SerHium

Во время редких, но душевных семейных праздников папа доставал из чехла гитару и начинал перебирать струны, наигрывая что-то простое и уютное. Мама сначала смущённо улыбалась, а затем, набравшись смелости, принималась подпевать. Получалось у неё не всегда чисто: она часто фальшивила, но пела от души и всегда доводила песню до конца. Папа смотрел на неё с нежностью, хвалил и торжественно провозглашал: «Браво, моя примадонна! Ты у меня самая лучшая!» А Петя, сидя рядом, радостно хлопал в ладоши, полностью разделяя восхищение отца.

Вдохновлённый этой атмосферой, Петя и сам иногда пытался извлечь звуки из отцовского инструмента. Папа терпеливо показывал ему несложные аккорды, затем брал сына за руку, любовно разглядывал его ладонь и говорил: «Посмотри, какие чудесные руки у моего сына. Длинные, изящные пальцы... Когда ты вырастешь, обязательно станешь музыкантом. Знаменитым пианистом или виртуозным гитаристом».

Время шло, Петя рос. Однако поступить в музыкальную школу ему так и не удалось: природа оказалась жестока в своей иронии. К его изящным, «музыкальным» пальцам, которые так восхищали отца, совершенно не прилагался слух. А без него, как вскоре выяснилось, невозможно было играть ни на чём — даже на простых деревянных ложках, не говоря уже о фортепиано. Мечты отца остались мечтами.

Петя учился хорошо, спокойно, с хорошими оценками окончил шестой класс, когда привычный мир рухнул в одночасье. Случилась непоправимая беда: мама и папа погибли в автомобильной аварии. Скользкая дорога, ослепляющий свет фар встречного транспорта и тяжело гружёный «КамАЗ», вылетевший на их полосу, — всё решилось за секунды.

Родителей хоронили в закрытых гробах.

Для Пети мир мгновенно раскололся на осколки. Тёплые, яркие краски детства сменились безжизненной серостью и ледяным холодом. Он стал сиротой.

Что-то из тех кошмарных дней он помнил смутно. Сами похороны слились в памяти в сплошное, давящее марево. Сознание цеплялось лишь за мутные обрывки реальности: суетливую, полную искреннего сострадания помощь соседей; лица незнакомых людей, смотревших на него с жалостью; фотографию мамы и папы в простой деревянной рамке на краю стола, накрытого для поминок. И ещё — огромный, горький ком боли, застрявший в горле и не дающий сделать полный вдох.

***

Двоюродная сестра отца, тётя Вера, появилась на пороге квартиры всего через два дня после похорон. Невысокая, плотная женщина с тускло-рыжими, туго стянутыми в пучок волосами и лицом, черты которого показались Пете неприятно жёсткими, почти враждебными. С первых секунд она внушила мальчику невольный страх. Пугала не только её внешность, но и бесцеремонность, с которой она вторглась в его жизнь.

Не поздоровавшись и не спросив разрешения, Вера уверенно переступила порог, ведя себя так, будто была здесь полновластной хозяйкой, а растерянный подросток — лишь временной бытовой проблемой, которую нужно срочно решить. Она прошла по комнатам, цепким, оценивающим взглядом изучая обстановку и что-то тихо бормоча себе под нос. Затем, с тяжёлым вздохом, опустилась в любимое папино кресло. Этот жест отозвался в душе Пети острой болью, словно кто-то присвоил себе часть памяти об отце. Властным движением руки она подозвала мальчика к себе.

— Меня зовут Вера Васильевна. И, так уж вышло, я твоя единственная живая родственница, парень, — произнесла она снисходительным тоном, который ещё больше настроил Петю против неё.

— Я вас не знаю, — твёрдо, хотя голос предательски дрогнул, ответил он, инстинктивно делая шаг назад.

— Так же, как и я тебя, — усмехнулась родственница, и в её улыбке не было ни капли тепла. — Но суть не в знакомстве. Суть в том, что ты несовершеннолетний. А это значит, что по закону ты попадаешь под опеку государства. То бишь отправляешься в детский дом. Будешь тянуть там сиротскую лямку до самого совершеннолетия. Скажи, из органов опеки тебя уже навещали? Кто-нибудь интересовался твоим свидетельством о рождении?

— Была какая-то женщина, — неуверенно вспомнил Петя, и холодок страха пробежал по спине при одном упоминании детдома. — Но она только с соседкой на кухне разговаривала. Все документы у неё, у тёти Наташи. Она забрала их, когда занималась организацией похорон. Сказала, что так надо.

— Ясно-понятно, — недобро хмыкнула женщина. Откинувшись на спинку кресла, она сцепила пальцы в замок и продолжила, размеренно расставляя акценты:

— Так вот, парень. Если ты не хочешь попасть в то убогое и, поверь мне, весьма неприятное заведение, которое в старину называли куда точнее — сиротский приют, — тебе придётся пойти под моё крыло. Я, как единственный близкий тебе по крови человек, так и быть, готова оформить над тобой опеку. Ну и воспитать, как смогу. В силу своих, разумеется, знаний и возможностей.

Петя молчал, ошеломлённый внезапностью предложения. Смысл сказанного медленно, но верно доходил до него, оставляя после себя крайне неприятное чувство тревоги и безысходности.

— Ты, конечно, можешь отказаться, — продолжила она, и её глаза сузились в недобром прищуре, изучая лицо подростка в поисках слабости. — Можешь выбрать опеку государства. А можешь принять единственно верное решение: пустить меня в свою жизнь... и в эту квартиру.

Петя сделал свой выбор, холодея от одной лишь мысли о детском доме. Выбор, о котором он впоследствии горько пожалел.

Вера Васильевна, как оказалось, жила неподалёку, в небольшом посёлке городского типа. Она быстро собрала свои вещи и, не теряя времени, переехала в квартиру Кузнецовых, ведя себя так, словно возвращалась в собственные владения.

Свой поступок работнице соцзащиты она объяснила исключительной заботой о несчастном ребёнке. Мол, сейчас, в такое трудное время, Пете категорически нельзя менять место жительства, школу и привычное окружение, а это неминуемо случилось бы, забери она его к себе. Она добавила, что всё тщательно обдумала и, жертвуя собственным комфортом, срываясь с насиженного места, помогает племяннику встать на ноги и справиться с тяжким бременем утраты.

Чиновница безоговорочно поверила ей и даже похвалила за чуткость и самоотверженность. Затем она повернулась к Пете и мягко, но настойчиво спросила, согласен ли он, чтобы тётушка жила с ним и оформила опеку. Петя, робея под её сочувственным, но давящим взглядом, осторожно кивнул и едва слышно произнёс:

— Да.

Маска благодушия слетела с Веры уже на следующий день. За невымытую вовремя посуду она отвесила Пете звонкий, болезненный подзатыльник и ледяным тоном предупредила: отныне за любой, даже самый мелкий проступок, спрос будет строгим.

— Считай, что сопливое детство у тебя кончилось. Впредь будешь отвечать за свои косяки по-взрослому.

А спустя пару дней, пока Петя был в школе на трудовой отработке, Вера собрала почти все вещи родителей и куда-то их вынесла. Вернувшись домой, мальчик с ужасом обнаружил пустые шкафы и голые полки в прихожей. Исчезла и старая гитара — та самая, на которой папа, пусть и неумело, но с такой душой играл, пока мама улыбалась и подпевала.

Петя сорвался. Нахлынувшее отчаяние придало ему смелости: он накричал на женщину, требуя немедленно вернуть вещи на место. Дрожа от гнева и обиды, он пригрозил, что пожалуется той самой чиновнице из соцзащиты, и та обязательно примет самые суровые меры.

— Выселит меня из квартиры, а тебя отправит в детдом? — с зловещей ухмылкой, искривившей её тонкие губы, поинтересовалась Вера.

Не давая ему опомниться, она ударила племянника так сильно, что мальчик покачнулся и едва не упал. Удар пришёлся по затылку, оглушив его и вызвав звон в ушах.

В этот миг внутри Пети что-то необратимо сломалось. Порвалась последняя тонкая нить, связывавшая его с прежним, добрым и безопасным миром. Реальность изменилась мгновенно и бесповоротно.

Он не закричал, не сжался в испуге и не заплакал, морщась от боли. Его тело словно окаменело. Мальчик лишь зло сжал кулаки и так крепко стиснул челюсти, что заскрипели зубы. Не отводя взгляда, он посмотрел прямо в её холодные, бесстрастные глаза и мысленно, с леденящей душу ясностью, произнёс клятву:

«Я тебя убью, тварь».

Вера не просто заметила эту перемену — она её почувствовала. Хищник всегда чует сопротивление жертвы. Казалось, она прекрасно поняла, какая тёмная, недетская мысль пронзила сознание мальчика. Но вместо страха её губы растянулись в ещё более широкой, самодовольной ухмылке. Всем своим расслабленным, наглым видом она демонстрировала Пете его полную беспомощность перед её властью.

Подготовка к мести заняла почти две недели. Первые семь дней Петя посвятил обдумыванию плана и поиску способа навсегда избавиться от ненавистной женщины. В его голове роились настолько тяжёлые и мрачные мысли, что будь он тем прежним, добрым мальчишкой, он бы искренне ужаснулся. Но прежнего Пети Кузнецова больше не существовало.

Мысль об убийстве — быстром или мучительном — больше не вызывала у него внутреннего отторжения. И дело было уже не в оскорблениях и даже не в унизительных подзатыльниках. Нет. Истинная, невыносимая боль рождалась из другого: тётка не остановилась на достигнутом. Она методично, с пугающим усердием стирала из квартиры любое напоминание о маме и папе. Сначала исчезли их личные вещи, затем настала очередь обстановки: любимое мамино панно отправилось на помойку, а папин письменный стол задвинули в самый дальний угол и завалили хламом, который привезла с собой Вера. Наблюдать за этим медленным, жестоким уничтожением своего прошлого было физически невыносимо.

Петя был не по годам сообразительным, поэтому тщательно скрывал свои намерения. Он чистил историю браузера, использовал режим инкогнито и старался не оставлять цифровых следов, ночами изучая в интернете мрачные темы: «нераскрытые преступления», «история громких убийств», «как инсценировать несчастный случай».

Однако чем глубже он погружался в информацию, тем яснее становилась горькая правда: безопасных для исполнителя способов не существовало. Достать сложный яд, не оставляющий следов, для школьника было фантастикой. Нанять профессионала — и подавно.

Тупик? Нет, Петя нашёл выход.

В памяти всплыл образ маминой аптечки. Сильнодействующие снотворные, которые она когда-то принимала от бессонницы. Петя чётко помнил: почти полный блистер должен был остаться в дальнем ящике её старого письменного стола. План вырисовывался пугающе просто: подмешать растолчённые в порошок таблетки в еду или питьё ненавистной тётки, дождаться, пока она погрузится в глубокий, непробудный сон, а затем…

Детали финала он пока не продумал до конца, но мысли всё чаще возвращались к отцовскому походному ножу. Петя успел стащить его и надёжно спрятать в своём тайнике, как только понял, что Вера рано или поздно доберётся и до антресолей. Это был внушительный инструмент: увесистый, с удобной, отполированной временем деревянной рукоятью и широким, безжалостно острым лезвием. Нож, служивший папе в туристических походах, теперь в сознании мальчика превращался в грозное орудие возмездия.

