубы, гладиаторы стали разбираться по группам. Спартак, возглавляющий «красных», занял своё место позади основной группы, по бокам от него привычно расположились братья-германцы. Потенциальный смертник Требий попал в ряды «чёрных». Спартаку было всё равно, исход, по его мнению, в любом случае был один.

Трубы смолкли, над Колизеем повисла тишина.

«Солдат любит сражаться и убивать, – отстранённо думал Спартак, глядя как напротив, из-за спин своих бойцов ему ухмыляется старина Крикс, предводитель «чёрных». – Так говорят. Какая же чушь… Если бы кто знал, как солдат любит вот такие моменты затишья. Когда ни звука, ни вздоха… ни крови…»

Время для него будто приостановилось. Движения стали медленными, звуки – далёкими, но осязаемыми. Вот распорядитель Игр, застывший, словно статуя самому себе: ни малейшего движения…. Полуобнажённая женщина в первом ряду, уставилась на бойцов сцепив руки, глаза её с трудом, будто нехотя закрываются и открываются снова…. Меч Крикса, которым он любит поигрывать перед боем; сейчас клинок не перелетает, а переползает из руки в руку…. А вот цезарь, великий император… это его рука, унизанная золотыми кольцами… она парит вверх, а потом медленно опускается… опускается… опускается…

Цезарь взмахнул рукой и под оглушающий аккомпанемент толпы на арене зазвенели мечи, затрещали копья, пролилась первая кровь. Неудачником, как Спартак и предполагал, стал Требий. Меч шедшего в авангарде «красных» Одоакра сразу же достал юнца, не сумевшего ни подавить страх, ни даже поднять рук в свою защиту. Обезглавленное тело рухнуло под ноги сражающимся, зрители выразили одобрение плотоядным стоном.

– Первый пошёл!!! – взревел один из братьев и тут же сравнял счёт, отчекрыжив Теулопику его кудрявую башку, на завивку которой иллириец всегда тратил уйму времени, в ущерб тренировкам. Наставник постоянно ворчал, что желающий выглядеть как баба должен отправляться на кухню к рабыням; гладиаторы, имеющие право выхода в город, обещали прикупить моднику пудры и румян и с шутливой серьёзностью обсуждали фасоны женских платьев. Но несмотря ни на что бойцом Теулопик был умелым, да и везло ему как никому другому из «потерявших жизнь». До сегодняшнего дня…

На арене забушевал железный вихрь, заглушающий порой даже рёв трибун. Скрежет стали, нашедшей, наконец, достойное применение своим возможностям; хрип, стоны, вскрики; какофония прочих невообразимых, не имеющих названия звуков, и кровь…. Красная пьянящая кровь, ради которой в Колизее собрались без исключения все: начиная великим цезарем и кончая последним из рабов…. Зрители взирали на гибельное ристалище с восторгом и любовью, как нечасто смотрят даже на сына первенца. А гладиаторы бросались в бой с такой ненавистью на лицах, что человек непосвящённый уверенно определил бы заклятых врагов в самозабвенно отдающихся своей обычной работе профессионалах и нипочём не поверил бы, буде его кто-либо взялся переубеждать…

Спартак привычно взмахивал мечом, краем глаза подмечая мельчайшие детали боя. Там Скодзос метелит Сабиона, тут обмениваются ударами Дзурес и Эростен, зарвавшийся Одоакр отбивается сразу от двоих, а сзади на него кровожадно поглядывает Меченый; «чёрные» могут себе это позволить, сегодня их больше…всё, нет больше Одоакра…правда и Меченый не долго торжествовал, чей то гладиус – Спартак даже не успел понять чей – прочертил ему ещё один шрам, перпендикулярно первому…один из германцев упал и второй – чёрт, как же его зовут?! – яростно рыча встал над неподвижным телом брата, чтобы через минуту рухнуть на него сверху…. Вот Перисад, Эномай, Ганник…. А вот и Крикс….

– Кто тут у нас? А, Висбальд! Очень кстати! Все назад! – юркий Крикс закружил вокруг звероподобного нумидийца, запорхал бабочкой, отвлекая внимание ложными выпадами и манёврами; остальные расступились, уважая святость одиночной схватки.

– Я там задолжал тебе, а? – продолжал развлекаться галл, ведя свою любимую и очень опасную игру. – Пару сестерциев, верно?

– Должен! – громыхнул в ответ Висбальд. Голос нумидийца разил ничуть не слабее его пудового кулака, сжимающего неподъёмный молот.

– Извини, дружище, – весело крикнул Крикс, - но отдавать мне нечем. И не предвидится. Так что придётся тебя убить.