***

— Принеси-ка мне пиво из холодильника. И стакан, и чипсы не забудь, — лениво бросила Вера, не отрывая взгляда от экрана и щёлкая пультом.

Наконец-то! С каким лихорадочным, затаённым нетерпением Петя ждал именно этого момента. Нечасто, в основном субботними вечерами, тётка позволяла себе эту маленькую слабость: развалиться перед телевизором и выпить литр тёмного разливного пива под солёные орешки или острые чипсы. «Услада нервам и коварный удар по поджелудочной», — любила приговаривать она с кривой усмешкой, просыпаясь на следующее утро с больной головой и мерзким настроением. Петя старался как можно быстрее сбежать из дома, чтобы её похмельная раздражительность не обрушилась на него. Теперь же он был готов услужить ей с холодной, пугающей радостью.

Пиво она купила накануне и, как всегда, поставила в холодильник. Выждав момент, когда остался дома один, Петя начал действовать. Он растёр три таблетки сильнодействующего снотворного в мельчайшую пыль, смешал порошок с небольшим количеством спиртовой настойки боярышника из домашней аптечки и набрал получившуюся мутную взвесь в инсулиновый шприц с тончайшей иглой.

Аккуратно, стараясь сдержать невольную дрожь в руках, он проткнул толстое дно пластиковой бутылки и медленно ввёл содержимое. Тонкое отверстие в пластике он тут же заплавил раскалённым на газовой конфорке шилом, а для абсолютной надёжности капнул туда крошечную каплю суперклея. Подождав минут десять, он осторожно взболтал бутылку, перевернул её и проверил на герметичность. Не протекло ни единой капли. Удовлетворённо отметив про себя, что всё получилось безупречно, он тщательно спрятал все улики.

И вот сейчас, изо всех сил стараясь сохранить на лице маску ледяного безучастия, Петя поставил на журнальный столик бутылку с пивом и глубокую тарелку с чипсами. Затем, не спеша, сходил на кухню и принёс высокий стакан.

По телевизору шёл какой-то мрачный криминальный сериал. На экране неприятный, небритый уголовник издевательски советовал «фраеру залётному» незамедлительно топать в лес и собственноручно рыть себе могилу. Зловещая ирония ситуации заставила Петю внутренне содрогнуться.

— Ты чего такой хмурый сегодня, племяш? — вдруг спросила Вера, на мгновение оторвавшись от экрана. Её цепкий взгляд впился в лицо подростка. Она сидела на диване в растянутом, засаленном спортивном костюме, развалившись в нарочито грубой мужской позе: широко расставив ноги и уперев локти в колени. — Пакость какую задумал или всё никак не можешь смириться с тем, что беззаботное детство кончилось?

— Нормально всё, — буркнул Петя, стараясь говорить как можно ровнее, и отвернулся, боясь, что малейшая искра в глазах выдаст его с головой.

— Расслабься, пацан, — она хохотнула низко и хрипло. — Может, пивка со мной тяпнешь? Лучше уж так, под присмотром взрослых, чем неизвестно с кем в тёмной подворотне.

Но тут же её тон стал жёстким и приказным:

— А теперь топай к себе в комнату и не мозоль мне глаза. Я отдыхать буду.

Раздался тихий щелчок откручиваемой крышки. Глухо зашипело наливаемое в стакан тёмное пиво, поднимаясь белой пеной. И ровно в этот момент из динамика телевизора громко, как приговор, хлопнул пистолетный выстрел. Петя, чувствуя, как по спине ползёт ледяная капля пота, не оборачиваясь, поспешил скрыться в своей комнате, оставляя за спиной внезапную тишину, которая казалась ему оглушительнее любого взрыва.

Время тянулось вязко, словно густой сироп. Каждая минута растягивалась в бесконечность. Петя метался по комнате, пытаясь заглушить гул в голове, но нервная дрожь лишь нарастала, поднимаясь от коленей к самому горлу. Спустя полчаса его начало колотить так неистово, что пришлось стиснуть зубы до скрипа, чтобы унять судорогу в челюстях. В голове билась одна и та же навязчивая мысль: «Всё будет нормально, просто дыши, всё будет нормально». Он повторял её снова и снова, лишь бы не сорваться и не закричать в пустоту.

Он рухнул в кресло перед компьютером, запустил первую попавшуюся «стрелялку» и бешено, до боли в пальцах, застучал по клавишам. Виртуальные перестрелки, взрывы и резкие звуки должны были вытеснить реальность, заглушить страх, но это не сработало. Экран мелькал красками, а внутри всё равно было пусто и холодно.

Бросив мышку, Петя свернул игру и начал бессмысленно листать папки, открывая и закрывая их в надежде, что механическое действие успокоит разум. И вдруг, словно повинуясь невидимой силе, он открыл старый архив с семейными фотографиями.

Взгляд сам собой прилип к одному конкретному снимку. Мама, папа и он, стоящий между ними. Родители смотрели в объектив с мягкими, бесконечно добрыми, хоть и немного усталыми улыбками. А он, семилетний мальчишка, хмурил светлые брови, строя недовольную, капризную гримасу.

Ему было семь, и снимок был сделан буквально через пару дней после первого школьного звонка. Петя вдруг отчётливо, до мельчайших деталей, вспомнил тот день: солнечный сентябрь, запах свежей краски в школьном коридоре и новый, жёсткий рюкзак, который немилосердно натирал плечи. Но память предательски стёрла саму причину его детского недовольства. Какая-то ничтожная, забытая мелочь, казавшаяся тогда трагедией вселенского масштаба.

Он всмотрелся в экран, и сердце болезненно сжалось. Живые, любящие глаза родителей. Их светлые, всё прощающие улыбки. И его собственная кислая, эгоистичная физиономия на этом фоне!

«Какой же я был слепой, неблагодарный дурак», — пронзила его горькая мысль. Он злился из-за ерунды, пока рядом были они. А теперь их нет, и какая-то чужая, злобная тварь стирает память о них! А он, вместо того чтобы действовать, трясётся от страха, как последнее ничтожество.

И в этот миг внутри Пети что-то щёлкнуло. Нервная, предательская дрожь отступила, испарилась без остатка, словно её выжгло огнём. На смену панике и липкому страху пришло нечто иное — абсолютное, звенящее, холодное спокойствие. Он знал, что должен сделать. И он это сделает. Ради них.

Прошло не менее получаса, прежде чем Петя решился выглянуть из своей комнаты. За это время сериал прервался на рекламу, и громкие, навязчивые ролики сменяли друг друга несколько раз. Вера всегда нервно реагировала на рекламные блоки: тут же хватала пульт, чтобы переключить канал. Но сейчас в гостиной звучала никем не приглушённая реклама банков с обещаниями самых выгодных условий.

«Наверное, уснула», — подумал Петя, медленно поднимаясь из-за стола.

Он на цыпочках подошёл к двери и замер. Осторожно выглянул. Женщина неподвижно застыла в неестественно расслабленной позе, тяжело откинув голову на спинку дивана. Её подбородок был задран, рот слегка приоткрыт, а веки плотно сомкнуты. Дыхание было глубоким, ровным, но чересчур тяжёлым. На журнальном столике по‑прежнему стояла почти нетронутая тарелка с чипсами, а в стакане оставалось недопитое пиво.

Стараясь не думать о том, что ему предстоит, Петя начал действовать. Неспешно, механически, словно запрограммированный робот. Первым делом он выключил телевизор, погрузив квартиру в абсолютную тишину. Затем собрал всю посуду и отнёс на кухню. Тщательно вымыл стакан, насухо вытер полотенцем и убрал в дальний угол шкафа. Пластиковую бутылку из-под пива, в которой могли остаться следы его «добавки», он аккуратно завернул в непрозрачный пакет. Рискуя быть замеченным, он быстро выскочил на лестничную клетку и выбросил пакет в мусоропровод, а затем вернулся, стараясь не шуметь. Вернувшись в гостиную, он влажной тряпкой стёр с журнального столика мокрые круги от стакана, а сам стол отодвинул подальше от дивана, чтобы ничто не напоминало о недавнем «застолье».

Когда убирать было уже нечего, он вернулся в свою комнату и достал из тайника нож. Медленно, с глухим щелчком, снял с лезвия жёсткий кожаный чехол. Крепко сжав деревянную рукоятку, он подошёл к дивану и поднял на спящую женщину тяжёлый, мутный от внутреннего надлома взгляд.

Вера спала действительно крепко, погружённая в химический сон. Об этом говорила её обмякшая поза, хриплое, с лёгким присвистом дыхание и тонкая, блестящая нитка слюны, медленно стекающая из уголка безвольно приоткрытых губ. Она выглядела не как грозный враг, а как жалкая, стареющая женщина.

Петя занёс руку с ножом, но вдруг замер. Холодная сталь в его пальцах показалась немыслимо, неподъёмно тяжёлой. Он смотрел на её морщинистое, ставшее каким-то беззащитным лицо, и внутри него что-то дрогнуло и с шумом надломилось.

Его накрыло отчётливое, с тошнотворной ясностью понимание: он не сможет.

У него просто не получится. И дело было вовсе не в нехватке физических сил или предательской дрожи в руках. Нет. Глубинная суть его натуры восставала против этого. Несмотря на всю накопленную боль, он морально не был готов переступить черту и собственноручно лишить человека жизни.

Он не мог заставить себя представить, как его рука наносит удар, как эта чужая, злая женщина начинает хрипеть и дёргаться в конвульсиях, тщетно пытаясь вырваться из цепких лап тяжёлого, искусственного сна. Страх перед наказанием, перед тюрьмой и следователями, которые неизбежно раскроют правду, тоже присутствовал, но он отошёл на второй план. Главным оказалось нечто иное.

Глядя на её лицо, умиротворённое глубоким сном, Петя вдруг с ошеломляющей силой почувствовал... жалость.

Да, она была жестокой, подлой женщиной, которая за считанные недели успела растоптать его душу и разрушить всё светлое, что хранилось в его сердце. Но в эту секунду он осознал простую истину: ценность человеческой жизни, даже такой испорченной, многократно перевешивала его личные обиды. Он был сыном своих родителей, тем самым добрым мальчиком, которого так беззаветно любили мама и папа. И если он сейчас опустит лезвие, он навсегда убьёт в себе того самого Петю. Он никогда не сможет простить себе этого предательства.

— Так и будешь стоять и пялиться на меня, мелкий засранец?

Голос прозвучал хрипло, но пугающе отчётливо. Петя вздрогнул всем телом, словно от удара током, и окаменел, не в силах сделать ни вдоха, ни шага назад.

Ядовитые слова вырвались из её рта одновременно с тем, как приоткрылся её правый глаз. В этом взгляде не было и намёка на сонную затуманенность. Напротив, он был холодным, цепким и абсолютно осознанным.

— Решил прикончить тётушку, но внезапно выяснилось, что кишка тонка? — подобно змее прошипела она.

Резким, неестественно быстрым для сонного человека движением Вера выпрямилась. Прежде чем Петя успел среагировать, её пальцы, словно стальные тиски, сомкнулись на его запястье. Хватка оказалась чудовищно сильной. Она улыбнулась так широко и жутко, что Петя на мгновение увидел в её оскале не человеческие зубы, а клыки кровожадного хищника.