– Аа-ааааа!! – заорал кто-то прямо в ухо Спартаку; смертоносный меч рассёк воздух. Выручил опыт: тело отреагировало машинально, само собой уходя в привычный, тысячи раз отработанный на тренировках изгиб, меч описал обыденный полукруг; ещё через мгновение чьи-то руки, вроде бы афинянина Перисада (именно так всегда представлялся Перисад: не грек, не эллин – афинянин!), одна за другой летели в разные стоны, обозначая траекторию своего пути пышными кровяными хвостами. Обернувшись, Спартак увидел, как могучее тело Висбальда, располосованное страшными ударами, падает, сотрясая землю, а Крикс, с ног до головы залитый чужой, по большей части, кровью – и оттого похожий на освежёванный труп – но избавившийся от тягостного долга, выделывает вокруг какие-то немыслимые фигуры; скачет и кривляется, изображая виденную как-то на рынке мартышку, а гладиаторы каркающим смехом приветствуют эту очень весёлую, по их мнению, шутку…

«Для них это просто забава», – продолжая работать мечом, думал Спартак. – «Просто бесконечный спектакль. Они, быть может, даже не понимают, что умирающие в нём актёры больше никогда не поднимутся, никогда не сыграют. А понимаю ли я сам? Не знаю…. Раньше понимал, а теперь…. Не знаю…»

Битва продолжалась, медленно, но неуклонно увеличивая список мертвецов. Вокруг стало просторнее, насколько вообще могло стать просторнее на необъятной арене Колизея. Руки начинали уставать, ноги раз за разом проскальзывали в мокром песке. Говорили всё реже, дышали чаще.

– Днище что-то давит, – пожаловался между выпадами Скодзос. – Не успел посрать перед боем.

– Теперь уже и не успеешь! – вынырнувший откуда-то Спартак ловко и страшно вспорол Скодзосу живот и германец, не сумевший опорожниться естественным путём, теперь сделал несколько нетвёрдых шагов, тщетно пытаясь затолкать обратно свисающий шлейф кишок, а затем вывалил на жёлто-красный песок изрядную порцию полупереваренной пищи и упал сверху, увенчав архитектуру собственным телом. По сторонам начал распространяться неприятный запах и оставшиеся гладиаторы постарались перенести эпицентр боя в другой конец арены.

Спартак по-прежнему ничего не слышал, навалившаяся в самом начале боя тишина не отпускала, и фракиец был этому рад. Слушать сейчас трибуны было выше любых сил.

Кончик его меча независимо от рассудка коснулся горла Дзуреса, ушёл в сторону, дёрнулся, стряхивая с себя тугие красные капли, и внезапно Спартак остался один на бескрайнем просторе. Ни спереди, ни с боков не было никого: ни «красных», ни «чёрных», хотя и красного и чёрного цветов хватало…

«Так быстро, – подумал Спартак. – Неужели всё? Или нет?…»

Он повернулся и увидел Крикса…

__________________________________________________________________________

С одного взгляда было ясно, что бой действительно закончен. В лучшей своей форме Крикс, конечно, мог доставить – и не раз доставлял – фракийцу массу хлопот. Но только не с глубокой раной в бедре, пропоротым боком и, похоже, двумя сломанными пальцами правой руки…

– В бок прилетело, – Крикс был бледен, но по-прежнему жизнерадостно улыбался. – А Скодзоса зря зарубил. Он мог пригодиться.

Спартак молчал. Он знал, что скажет Крикс. В групповых схватках добивать проигравших было не обязательно, и раненый галл рассчитывал именно на это.

– Надо заканчивать, – продолжал Крикс. – Ты меня щитом стукни, а я притворюсь оглушённым. Как в прошлый раз. Ага?

– Да, - сказал Спартак. – Как в прошлый раз….

Меч его описал замысловатую дугу, послав на трибуны отблески заходящего солнца.

– Прости, Крикс, – прошептал Спартак, – но прошлого раза не будет…

Он выдернул гладиус из ещё тёплого, но уже мёртвого тела старого друга и Крикс, так и не успевший понять, в чём дело, всё с той же глупой улыбкой повалился на песок. Спартак, опустив руки, смотрел на его судороги и чувствовал себя смертельно усталым.