— Давай я тебе помогу?

Она рванула его руку на себя, используя вес собственного тела и инерцию его испуга. Петя ахнул, широко распахнув глаза от ужаса. Он почувствовал, как лезвие, легко преодолевая сопротивление ткани, с глухим звуком вошло в центр её груди.

Он в панике попытался отдёрнуть руку, но её пальцы не разжимались, фиксируя нож внутри раны. Попытался закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался лишь сдавленный, жалкий писк.

— Ты этого хотел, мелкий гадёныш? — прохрипела Вера. Её лицо исказила гримаса дикой боли и торжествующей злобы. Кровь хлынула изо рта, заливая подбородок. — Хотел зарезать свою тётю? Единственного родного человека, который согласился хоть как-то тебе помочь?!

Что-то мерзко хрустнуло под напором стали. По лицу женщины пробежала страшная судорога.

— Гореть тебе в аду, убийца! — выдохнула она с последним усилием.

Внезапно её пальцы разжались. Она обмякла, отпустила руку Пети и, бессмысленно закатив глаза, тяжёлым, безжизненным мешком ничком повалилась на диван.

Комната качнулась и поплыла. Краски смазались, превратившись в мутную, вращающуюся мозаику. К горлу подступил жгучий спазм, перехватывая дыхание. Сердце бешено колотилось, отдаваясь гулким стуком в висках, а руки предательски затряслись.

С трудом, словно двигаясь сквозь густую воду, Петя заставил себя повернуться. Он, спотыкаясь, бросился к ванной, но ноги не слушались. Желудок судорожно сжался, и его вырвало прямо на пол в прихожей.

Мир сузился до одной чёрной точки. Пол ушёл из-под ног. Последнее, что он почувствовал, — это холод кафеля под щекой, прежде чем сознание окончательно погасло.

***

Надя закончила раскладывать таблетки по пластиковым стаканчикам, щёлкнула замком холодильника и бросила быстрый взгляд на электронные часы, мерцающие над постом зелёными цифрами. До начала вечерней раздачи лекарств оставалось минут тридцать — самое время, чтобы выдохнуть и выпить чаю с печеньем.

— На улице лето в самом разгаре, а мы здесь, как в парилке, — заявила Людмила, дежурная медсестра из травмы, забежавшая к коллеге на короткий перекус. Она сделала осторожный глоток горячего, крепко заваренного чая и потянулась к тарелке. — В отпуск хочу, сил уже нет.

— Тебе всего две недели осталось потерпеть, — с лёгкой, сочувственной улыбкой ответила Надя. — А у меня по графику вообще только в октябре. Не повезло в этом году.

— Так поменяйся с кем-нибудь.

— Было бы с кем, — Надя тяжело вздохнула, проводя рукой по уставшему лицу.

— Что у вас новенького-то? Тишина или опять «скорые» одна за другой?

— Да вот, рано утром мальчишку одного странного привезли, — понизила голос Надя. — Транспортная полиция с электрички сняла. Весь грязный, в пыли, одежда драная. Выглядит и ведёт себя так, словно за ним черти гнались. Вздрагивает от каждого шороха, пытается спрятаться, на контакт абсолютно не идёт. Геннадий Семёнович, когда на смену заступил, не меньше часа пытался пацана разговорить, успокоить. Смог выяснить только одно: зовут его Пётр. Ни фамилии, ни имён родителей, ни адреса — ничего. И, как назло, наш психолог на той неделе в отпуск укатила. К морю. Оставила нас один на один со всеми проблемами.

— Ничего себе! — Людмила нахмурилась, отставляя чашку. — Так может, его сразу к психиатрам направить? Вдруг у него что-то серьёзное, острое состояние?

— Геннадий Семёнович сказал: пусть ночь переспит здесь, под наблюдением. Если к утру улучшений не будет, вызовут бригаду. Мы тут с ним точно не справимся, — Надя покачала головой. — Он даже есть отказывается. Люба, наша санитарка, еле-еле уговорила его в обед пару ложек супа съесть. Сидит, смотрит в одну точку и молчит.

— Бедный ребёнок, — искренне посочувствовала Людмила. В её голосе зазвучали тёплые, материнские нотки: у неё самой росло двое сыновей-погодков. Старший как раз этой осенью должен был пойти в первый класс.

***

Петя лежал и уже почти не чувствовал жёсткости больничной койки. Он смотрел в белый потолок и пытался понять, откуда в теле взялась эта постоянная, ватная тяжесть. Наверное, так действовал укол, который медсестра с большими, печальными глазами сделала ему так ловко, что он даже не почувствовал боли. Лекарство притупило острую тревогу, окутало сознание плотным туманом, но не смогло заглушить навязчивые воспоминания. Кошмар возвращался снова и снова, стоило лишь на миг прикрыть глаза.

В палате было три койки. Одна пустовала, и бельё на ней было сиротливо собрано в ногах. На второй, у окна, толстенький чернявый мальчишка лет десяти в дорогой пижаме с ярким принтом увлечённо тыкал пальцем в экран смартфона.

Память Пети цеплялась за обрывки реальности, словно за осколки разбитого зеркала. Он помнил, как очнулся на полу в прихожей. Как на слабых, дрожащих ногах поднялся и вошёл в комнату. И как испытал настоящий шок.

Диван был пуст.

Ни Веры. Ни лужи крови, которая, по всем законам логики, должна была натечь из раны. Не помня себя, он обошёл всю квартиру, заглянул в каждый угол, даже распахнул дверцы старого платяного шкафа, в котором так любил прятаться в детстве. Тётя Вера исчезла. Бесследно.

«Она не умерла!» — мелькнула мысль, в которой животный страх смешался с наивной, робкой надеждой. — «Наверное, очнулась, вызвала скорую и спустилась к подъезду ждать врачей».

Он заставил себя выйти на улицу. Возле подъезда — ни души. На асфальте — ни капли крови. Вернувшись обратно и захлопнув за собой дверь, он вдруг ощутил неладное. Тишина в квартире стала звенящей, давящей. Казалось, само пространство вокруг него исказилось, стало чужим и враждебным.

Паника захлестнула мальчишку с головой. С огромным трудом, стиснув зубы, он постарался взять себя в руки. Пытаясь хоть как-то защититься от надвигающегося безумия, он вырвал из школьной тетради лист и дрожащей рукой вывел корявыми буквами:

«Я ни в чём не виноват!»

Он оставил записку на столе, словно последнюю молитву, адресованную в пустоту. Прислушался к вечернему гулу города за открытым окном. Жара стояла нестерпимая, но в квартире вдруг стало зябко. А потом пришёл запах. Он не обрушился сразу, а медленно, настойчиво проступил сквозь привычные домашние ароматы, как сырость сквозь старую штукатурку. Пахло землёй из затхлого погреба и прелой листвой.

Петя поднял глаза. На идеально белом натяжном потолке, ближе к центру, проступила маленькая точка. Чёрная, матовая, будто поглощающая свет. Через минуту таких точек стало пять. Они начали расползаться, набухая прямо на глазах.

«Соседи сверху что-то пролили?» — заторможенно подумал он. Но пятна вели себя не так, как вода. Они сливались в кляксы, кляксы срастались в тёмные, пульсирующие острова. И скоро стало ясно: то, что растёт на потолке, — живое. Мерзкое, чуждое, но неумолимо живое. Похожее на плесень. Чёрную плесень.

Она ползла по глянцу осмысленно, целенаправленно, словно следуя невидимым чертежам. Тонкие нити мицелия ветвились, расползаясь, как кровеносная система мертвеца, проступающая сквозь бледную кожу.

Петя перевёл взгляд на стены. Там, где ещё вчера пёстрые цветочные обои радовали глаз, теперь набухали гниющие, багровые наросты. Рисунок плыл, искажаясь и превращаясь в безобразные, скорбные лики. Текстура бумаги изменилась: теперь она казалась влажной, осклизлой, дышащей. Отвратительной даже на расстоянии.

Петя закричал. Не в силах совладать с ужасом, который сомкнул пальцы на его горле, он бросился к двери. Выбежал на лестничную клетку, сорвался вниз по ступеням и вырвался наружу — в большой, гудящий город, стремительно погружающийся в ночной мрак.

Дальше память превратилась в рваную мешанину из обрывков, лишённых логики и хронологии.

Затихающий мегаполис, пропитанный душным жаром асфальта и бетона. Гулкий, пустой вокзал. Последний вагон электрички, с усыпляющей монотонностью качающийся на рельсах. Контролёры в тёмных форменных куртках, их негромкие голоса и шаги, тяжёлые своей неизбежностью. Попытка спрятаться, прижаться к холодной стене вагона, стать невидимым. Равнодушные лица пассажиров, их короткие, ничего не выражающие взгляды. Чей-то пьяный, хриплый смех, неприятно режущий слух.

Затем — другой вокзал. Незнакомый маленький городок, чужой и враждебный. Тусклые, редкие фонари на перроне. Они почти ничего не освещали, зато отбрасывали густые, плотные тени, в которые можно было нырнуть, раствориться, исчезнуть.

Потом внезапно навалилась растерянность: куда идти? Что делать дальше? Мир сузился до единственного инстинкта — бежать. Падение с железнодорожной насыпи, боль в лодыжке, вкус земли во рту. Заброшенные руины какого-то здания, пахнущие мочой и старой помойкой. Там он пытался затаиться, замереть, пока мимо проходил полицейский патруль; лучи фонарей скользили по стенам, словно щупальца хищника.

Боль и обида, копившиеся в душе, наконец прорвали плотину страха, притупив его остроту. Но бежать пришлось снова. Итог — порванная о колючий кустарник одежда, исцарапанные руки, ссадины и синяки, проступающие сквозь грязь. И финал этого безумного забега: крепкая, железная хватка молодого полицейского. Его пальцы сомкнулись на запястье Пети — на той самой руке, которая совсем недавно сжимала тяжёлую рукоять отцовского ножа.

Петя закрыл глаза. Он почувствовал, как сначала по левой, а затем и по правой щеке медленно скатываются горячие слёзы, впитываясь в тонкую и жёсткую больничную подушку.

Сон навалился внезапно, тяжёлым, непроницаемым одеялом. Он забрал всё: страх, стыд, неясные пугающие образы, растворяя их в чёрной, бездонной тишине. Сон был глубоким, исцеляющим, абсолютно пустым — без сновидений, без кошмаров, без прошлого. Только темнота и покой.

***

— Да вы с ума сошли, женщина! — Надя зашипела, стараясь говорить максимально тихо, чтобы не потревожить сон пациентов. — Вы знаете, который час? И как вы вообще сюда попали? Вход закрыт, на посту охрана!

Из полумрака больничного коридора, словно материализовавшись из самой темноты, выступила невысокая фигура. Это была неопрятная женщина в старом, растянутом спортивном костюме тусклого цвета. Она подошла ближе к стойке поста. Её движения казались неестественными, дёргаными, будто суставы двигались с трудом. Молча она протянула медсестре сложенный вдвое тетрадный листок.

— Что это? — спросила Надя, невольно фиксируя взгляд на руках ночной посетительницы. Кожа на них имела болезненный, землисто-серый оттенок, будто присыпанная пеплом. Её уродовали странные, расплывчатые пигментные пятна, вызывавшие инстинктивное отвращение.

«Не хватало ещё, чтобы эта сумасшедшая притащила в отделение заразу!» — мелькнула в голове у медсестры брезгливая мысль.

Но листок она всё же взяла. Осторожно, кончиками пальцев, словно боясь испачкаться, развернула его.

— «Я ни в чём не виноват!» — прочитала она вслух и удивлённо уставилась на рыжеволосую женщину. — Это что? Розыгрыш? Чья-то глупая шутка?

Лицо ночной визитёрши исказила странная, пугающая гримаса. Казалось, она пыталась улыбнуться или произнести что-то, но мышцы лица едва слушались, словно онемевшие. Тонкие, бледные губы лишь дрогнули и чуть приоткрылись, обнажив ряд неровных, желтеющих зубов с чёрными провалами между ними. От женщины пахло чем-то затхлым, сырым — запахом старого погреба и мокрой земли.

— Немедленно уходите! — строго приказала Надя, хотя голос её предательски дрогнул. Внутри стремительно росло неосознанное, животное чувство опасности, от которого по спине побежали мурашки.

— Где… он? — наконец смогла выдавить из себя женщина. Каждое слово давалось ей с невероятным физическим усилием, будто горло было забито песком. Голос скрипел сухо и хрипло, как несмазанные петли заброшенного сарая.

— Я сейчас охрану позову! — предупредила Надя, чувствуя, как страх перерастает в панику.

Женщина в ответ угрожающе зашипела — звук был низким, вибрирующим, совершенно нечеловеческим. Надя на миг замерла, поражённая леденящей догадкой: «Это не человек!».

Но инстинкт самосохранения и профессиональная выучка взяли верх: она схватила трубку стационарного телефона.

Движение незнакомки оказалось молниеносным, неестественно быстрым для её возраста и комплекции. Одним прыжком она перемахнула через высокую стойку регистратуры и всем весом врезалась в опешившую медсестру, легко, словно тряпичную куклу, повалив её на холодный кафель. Скрюченные, сведённые судорогой пальцы потянулись к мягкому горлу.

Надя закричала, но почти сразу её крик оборвался, перейдя в сдавленный хрип.

— Эй, какого хрена здесь происходит?! — раздался густой, раскатистый бас, эхом отразившийся от стен коридора.

Игорь Львович, ночной охранник, как раз проходил мимо терапевтического отделения. Пятидесятилетний крупный мужчина, бывший кандидат в мастера спорта по боксу, он всё ещё сохранял внушительную силу, несмотря на возраст и стандартный набор вредных привычек. Даже сквозь музыку в наушниках он расслышал этот пронзительный, полный ужаса крик. Не раздумывая ни секунды, он рванул на помощь.

— Что за хрень вы тут творите?! — рявкнул Игорь, подскочив к стойке регистрации.

Не дожидаясь ответа, он мгновенно оценил ситуацию и понял: дело плохо. Перед ним была жуткая картина: медсестра Надя хрипела и билась в судорогах, придавленная к полу рыжей женщиной в спортивном костюме. Охранник, едва не выломав дверцу стойки, рванулся внутрь, схватил нападавшую за шкирку и мощным рывком потащил её прочь от жертвы.

Сделав пару шагов, он с изумлением обнаружил, что женщина не отпускает Надю. Её пальцы, словно стальные клещи, впивались в горло девушки, и она волочила задыхающуюся медсестру за собой по кафелю, игнорируя боль и напор Игоря.

— Вот же, блять, вцепилась! — прорычал охранник.

Он резко развернулся всем корпусом, сделал короткий замах и нанёс мощный, звонкий удар раскрытой ладонью по щеке и шее агрессора. Голова женщины мотнулась неестественно сильно, словно лишённая позвоночника, но эффекта это не возымело. Хватка не ослабла. Надя хрипела уже едва слышно, её лицо из багрового стремительно превращалось в фиолетовое, глаза закатывались.

Поняв, что обычные методы не работают, и чувствуя, как внутри закипает ярость, смешанная со страхом за жизнь невинного человека, Игорь перешёл к крайним мерам. Он перехватил женщину в удушающий захват, пытаясь перекрыть ей доступ воздуха. Та задёргалась, зашипела, попыталась укусить его за руку. Разозлившись окончательно, Игорь приложил максимум усилий, надавив предплечьем на её трахею.

Под его локтем что-то противно, сухо хрустнуло. Звук был таким мерзким и окончательным, что у Игоря по спине пробежал холодок. Хватка нападавшей наконец ослабла, пальцы разжались, и тело обмякло, став тяжёлым и неподвижным.

— Вот же гадство… — выдохнул охранник, внезапно осознав, что только что совершил непоправимое. Его тут же с ног до головы обдало липким, холодным потом. — Кажется, я немного перестарался.

Но времени на рефлексию не было. Страх парализовал волю, заставляя действовать на голых инстинктах. Игорь грубо выволок безвольное тело в проход и оставил его лежать у стены. Он не стал проверять пульс или дыхание — ему было страшно даже смотреть на эту женщину. Оглядевшись, он увидел, как из приоткрытых дверей палат выглядывают испуганные лица маленьких пациентов. В их глазах читалась смесь ужаса и болезненного любопытства. Вышли и две молодые мамы, прижимавшие к себе плачущих малышей.

— Вот же гадство… — едва слышно повторил мужчина, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от переизбытка адреналина.

Услышав слабые хрипы и надсадный кашель со стороны стойки, он бросился к Наде. Лишь убедившись, что медсестра дышит, хоть и с трудом, Игорь немного пришёл в себя. Дрожащими руками он извлёк из кармана брелок тревожной сигнализации и вдавил тугую красную кнопку, вызывая группу быстрого реагирования.

Затем он достал мобильный телефон. Пальцы предательски дрожали, мешая попасть по экрану, но он всё же набрал нужный номер.

— Саня, у нас ЧП в терапии! — голос Игоря сорвался на хрип. — Какая-то сумасшедшая напала на медсестру и чуть не придушила её. Наряд я уже вызвал, срочно сообщи дежурному врачу. Похоже, я…

Он не договорил. Испуганные крики детей, доносившиеся из палат, и резкое хлопанье закрываемых дверей подсказали ему: кошмар ещё не закончился.

Игорь выскочил в коридор и замер, с изумлением уставившись на пол. То самое тело в старом спортивном костюме, которое он только что оставил бездыханным у стены, теперь судорожно дёргалось. Оно извивалось в неестественных конвульсиях, напоминая сломанную марионетку, которую кто-то невидимый тянет за ниточки, пытаясь поставить на ноги.

— Твою мать… — только и смог выдавить из себя Игорь, чувствуя, как холодный пот крупными каплями выступает на его лысине.

Он не верил собственным глазам. С женщиной явно происходило что-то невозможное. Она выгибалась дугой, скребла по полу скрюченными, похожими на когти пальцами и издавала сдавленные, булькающие хрипы. Наконец её рука упёрлась в стену, зашарила по штукатурке, нащупывая опору. И тут же, резким рывком, она попыталась встать.

— Охренеть! — просипел ошарашенный Игорь, давя в себе инстинктивное желание перекреститься.

Существо добилось желаемого и встало на ноги. Несколько раз странно дёрнувшись, двинулось на охранника шаркающей, ломаной походкой. Руки были вытянуты вперёд, пальцы искривлены, напоминая птичьи лапы. Голова неестественно сильно склонилась набок, почти лёжа на плече под невозможным углом. Рот кривился в уродливых гримасах, из уголка текла густая, чёрная слизь. Женщина утробно рычала, то ли пытаясь что-то сказать, то ли просто запугивая охранника.

В коридоре вспыхнул яркий верхний свет, лишь усилив дикий сюрреализм происходящего. Теперь стали видны её глаза — широко распахнутые, мутно-белёсые, пронизанные крупными чёрными прожилками. Они выглядели мёртвыми, пустыми, но при этом пристально смотрели на Игоря, словно видя его насквозь.

Громко хлопнула дверь предбанника, и к Игорю подскочил его напарник Саша. Следом в отделение вбежал дежурный врач — высокий, сухощавый мужчина в очках, с лицом человека, смертельно уставшего от беспокойных ночных смен. Он замер, глядя на уродливую фигуру, и его лицо вытянулось, превратившись в маску неподдельного ужаса.

— Что... что это? — голос врача дрожал, срываясь на фальцет. Он затравленно оглянулся, словно ожидая нападения со спины. — Этого не может быть! Этого просто не может быть!

— Доктор, что с ней?! — крикнул Игорь, продолжая медленно отступать и готовясь в случае необходимости дать жёсткий отпор.

Врач судорожно сглотнул, не сводя глаз с существа.

— По всем медицинским канонам она мертва, — прошептал он, будто боясь спугнуть реальность. — Но она... она жива.

Через пару минут в отделение ворвались трое бойцов вневедомственной охраны. Сотрудники были в полной экипировке, с оружием наготове. Они сориентировались мгновенно: взяли продолжавшую медленное, неотвратимое наступление женщину на прицел и несколько раз громко приказали ей остановиться. Никакой реакции на грозные окрики не последовало.

— Только не вздумайте здесь стрелять! — взмолился врач, бледнея на глазах. — Здесь же дети!

— Что с ней? — спросил у врача старший группы, не сводя глаз с цели.

— Сдохла, — ответил вместо него Игорь, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Я услышал крик, прибежал, а эта тварь душила медсестру на посту. Я попытался их разнять, но в ней было силы больше, чем у меня в двадцать лет. Я чуть поднажал… и случайно сломал ей шею. А она полежала немного и, видимо, решила отомстить.

— Зомби? — недоверчиво переспросил один из бойцов, нервно передёрнув затвор.

— Хайруллин, заткнись! — рявкнул старший, хотя в его голосе тоже сквозила растерянность. — Док, что нам с ней делать? А вдруг укусит? Говорят, таким надо в голову шмалять, иначе не упокоишь?

Видимо, окончательно придя в себя от шока и абсурдности вопросов, дежурный врач вдруг очнулся. Его взгляд стал жёстким, а тон — командным.

— Ты! — его палец ткнул в Александра. — Найди в любой палате простынь. Любую. Быстро! Вы! — кивок в сторону бойцов. — Сбейте её с ног. Это не должно быть сложно, видите — она еле идёт. Затем лицом вниз, руки назад и в наручники. Ноги свяжем простынёй. Спеленаем, как куклу, а рот заклеим пластырем. После уже другие будут решать, что с ней делать.

Раздавшийся в одной из палат громкий детский плач, тут же подхваченный ещё в паре мест, подстегнул бойцов. Спустя несколько минут спелёнутую по рукам и ногам, ставшую похожей то ли на ожившую мумию, то ли на мерзкого, постоянно дёргающегося червя, «покойницу» примотали к креслу-каталке. После чего увезли и заперли в рентген-кабинете, понадеявшись на крепкую стальную дверь и окна с решётками.

Надю же срочно отвезли в реанимацию и, несмотря на поздний час, вызвали хирурга. Место медсестры занял Игорь, получив наказ не спать ни минуты и следить за порядком, а в случае любых проблем звонить напрямую дежурному врачу.