«Да, Крикс», – думал он, – «прошлого раза не будет. Прошлое должно оставаться в прошлом. А в настоящем ему места нет…»

Внезапно кончилась тишина, на голову Спартака обрушилась лавина звуков; зрители были в восторге от развязки боя и свой восторг, словно ведро помоев, выплеснули на голову единственного уцелевшего в кровавой бойне…. Спартак даже вздрогнул от столь внезапно и не вовремя вернувшегося слуха; оглядывая трибуны он не видел ни одного человеческого лица, только оскаленные звериные морды, безумные и возбуждённые видом крови, словно быки на случке. Приветствовать их не было не сил ни желания. Сгорбившись, фракиец шёл к выходу, осыпаемый монетами и цветами, проклятиями и восхвалениями и чувствовал себя смертельно усталым….

___________________________________________________________________________

Поздно вечером, скрывшись, наконец, от незатейливого гладиаторского веселья с вином, руганью и шлюхами, бывший центурион Гай, ныне известный как непобедимый Спартак, сидел в самом дальнем углу тренировочной площадки школы Батиата. В том самом месте, где год назад он закопал тело настоящего Спартака, фракийского смутьяна и бунтаря, на которого Гаю по прихоти Юпитера выпало быть похожим словно две капли воды.

«Восстание», – с грустным злорадством думал Гай. – «Хрена вам лысого, а не восстание. Плавали, знаем. Опять кровь, опять беспорядки…. А не попусти Юпитер, победят?! Уравнение прав, демократия… Оно нам надо?... Но почему же всё-таки, о, боги, почему?!»…

Разжалованный из легионеров, обиженный на весь мир Гай, втихую подрабатывающий на ушлого ланисту Батиата, не раздумывал ни секунды, узнав, что среди его гладиаторов зреет заговор. Спартак был тогда на гребне славы и кое-кто подмечал удивительное сходство самого знаменитого раба и бывшего легионера, которого от такого сравнения просто коробило. Гай постарался насколько возможно отрезать себя от мира, не зная ещё, насколько этот шаг пригодится в дальнейшем….Разоблачить его мог разве что Батиат. Но как раз он был в курсе подмены, к тому же всё это было в его интересах…

Однако две вещи Гай всё-таки не учёл. Как лидер он был на две головы выше неуправляемого полудикого фракийца, и его план разобщить заговорщиков привёл к тому, что гладиаторы сплотились уже вокруг самого Гая. Жестокие, необразованные варвары, которых Гай, будучи солдатом и за людей-то не считал, оказались в своей первобытной чистоте способными на столь высокие чувства, которые (как на опыте убедился Гай) не всякому цивилизованному человеку были доступны. Дружба, честь, совесть, верность…Гладиаторы жадно впитывали слова Гая, которому на первых порах приходилось поддерживать статус главного заговорщика, и как он ни старался, но очень скоро братство, объединённое, к тому же, единой целью, стало сильно и монолитно, как никогда. Это было второй ошибкой. Гладиаторское братство. И Крикс….

«Прости, Крикс», – мысленно повторил Гай. – «Я бы всё изменил, если бы мог. Я с радостью прирезал бы сотню-другую ублюдков вместо тебя. Я даже сам отдал бы жизнь, если бы это могло хоть что-то изменить…. О, боги, если бы это могло хоть что-то изменить!...»

Спартака Гай убил без колебаний и угрызениями совести не мучался. Это было правое дело, ради которого он и поставил крест на своей прошлой жизни. Но, как ни старался, он не мог вызвать в себе ненависть ни к Криксу, ни к остальным гладиаторам, оставшимся лежать на арене. За короткое время Гай сумел хорошо узнать их и даже понять. Он сражался с ними бок о бок и против них. Он делил с ними кров, хлеб и женщин. Они стали его друзьями, они стали его братьями…. Почти…

«Что ж, – думал Гай, – видно судьба. Эта кровь мне воздастся сторицей и вовек не оправдаться перед Плутоном, но пусть.… Пусть…. Зато будет процветать Великий Рим! Зато римские когорты заполонят всё вокруг!! И великий цезарь распрострёт свою сияющую десницу над миром и всякий скажет: здравствуй во веки веков император и другого счастья не надо!!! И пусть я этого не увижу… пусть… зато Рим будет жить вечно!!!!»

Он вскочил, вскинул вверх правую руку со сжатым кулаком, обманывая сам себя, пытаясь патриотическим восторгом заглушить свои чувства. Но перед глазами по-прежнему стояла прощальная жизнерадостная улыбка Крикса, который до последнего верил своему лучшему другу и которого эта вера привела к смерти…. Как и многих других….

«Да, – подумал Гай. – Пришла пора… умереть. Пусть живут другие».

Он вынул из тайника заранее припрятанный гладиус, на котором ещё осталась кровь Крикса, взвесил его в руке, попробовал ногтем остроту лезвия и, не колеблясь более, воткнул его в землю…. Остриём вверх….

А до рождения Аттилы Кровавого оставалось два месяца…