Не прошло и получаса, как терапевтическое отделение детской городской больницы затихло и наконец погрузилось в сон — нервный, чуткий, полный тревожных предчувствий.

***

Петя проснулся рано. Тонкий луч утреннего солнца пробился сквозь щель в шторах, добрался до койки и мягко коснулся его лица. Открыв глаза, мальчик некоторое время лежал неподвижно, слушая тишину и глядя в белый потолок. Он попытался разобраться в собственных ощущениях и быстро понял, что они на удивление спокойные. Во-первых, страх притупился. Он не исчез совсем, а затаился где-то глубоко в подсознании, оставив после себя лишь неприятную, тупую горечь. Во-вторых, тело почти не болело. Ссадины и синяки, полученные во время ночных скитаний, казались теперь пустяком, мелкой досадой, которая вскоре рассосётся сама собой. А вот желудок предательски ныл, требуя еды, и громко заурчал, стоило Пете подумать о завтраке.

Он сел на кровати и с некоторым удивлением уставился на старенькую, выцветшую больничную пижаму, в которую его переодели. Затем память вернула ему образы прошлой ночи: грязь, колючий кустарник, порванная одежда... Кстати, где он сейчас? И как ему вернуться домой? Эти вопросы волновали подростка больше всего, заслоняя собой всё остальное.

Вернувшись из туалета, Петя с удивлением обнаружил на посту не медсестру, а крупного лысого мужчину в чёрной форме охранника. Тот спал, опустив тяжёлую голову на скрещённые на столе руки. Спал глубоко, крепко, ничем не выдавая своего присутствия, кроме неровного, хриплого дыхания.

«Странно», — подумал Петя. Ему уже доводилось лежать в подобной больнице, подхватив ангину перед самым Новым годом, и он знал: этот пост медицинский. Здесь должны дежурить медсёстры, готовые помочь, если кому-то из больных станет хуже. Охранники здесь не сидят.

Затем его взгляд упал на дверцу стойки регистрации. Она была отломана и висела на одной петле, покосившись под странным углом. Петя понял: ночью здесь что-то случилось. Что-то серьёзное и нехорошее, раз на пост посадили такого большого и сильного мужчину. Любопытство пересилило осторожность. Он подошёл ближе, заглянул за стойку и увидел следы разгрома: опрокинутый стул, разбитый графин и рассыпанные бумаги.

А затем он увидел его. Мятый, вырванный из школьной тетради листок, лежащий прямо на краю стола.

Что-то неприятно зашевелилось внутри. Притихший страх вдруг всколыхнулся, готовый захлестнуть его с новой силой. Руки сами потянулись к бумаге. Петя взял лист и дрожащими пальцами расправил его.

«Я ни в чём не виноват!» — прочитал он свой собственный почерк. Внутри всё похолодело, словно открылась дверь в ледяную пустоту.

Охранник вдруг вздрогнул. Медленно, с хрустом суставов, он начал выпрямляться, поднимая свою большую, лысую голову. На Петю уставились жуткие, мутно-белёсые глаза, пронизанные крупными чёрными прожилками. В них не было ни сна, ни намёка на человечность. Только злой, нестерпимый голод.

Конец.

Но силы твари таяли с пугающей скоростью. Уродливое туловище покрывалось новыми ранами, зияющими разрывами в броне. Только бушующая в чёрной маслянистой крови ярость да маниакальное желание вернуть своё гнали его вперёд, глуша любой намёк на отступление. Он хрипел, булькал, захлёбываясь слизью, терял кровь, но снова и снова бросался на врага. Голод и злость были сильнее страха смерти.

Досталось и Призраку. Его плащ, способный выдержать удар клинка, свисал дымящимися лохмотьями, обнажая мерзкую желтизну костяка. Множественные порезы зияли на теле, но вместо крови из них лениво сочился вязкий чёрный дым. Мрак, чуждый миру живых, стекал вниз и с тихим змеиным шипением растворялся в воздухе, оставляя горький привкус тлена.

Ударом шипастой лапы с Призрака сорвало капюшон. Зрелище было не для слабонервных: серый, покрытый замшелыми струпьями череп, лишённый волос, ушей и носа, с непропорционально мощной нижней челюстью и частоколом игольчатых зубов. На месте глаз зияли провалы — не тьма, а абсолютная, всепоглощающая пустота. Бездонная, как ночное небо без звёзд. Взгляд в эту черноту сулил не просто смерть, а муки вечного небытия. От них стыла кровь и леденела душа.

Призрак орудовал коротким чёрным копьём. Тяжёлое, обоюдоострое, оно двигалось в его руке словно живое: пронзало метко и безжалостно, раз за разом находя щели в броне, порой останавливаясь в считанных миллиметрах от жизненно важных органов. Оружие несло смерть: края ран мгновенно серели, плоть отмирала. Лишь сумасшедшая регенерация Болотника, восстанавливающая ткани быстрее, чем распространялся некроз, не давала твари превратиться в груду гниющего мяса.

В какой-то миг схватка вспыхнула ярче. Очередной укол копья вогнал Болотника в бешенство. Тварь завыла — рваным, булькающим звуком, полным боли и ярости, — и ударом массивной лапы снесла уцелевшую секцию серванта. Мебель разлетелась в щепки, облако трухи и книжной пыли взметнулось к потолку, смешиваясь с каскадом битого стекла. Болотник попятился, брюхо его скребло по полу, оставляя влажный след; мышцы под хитином напряглись, словно тугие пружины.

Но Призрак ударил первым.

Болотник в последний миг отскочил, грозно, с металлическим лязгом щёлкнув жвалами. Улучив мгновение, прыгнул. Передние лапы-гарпуны метили прямо в чёрные провалы глазниц. Серая тень увернулась с неуловимой лёгкостью и успела ударить плашмя по треснувшей, залитой бурой слизью пластине. Тварь этого даже не заметила.

В маниакальном стремлении добраться до врага Болотник крушил всё на пути. Многолапое чудовище двигалось с пугающей, дёрганой грацией: ввинчивалось в тесное пространство, с визгом рвущихся пружин ломало диван, давило остатки мебели, с чавканьем выдирало из пола хрупкие доски ламината. Каждый выпад, не достигший цели, оставлял на стенах и полу глубокие борозды, из которых сочилась чёрная слизь, шипевшая на воздухе.

Призрак, напротив, использовал тесноту как союзника. Он скользил среди обломков, уклоняясь от смертоносных ударов с неестественной для такой нескладной фигуры лёгкостью. Копьё мелькало, неуловимое и ядовитое, раз за разом находя щели в сочленениях брони. Один выпад оказался точным: остриё пронзило основание лапы, с влажным хрустом разрывая сухожилия. Конечность тут же бессильно повисла на лоскутах плоти.

Болотник взревел, захлёбываясь яростью. Из разорванной глотки на пол, заваленный обломками, хлынул поток маслянистой дымящейся крови, прожигающей покрытие едкой кислотой.

Но и Призраку досталось. Очередной взмах крюкастой конечности вспорол грудную клетку, оставив на костях рваную борозду. Из раны с шипением повалил густой чёрный дым, смешиваясь с бетонной пылью и наполняя комнату запахом гари и тлена. Болотник, изловчившись в узком проёме между стеной и опрокинутым креслом, схватил Призрака двумя лапами и рванул на себя, пытаясь раздавить, сломать, вмять в пол. Кости — или то, что служило ими, — угрожающе треснули под чудовищным давлением монстра.

Но Призрак, словно не чувствуя боли, мгновенно воспользовался моментом. Когда тварь подтянула его ближе, чтобы вцепиться жвалами в горло, он рванул копьё на себя. Перехватив древко обеими руками, вонзил жало снизу вверх. С чудовищной силой и хирургической точностью — прямо в неприкрытое мягкое нёбо.

Наконечник пробил покрытую чешуёй кожу, сокрушил основание черепа, пронзил мозг. Вышел наружу через глазницу, почти полностью разворотив единственный уцелевший глаз, ещё мгновение назад пылавший лютой ненавистью. Свет в нём тут же погас, сменившись мутной плёнкой смерти.

Болотник замер. Уцелевшие лапы судорожно выгнулись, когти в агонии заскребли по полу. Из развороченной головы, булькая, хлынула зловонная жижа вперемешку с клочьями мозга. Тело огромного монстра мгновенно потеряло структуру, осев бесформенной грудой гнили и переломанных костей. Ещё мгновение мышцы дёргались, лапы конвульсивно подрагивали, а затем всё стихло. Чёрная кровь, замедляя ток, последним толчком выплеснулась на залитый мерзостью пол и застыла, прямо на глазах превращаясь в хрупкую стеклянистую корку.

Призрак с влажным, сытым чавканьем вырвал копьё из туши и отступил на шаг. Он застыл посреди разрушенной гостиной, пропитанной смрадом смерти; пустые глазницы смотрели на поверженного врага с холодным, всепоглощающим безразличием. Бой закончился. Мёртвая тишина накрыла комнату. Лишь затухающее шипение умирающей плоти да потрескивание остывающей слизи нарушали её.

Призрак коснулся ладонью груди, останавливая сочащийся дым; рана быстро затянулась тенью, соткавшейся между пальцами. Копьё в его руке дрогнуло и растаяло без следа. Затем он накинул капюшон, скрывая жуткий череп, и медленно повернул голову к дверному проёму. Там, совсем рядом, всего в нескольких шагах от него, пульсировало то, что ему сейчас было необходимо. Искра человеческой жизни — настоящая, горячая, невыносимо яркая на фоне ледяной пустоты Изнанки. Она светилась и манила теплом, вызывающе контрастируя со всем, что теперь окончательно стало мёртвым и неподвижным.

***

Тишина обрушилась на квартиру тяжёлым, давящим грузом. И напугала она больше, чем грохот битвы. Стало ясно: всё кончилось. Кто-то из монстров пал, а победитель теперь обязательно обратит внимание на их убежище. Он придёт за Катей, и ничто не сможет его остановить.

В подтверждение страшных догадок дверь содрогнулась от мощного удара. Посуда в шкафах жалобно звякнула, по столешнице пробежала дрожь. Катя вскрикнула, вжимая голову в плечи. Герасим ощетинился и до побелевших костяшек сжал свою палку-клюку. Дверь устояла, но напряжение сгустилось. В центре полотна, на живой броне домового, проступило тёмное маслянистое пятно. От него во все стороны, словно паучьи лапки, поползли тонкие трещины. Дерево под ними потемнело, теряя жизненную силу и покрываясь инеем.

Ещё один удар — и с потолка посыпалась штукатурка. Пятно расползлось, увеличившись вдвое; края его задымились серым паром, источая запах тлена.

– Упрямый какой! – прошипел домовой, выставляя ладонь к двери, чтобы сдержать расползающуюся черноту. Руна на клюке вспыхнула тусклым светом, но тьма лишь на миг замерла и продолжила пожирать защиту.

– Кто это? – голос Кати дрожал, срываясь на шёпот. Холодный страх подступал к горлу.

– Теневик! – сквозь зубы выдохнул Герасим. – Чую его могильную вонь. Болотник мёртв, теперь мы следующие.

– Он тоже хочет меня сожрать? – девушка обхватила себя за плечи, её глаза лихорадочно блестели. Тело тряслось, голос звенел от ужаса. – За что?! Почему я?! Им больше некого жрать?!

Удар. Дверь затрещала, завыла, словно живое существо от нестерпимой боли. Волокна древесины стонали под напором тьмы, и по кухне прокатилась волна ледяного холода.

– Не мясо им твоё понадобилось, хозяйка, – заговорил домовой, не отрывая взгляда от двери. Голос его стал тише, но весомее. – Хотя и плотью не побрезгуют. Есть в тебе то, что для них слаще мёда. Силу жизненную они жрут, душу пьют, как зверь кровь горячую. Особенно здесь, в сером сумраке, где всё давно и навсегда остыло.

Ещё удар. Одна из ножек стола, та, что ближе к двери, вдруг почернела. Кора сморщилась, древесина пошла глубокими трещинами, и спустя пару секунд ножка осыпалась горсткой серого пепла. Стол перекосился, баррикада дрогнула, открывая опасную брешь.

– Зависть их гложет, – продолжил Герасим сквозь треск дерева. – За то, что вы теплом дышите, а им к свету дорога навек закрыта. Ты для них — факел в ночи. Хотят либо погреться, либо затушить, чтобы глаза не жгло.

Он перехватил палку поудобнее. На кончике с тихим треском зажёгся слабый магический огонь — последнее, на что у Герасима хватило сил.

– Всё, Катерина, – в голосе его прозвучала обречённая жёсткость. – Ещё немного, и тварь прорвётся. Мне не устоять: силы не те, да и помяли меня сегодня знатно. Но ты, девонька, бейся, покуда можешь. Болотник, сволочь такая, но помял он Теневика перед смертью. Не в полной силе враг сейчас. Может, и сдюжишь. Помни: жизнь сильнее смерти. Пока внутри искра горит — тьма тебя не сожрёт.

Слова домового обожгли, разрывая остатки оцепенения. Катя вскочила со стула. Лихорадочно обвела взглядом кухню, ставшую чужой и враждебной: углы плыли, тени неестественно удлинялись, само пространство выворачивалось наизнанку. Наконец взгляд зацепился за знакомый силуэт.

Она рванула к ящику, выхватила большой кухонный нож. Сталь обожгла ладонь холодом, но этот холод добавил сил. Нож казался смехотворным против такой твари, но это было единственное, что у неё осталось. Пальцы, никогда не державшие оружия, судорожно вцепились в рукоять до занывших от боли костяшек. Катя развернулась к двери. Она готова.

Удар! И следом ещё один — тяжёлый, вязкий. Дверь затрещала, древесина взвыла, и глубокая трещина расколола полотно почти надвое. Живые волокна судорожно стянули края, не давая конструкции развалиться полностью, но дверь заметно перекосило. Образовался узкий рваный зазор.

В ту же секунду в щель метнулась чёрная рука Призрака. Когтистая, узловатая, словно сплетённая из застывшей смолы и ночной тьмы. Пальцы судорожно обшарили воздух, ища жертву. Не найдя плоти, ладонь мёртвой хваткой вцепилась в край двери. Там, где чёрные пальцы коснулись дерева, мгновенно проступила маслянистая гниль. Она поползла во все стороны, шипя и дымясь, превращая живую броню в труху. Призрак надавил. Дверь вместе со столом жалобно заскрипела, изгибаясь под чудовищной силой.

Катя не выдержала. Что-то внутри у неё оборвалось. Не слыша шёпота домового, пытавшегося удержать барьер, она шагнула вперёд. Страх вытеснила слепая ярость. Она замахнулась и обрушила нож на уродливые пальцы. Била тяжело, наотмашь, как топором, вкладывая в удар всё отчаяние и волю к жизни. Отрубить! Заставить монстра отступить! Любой ценой!

Удар оказался точным. Лезвие, сверкнув тусклым бликом, рассекло тьму и плоть с тошнотворным треском, словно сломали мёртвый сук. Рука Призрака дёрнулась и мгновенно исчезла, отдёрнутая с нечеловеческой скоростью. Но часть твари осталась. На стол с глухим стуком упал отрубленный палец — длинный, узловатый, похожий на почерневшую ветку. Отсечён ровно по вторую фалангу. Край раны дымился серым пеплом.

– Ишь ты! – выдохнул Герасим, на миг отрываясь от заклинания. Глаза его расширились. – Срезала, хозяйка! Ай да молодец! Живая сталь против мёртвой тени!

Призрак взбесился. Из-за двери донеслось шипение, полное боли и ярости, а следом — конвульсивный удар, заставивший задребезжать стёкла. Он обрушился на преграду с такой силой, что воздух сжался в упругую волну. Стол, изъеденный некромагией, разлетелся в щепки. Массивный обломок столешницы ударил домового в голову. Герасим даже не охнул — его отшвырнуло к стене, и он рухнул на пол, словно подрубленное дерево, выронив своё нелепое оружие.

Катя едва успела отскочить, но инерция удара бросила её назад. Спина больно впечаталась в подоконник, выбив воздух из лёгких. Нож остался в руке, но пальцы задрожали, а перед глазами заплясали чёрные мушки.

Призрак полез сквозь брешь, сметая остатки защиты. Магия жизни беспомощно крошилась серым пеплом. Его силуэт заполнил проём целиком; вслед за ним в кухню хлынули могильный холод и вязкая сумеречная тьма.

Катя выставила перед собой руку с ножом, чувствуя, как тело сковывает ужас. Её веки сами собой сомкнулись, хотя ноющие от напряжения пальцы на рукояти так и не разжались.

***

Вспышка магии рванула из мрака, на миг ослепив и отбросив глубокие тени. Свет выхватил жуткое зрелище: на бесформенной груде мяса, источающей смрад тухлой рыбы, сидела большая серая крыса. Её морда была перепачкана кровью, а чёрные глаза горели хищным, неестественным огнём. От появления незваных гостей зверёк дёрнулся и с невероятным проворством шмыгнул в щель между обломками, исчезая во тьме.

– Похоже, мы опоздали, – встревоженно произнесла Эвва. Голос её дрогнул, выдавая напряжение. Она осторожно ступила на пол, усеянный битым стеклом и слизью; хруст осколков под каблуками прозвучал оглушительно в мёртвой тишине.

Эвва подошла к останкам Болотника и присела на корточки.

– Наш клиент, – тихо констатировала она.

Внимательный взгляд скользнул по развороченной туше, оценивая характер ран и почерк победителя. Ноздри дрогнули, улавливая знакомый, тяжёлый запах некромагии. В её руке из воздуха соткался боевой посох; тёмное дерево тихо загудело, реагируя на присутствие чужой враждебной силы.

Гостиная лежала в руинах. Мебель превращена в щепки, стены иссечены глубокими бороздами, всё покрыто липким слоем едкой слизи. В спёртом воздухе кружилась пыль, смешанная с пеплом, а тяжёлый металлический запах крови пробивался сквозь зловоние болотной падали.

Кот, не дожидаясь команды, скользнул в прихожую. Секунду спустя оттуда донеслось яростное шипение, перерастающее в низкий, вибрирующий рык. Что-то тяжёлое с грохотом упало, и Тормаш чёрной молнией ворвался обратно в гостиную. Шерсть на загривке стояла дыбом, уши прижаты, глаза горели смесью ярости и ужаса.

– Там Теневик! – выдохнул он, занимая боевую стойку рядом с Эввой.

В дверном проёме возникла мрачная фигура. Волна могильного холода хлынула в комнату. Плащ существа был изодран в клочья, перемазан чёрной кровью и серой пылью. Капюшон откинут, открывая на всеобщее обозрение жуткий череп с пустыми глазницами, в которых клубилась абсолютная тьма.

В правой руке Призрак сжимал чёрное копьё; остриё сочилось едким серым дымом, обещая мучительную смерть. Левой рукой он прижимал к себе бесчувственное тело девушки. Катя висела в его хватке безвольно: голова запрокинута, кожа мертвенно-бледная, волосы спутаны комьями грязи. Четырёхпалая лапа с длинными когтями обхватила её шею; пальцы замерли в миллиметре от пульсирующей жилки, готовые раздавить гортань в одно мгновение.

Призрак сделал шаг вперёд. Замер. Медленно поднял копьё, нацелив остриё в грудь Эввы. Вскинул голову; пустые глазницы, казалось, прожигали Хранительницу насквозь, ожидая её хода. Кота он проигнорировал полностью, словно тот был лишь пылью на полу, недостойной внимания.

– Отпусти её, – произнесла Эвва. Её лицо оставалось каменной маской, но мышцы челюсти напряглись, а пальцы побелели на древке посоха. Голос звучал твёрдо, не оставляя места для торга.

Призрак отрицательно качнул головой. Движение было резким, механическим.

– Я без неё не уйду. Убьёшь её — убью тебя, – холодно произнесла Хранительница. Голос её был ровным, но пальцы на посохе побелели ещё сильнее.

Призрак остался равнодушен. Жуткая фигура не дрогнула. Напротив, мертвец нарочно усилил хватку, прижимая бесчувственное тело Кати к себе. Затем он неспешно провёл чёрным, словно обсидиан, когтем по шее девушки. Движение было издевательски аккуратным. Кожа поддалась легко. Из неглубокой раны тут же выступили алые капли — кричаще яркие на фоне бледной, почти мёртвой плоти.

– Стой! – резко выкрикнула Эвва, делая шаг вперёд. – Ты разумен! Давай договоримся. Назови цену. Что тебе нужно?

Повисла тревожная пауза. Тишину нарушил Тормаш.

– Это же Призрак! – прошипел кот, не сводя глаз с фигуры. – Они те ещё молчуны, мать их! Чем он говорить станет? В башке пепел вместо мозгов, язык давно черви сожрали. Не стоит ждать от него речей, Эвва.

Сухой треск костей – Призрак склонил голову, сосредоточив внимание на коте. Кончик копья дрогнул и плавно сместился. Теперь остриё, дымящееся серой мерзостью, смотрело прямо в грудь Тормаша.

– Хотя слышит тварь неплохо, – буркнул кот, вжимая голову в плечи и делая шаг назад.

– И видит тоже, – добавила Хранительница, перехватывая посох так, чтобы прикрыть кота в случае атаки. Она вновь обратилась к оппоненту: – Дай нам понять, чего ты хочешь. Жестом, знаком. Может, получится разойтись миром?

Призрак ответил резким отрицательным кивком. Затем рука с копьём приподнялась. Тварь указала остриём куда-то за спину Эввы. Движение было чётким и недвусмысленным.

Эвва криво усмехнулась, но не обернулась. Терять врага из виду было нельзя. Она лишь бросила короткий взгляд через плечо, но угол обзора был ограничен.

– Что там? – спросила она сквозь зубы.

Кот, рискуя подставить спину, резко обернулся и удивлённо хмыкнул.

– Ну? – поторопила Хранительница. В её голосе звенело нетерпение. Ситуация начинала выходить из-под контроля.

– Нет там нихрена, – недовольно фыркнул кот. – Кроме твоих врат перехода. В этой пыли символ видно отлично. Пульсирует и светится таким прикольным синим цветом. Словно маячок на Гиблых Топях приграничья.

Эвва удивлённо приподняла бровь, чувствуя, как по спине бежит неприятный колючий холодок. Она медленно повернула голову, сверяя направление копья с положением портала.

– Ты хочешь, чтобы я открыла тебе путь в Явь? – произнесла она, и в голосе её зазвенел сдержанный гнев. – Нарушить границу? Впустить порождения мрака в мир живых?

Призрак кивнул. Медленно, утвердительно. В этом жесте не было эмоций, лишь холодная решимость и готовность убить при малейшем сопротивлении. Когти на шее Кати дрогнули, напоминая о цене вопроса.

– Хорошо, допустим, – Эвва сделала глубокий вдох, укрощая бурю внутри. Голос её стал ровным, деловым, словно она обсуждала контракт, а не жизнь заложницы. – Если я пропущу тебя, ты отпустишь человека? Живым и невредимым?

Призрак ответил коротким, рубленым кивком.

– Сначала отпустишь. Здесь и сейчас. А затем я открою портал, – поставила условие Эвва.

Ответом был резкий отрицательный кивок. Пальцы мертвеца вдавились в шею девушки сильнее. Когти скользнули по коже, грозя пережать артерию. Бесчувственное тело Кати чуть приподнялось в мёртвой хватке, голова безвольно запрокинулась, и из царапины потянулась новая тонкая струйка крови.

– Ладно! – резко выдохнула Хранительница, поднимая свободную руку в примирительном жесте. Рисковать было нельзя. – Отпустишь сразу после того, как окажешься на той стороне? Как только переступишь порог?

Несколько тягучих секунд Призрак молчал. Эвва впилась взглядом в пустые глазницы, но там по-прежнему была лишь непроницаемая тьма. Монстр явно взвешивал предложение, просчитывая риски. Затем он медленно кивнул, давая согласие.

– Кто идёт первым? – Эвва попыталась разрядить обстановку, вложив в голос лёгкую иронию. – Ты или меня пропустишь? Мне почему-то кажется, когда-то ты был джентльменом. Манеры, честь… или это тоже съели черви?

Насмешка повисла в воздухе. Призрак остался глух к шутке. Он отрицательно качнул головой и остриём копья резко указал в сторону, требуя, чтобы Хранительница отошла и освободила проход. Жест не допускал возражений.

– Хам, – холодно заявила Эвва, но подчинилась, смещаясь к стене. – Имей в виду: там такая же квартира. Справа диван. Положи на него нашу знакомую и сваливай. Но если ты посмеешь нарушить уговор — я найду способ уничтожить тебя окончательно. Доберусь до тебя даже в преисподней.

Призрак снова покачал головой. Медленно, настойчиво. Стало понятно – он требует чего-то большего.

– Что ещё? – не выдержала Эвва. Голос её сорвался, в глазах вспыхнули опасные искры. – Какого чёрта тебе ещё надо? Письменные гарантии с царской печатью? Клятву на крови? Мы и так из-за тебя ходим по лезвию бритвы!

Кончик копья плавно сместился и указал на кота. Тормаш невольно отступил, шерсть на загривке встала дыбом, а на морде отразилось искреннее удивление.

– Хочешь забрать и кота? – Эвва прищурилась, переводя взгляд с призрака на своего напарника. – Так сильно любишь животных? Или хочешь разнообразить свой скудный рацион? Ты у нас гурман, мать твою?

Кот возмущённо фыркнул, выпуская когти, но Призрак проигнорировал реакцию. Он вновь ткнул копьём в сторону портала, затем на кота. Зверь идёт первым.

– Ясно. Кот – твоя страховка? Живой щит? – уточнила Эвва.

Призрак кивнул. Подтверждение было твёрдым.

– Будь по-твоему, – не стала спорить Хранительница. Она понимала: тварь не доверяет никому и хочет убедиться, что проход безопасен. А ещё таким простым способом хочет разделить противников. Эвва внимательно посмотрела на кота. В её взгляде мелькнула тень прежней теплоты, скрытая за маской цинизма.

– Удачи, старый друг. Скажи второй Кате: мы идём следом и скоро будем. Пусть готовит встречу.

Её улыбка, кривая и хищная, на миг озарила мрачное пространство.

Тормаш ничего не ответил. Лишь коротко дёрнул хвостом, признавая, что понял посыл. Раздумывать дальше было некогда. Кот развернулся и мощным прыжком метнулся в угол, где в пыльном воздухе висел, слабо мерцая неживым синим цветом, древний символ. Знак, похожий на колесо с переплетёнными спицами. Тень кота коснулась сияния и исчезла, поглощённая вратами. Негромкий хлопок подтвердил – переход прошёл успешно.

***

Когда Эвва миновала мерцающую грань портала и ступила в Явь, в гостиной уже стояла тяжёлая, пропитанная запахом гари тишина. Хранительница немного не успела к финалу — задержалась в Изнанке, разыскивая домового. Герасим был в тяжёлом состоянии: его маленькое тело обмякло, дыхание прерывалось, и магическая суть грозила раствориться в сером сумраке навечно. Эвва нашла его на кухне среди завалов, бережно подхватила на руки и перенесла через портал. Уложила в кресло и лишь затем позволила себе осмотреться. Сразу поняла – всё случилось так, как она и хотела. Ну, или почти так.

Тормаш, едва его лапы ступили в Явь, мгновенно активировал ловушку. Короткий рык, вспыхнувшие серебром руны на невидимых прутьях — и клетка ожила, наполняясь гудящей силой. Кот тут же позвал на помощь упырицу. Та, оставшись в одиночестве, уже изнывала от бездействия; жажда мести и вынужденное ожидание не добавили ей самообладания: она с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться с места и не наделать глупостей.

Призрак, шагнувший следом за котом, получил сокрушительный удар по разуму. Смена миров для существа, которому проход был заказан, стала шоком: законы Яви обрушились на его чужеродную суть, ломая и искривляя сознание. Даже воздух для него сгустился, став вязким, как смола, сквозь которую невозможно было сделать и шага.

Теневик утратил связь с реальностью, увязнув в паутине мерцающих нитей, оплетающих разум липкими щупальцами. Он выронил Катю, выпустил копьё и замер, превратившись в уродливую, изломанную статую. Этого хватило, чтобы нанести удар.

Упырица сработала безупречно. Молниеносным рывком она подхватила падающую девушку и бережно уложила её на диван. Затем, развернувшись, мощным толчком отправила оцепеневшего Призрака внутрь магической клетки. Прутья с лязгом сомкнулись, запечатывая ловушку.

Спустя несколько секунд Теневик пришёл в себя. Осознание обмана ударило больнее любой магии. Он рванулся, пытаясь вырваться, но хладное железо сковало движения, высасывая силы и блокируя регенерацию. Ярость затмила рассудок. Из последних сил он магическим импульсом притянул к прутьям стоявшую поблизости упырицу и вцепился мёртвой хваткой в её горло, пытаясь свернуть шею. Хрустнули позвонки, пальцы вдавились в плоть — он почти достиг желаемого, но в этот миг сработала защита периметра, установленная Эввой.

Синяя молния ударила по обоим мертвецам, выжигая некромагию горячим, болезненным разрядом. Упырицу отшвырнуло в дальний угол гостиной, где она застыла большой изломанной куклой. Теневик дёрнулся, захрипел и начал чернеть. По его телу с неприятным хрустом пошли глубокие трещины. Агонизирующая судорога свела его фигуру, и спустя минуту он осыпался на пол грудой грязного пепла.

– Красиво ушёл, тварь! – зло процедил Тормаш, старательно намывая лапой мордочку. Движения были привычно-бытовыми, но в жёлто-зелёных глазах ещё плескалось напряжение, а кончик хвоста нервно подрагивал. – Я подобной хрени даже в самом жутком кино не видел. А там сейчас такое показывают — аж шерсть дыбом встаёт.

– И слава Роду! – выдохнула Эвва, опуская посох. Плечи её расслабились, но взгляд оставался острым, сканируя помещение на предмет остаточных угроз. – Страшно подумать, сколько бы я ещё с этой тварью возилась, прежде чем смогла упокоить. Сильная нежить, древняя. Если бы он вырвался — натворил бы бед в этом городе.

– Согласен, – поддержал кот, отряхиваясь всем телом. – Я, кстати, в Изнанку больше ни ногой. Ну её нахер! Нас и здесь неплохо кормят. Хватит с меня приключений на мою многострадальную задницу.

Он перевёл взгляд на бесчувственную Катю, затем на домового, лежащего в кресле и похожего на кучу грязных тряпок, и наконец уставился на Эвву:

– Не пора ли заканчивать этот балаган, подруга? Помнится, кто-то обещал вернуть мне истинный облик. Слово было дано.

– Ты условия знаешь, – спокойно ответила Эвва, но в уголках её губ дрогнула едва заметная улыбка.

– Я своё согласие дал. Верни мне тело — я верну артефакт. К боли я готов, ей меня не запугаешь.

– Хорошо. Но сначала наведём порядок. Мы изрядно наследили: квартира в руинах, магический фон зашкаливает, а соседи, скорее всего, уже вызывают полицию. Сначала уборка, Тормаш. А потом будем решать, как вернуть тебе твой изначальный облик.

Пролог.

Октябрь подходил к концу, когда Катя наконец полностью оправилась от странной болезни, которая так внезапно и так надолго её свалила. Её пришлось госпитализировать: почти три недели Катя провела в больнице, где врачи пытались установить точный диагноз, параллельно проводя лечение. Несмотря на то что Катя стоически выдержала все назначенные исследования и сдала множество анализов, лечащему врачу так и не удалось сложить полную картину происходящего. Терапия была интенсивной: капельницы, инъекции витаминов — медики всеми силами пытались «перезапустить» истощённый организм.

В эпикризе появилась размытая и слегка пугающая формулировка: «невротическая реакция на фоне астенического синдрома». Врач, разводя руками, объяснил это примерно так: «Мы исключили серьёзные патологии. Скорее всего, это следствие сильного переутомления и сбоя в работе нервной системы. Ваш организм просто ушёл в глухую оборону».

Особый интерес у медиков вызвала большая лиловая гематома на плече девушки. Пятно имело странную форму и насыщенный цвет, словно кто-то поставил там огромное чернильное клеймо. Катя так и не смогла объяснить, где и как получила эту травму. В больницу её доставила скорая, забрав прямо с улицы: по словам свидетелей, она внезапно потеряла сознание. Сама Катя помнила лишь обрывки: вышла с работы, почувствовала дурноту, в глазах потемнело. Присела на скамейку, пытаясь отдышаться, но тело тут же пронзил липкий холод, пробирающий до костей, а дальше — провал. В себя она пришла уже на больничной койке: белый потолок, резкий запах антисептика и тихий монотонный гул приборов.

Уже на следующий день её направили к травматологу. Седой небритый врач, от которого нестерпимо пахло дешёвым табаком, долго возился с плечом. Его грубые, жёлтые от никотина пальцы осторожно прощупывали кожу; он хмурился, бормотал что-то себе под нос и сверялся со снимками. Затем, хоть и без особой уверенности, вынес вердикт: глубокая гематома с признаками частичного некроза мягких тканей и повреждением мышечных волокон. Выглядело это так, будто плечо сжали стальными тисками.

– Не болит? – спросил он, надавливая на повреждённый участок и внимательно глядя в глаза девушки, словно проверяя реакцию на боль.

– Нет, – честно призналась Катя. Чувствительности в этом месте почти не было, лишь лёгкое онемение.

– А так?

– И так не болит.

– Хм! – врач почесал затылок, взъерошив редкие волосы, и заявил, хмуря густые лохматые брови: – Странно. Обычно при таком некрозе боль должна быть адской. Ладно. Предлагаю провести пункцию: аккуратно удалим скопившуюся кровь, снимем внутреннее давление. Потом, если динамика будет стабильной, назначим физиотерапию — магниты и ультразвук, так восстановление пойдёт быстрее. И, чтобы перестраховаться, подключим курс антибиотиков — на случай инфекции.

Катя слушала, рассеянно разглядывая его заношенный халат и потёртый стетоскоп на шее. В голове вертелся навязчивый, почти безумный вопрос: нахрена травматологу стетоскоп? Он что, через него слушает, как матерится сломанная тазобедренная кость или жалобно стонет порванное сухожилие? Или это просто атрибут, без которого врач не чувствует себя врачом?

А ещё её не отпускала мысль: как обычная усталость и странный синяк привели к госпитализации, превратив жизнь в череду капельниц и непонятных процедур? Что же с ней случилось на самом деле? И почему в последнее время она всё чаще ловит себя на попытках вспомнить что-то важное? В памяти всплывали смутные образы, обрывки голосов, ощущение чужого присутствия и страха. Но стоило сосредоточиться — и всё рассыпалось, ускользало, как песок сквозь пальцы.

А потом, назначив курс антидепрессантов и строго наказав отдыхать, избегать стрессов и «не накручивать себя по пустякам», Катю наконец выписали. Выходя из больницы в тот прохладный октябрьский день, она остановилась на крыльце и глубоко вдохнула сырой воздух с запахом прелой листвы. Лёгкие приятно обожгло холодом, а тело впервые за недели перестало казаться чужим и свинцовым. В голове воцарилась непривычная, почти химическая тишина; тревожные мысли, ещё недавно роем жужжавшие в сознании, будто придавило ватой.

Вскоре она вернулась на работу, пытаясь войти в прежний ритм. Офис встретил её привычным гулом: стрёкотом принтеров, щелчками клавиатур, приглушёнными разговорами. В воздухе витал горьковатый аромат кофе из автомата. Коллеги улыбались, шутили, расспрашивали о здоровье — всё шло своим чередом, будто её отсутствие было всего лишь короткой паузой.

– Хорошо выглядишь, подруга, – искренне и с ноткой зависти сказала Света. – Может, мне тоже на пару недель взять больничный? Сил уже нет вариться в этой офисной рутине.

Катя и сама была рада снова оказаться здесь. Почувствовать себя частью коллектива — нужной, полезной, нормальной. Каждый день приносил задачи, в которых она чувствовала уверенность и которые так или иначе, но отвлекали от того, что осталось за порогом лечебного заведения.

Ещё в больнице Катя с удивлением заметила, что недавний разрыв с Вадимом её совершенно не волнует. Его облик в памяти поблёк, выцвел, словно фотография, слишком долго пролежавшая на солнце. Контуры лица расплылись, голос забылся. Она почти не думала о нём; он не являлся в снах и не всплывал в моменты тишины. Их короткая совместная жизнь теперь казалась тягучим сном, который быстро тает при пробуждении, оставляя лишь смутное ощущение нереальности. Катя повторяла про себя, как заученную мантру:

— Что же, так бывает. Не подошли друг другу и вполне цивилизованно разбежались. Никакой драмы, это просто жизнь.

Момент расставания девушка помнила смутно, фрагментарно, словно глядела через мутное стекло. Видимо, уже тогда болезнь начала подтачивать её изнутри, ослабляя тело и притупляя сознание. В памяти остались лишь отдельные кадры: утро, суматошные сборы, страх опоздать на работу. Затем — ссора, какие-то взаимные, уже забытые упрёки и его голос — жёсткий и пугающе честный, не оставляющий сомнений:

— Нам надо расстаться!

Всё. Точка. С тех пор они не виделись и не созванивались. Между ними словно опустилась стена, поглотившая без остатка все звуки прошлого.

Вернувшись домой в первый же день, Катя почти сразу заметила странность: от Вадима в квартире не осталось ничего. Ни забытого носка в глубине шкафа, ни зубной щётки на полке, ни продуктов в холодильнике. Всё словно испарилось, будто этого человека рядом с ней никогда не существовало.

Но пугала не эта пустота, а состояние самой квартиры. В ней царил безупречный, стерильный порядок: пыль исчезла, полы и окна сверкали, воздух пах свежестью и едва уловимой химией. Все вещи лежали на своих местах. Вот что настораживало больше всего. Поверить, что Вадим перед уходом затеял генеральную уборку, было невозможно. Он легко игнорировал горы грязной посуды, перешагивал через разбросанные вещи и искренне не замечал бардака. Чтобы он вдруг схватился за ведро и тряпку? Невероятно.

Единственное рациональное объяснение: он вызвал клининговую службу. Но зачем? Зачем человеку, уходящему навсегда, тратить деньги на чистоту в квартире, которая ему не принадлежит? Хотел отблагодарить за прошлое? Или заметал следы, вытравливая из пространства любое напоминание о себе?

Ответов не было. Только глухая, липкая тревога, которая никак не хотела поддаваться логике.

Как бы то ни было, жизнь продолжалась. Катя старательно следовала советам доктора: не тревожиться, не копаться в прошлом, жить дальше. И тут случилось то, чего она совсем не ждала, — она влюбилась.

В обеденный перерыв она зашла в кофейню рядом с офисом. Внутри было тепло, пахло маслом и корицей, сквозь панорамные окна лился мягкий свет. Взяв салат и чай, Катя огляделась: зал был переполнен. Свободным оказался лишь один столик в дальнем углу, где сидел незнакомый мужчина и задумчиво помешивал кофе.

Заметив её растерянность, он поднял глаза и тепло улыбнулся, указав на пустой стул напротив. Так они и оказались за одним столом.

Разговор завязался сам собой. Начали с погоды и нового меню, а потом перешли к обычным вещам, которые вдруг показались удивительно важными. Кирилл был лёгок в общении: вежливый, тактичный, слушал внимательно и шутил точно в цель. Он не пытался произвести впечатление, избегал дежурных комплиментов — просто говорил. И самое странное: неловкости первого знакомства не возникло вовсе. Было ощущение, что они знали друг друга давно, будто это старый друг вернулся после долгой разлуки, а не незнакомец, чьё имя она узнала всего пять минут назад.

Когда обед подошёл к концу, Кирилл, помедлив и глядя ей прямо в глаза, предложил:

— Может, встретимся завтра? А то осень совсем морально задавила. Есть пара идей, да и компания твоя, признаюсь, мне приятна.

Катя улыбнулась — впервые за долгое время искренне, широко. В груди шевельнулось что-то тёплое и непривычное.

— Да, с удовольствием, — ответила она, нисколько не удивляясь собственной смелости.

Они гуляли весь день: бродили по парку среди рыжих листьев, дышали влажным воздухом на набережной, шутили над нелепыми манекенами в витринах. Под занавес внезапно оказались на кошачьей выставке в павильоне выставочного центра. Катя не могла сдержать смеха, глядя, как Кирилл с серьёзным видом пытается установить зрительный контакт с огромным мейн-куном. Кот, преисполненный достоинства, сначала презрительно щурился, а потом занервничал, дёрнул ушами и возмущённо мяукнул на весь зал, пытаясь вырваться из рук хозяйки.

Гуляли до позднего вечера, пока не зажглись фонари. День был холодным: мелкий дождь оседал на волосах, ветер забирался за воротник. Но Катя не замечала холода. Внутри было столько тепла и полноты жизни, что серое небо перестало давить, а дождь стал просто частью этого дня. Она шла рядом с Кириллом и чувствовала: она живая. По-настоящему.

***

Холодный ноябрь незаметно перетёк в декабрь. К середине месяца ударили морозы, и землю укрыл первый снег.

Катя и Кирилл продолжали встречаться, не торопя события. Их отношения развивались в размеренном, почти старомодном ритме. Они сидели в бархатной полутьме театра, касаясь плечами и обмениваясь тихими комментариями; бродили среди старинных экспонатов в музее; ездили на экскурсию в Дивеевский монастырь. Там, среди заснеженных куполов и колокольного звона, Катя поймала себя на мысли, что рядом с ним чувствует удивительное спокойствие — словно какая-то невидимая сила ограждает её от тревог внешнего мира.

Пару раз Кирилл приглашал её в ресторан. Ужины проходили при свечах и под тихую музыку, но финал всегда был одинаков. Проводив до подъезда, он бережно целовал её в щёку, вежливо прощался и уходил в ночь, сославшись на дела. Ни разу не попросился на чай, ни разу не попытался переступить невидимую черту. Ухаживания затягивались, превращаясь в томительное ожидание. Катя начинала гадать: то ли он настолько деликатен, то ли с ней самой что-то не так? Эти мысли не давали покоя, но она гнала их прочь, боясь нарушить хрупкое душевное равновесие.

За неделю до Нового года, когда город уже утопал в гирляндах и предпраздничной суете, Катя наконец не выдержала. Напряжение и желание близости перевесили любые условности. Она прямо предложила совместный ужин — дома, в уютной обстановке, с вином и свечами. Намёк был явный, и Кирилл понял его мгновенно. Он кивнул с готовностью, но на лице его скользнула тень сожаления.

– К себе пригласить не могу, прости. Там ремонт, повсюду хаос и пыль. И всему этому конца-краю не видно.

Отговорка прозвучала убедительно, хоть и немного заезженно. Где-то внутри шевельнулось смутное беспокойство, но Катя тут же заглушила его улыбкой. Она не собиралась упускать шанс.

– Ничего страшного, – произнесла она с нарочитой лёгкостью. – Официально приглашаю тебя к себе. С тебя вино и свечи, с меня ужин. Обещаю, будет уютно и вкусно.

Так и договорились. Кирилл сжал её ладонь, и в этом жесте Катя почувствовала обещание: на этот раз вечер не закончится дежурным поцелуем у порога.

Ужин удался. Тихие разговоры и звон бокалов плавно перетекли в долгую ночь, полную жадной любви. Когда свечи догорели, оставив тонкий аромат воска, усталые и довольные, они затихли в объятиях друг друга. Дыхание Кати выровнялось, стало глубоким — она уснула почти мгновенно, уткнувшись лицом в подушку.

Кирилл лежал неподвижно ещё несколько минут, прислушиваясь к её сну. Затем аккуратно убрал тёплую ногу девушки со своего бедра и бесшумно выскользнул из-под одеяла. Прошёл через комнату, не задев ни одного предмета, и вышел в коридор. Не зажигая света, направился на кухню. Помещение тонуло в густом, вязком полумраке, разбавленном лишь тусклыми отблесками уличных фонарей. Кирилл жадно напился ледяной водой прямо из-под крана, вытер губы тыльной стороной ладони и уселся на табурет.

Движения его были плавными, лишёнными суеты. Он закинул ногу на ногу, устроился удобно и, глядя в тёмный угол, негромко произнёс:

– Выходи, старый. Разговор есть.

Голос прозвучал ровно, но с командной ноткой. Кирилл слегка наклонил голову и примирительно улыбнулся:

– Я тебе не враг, так что не стоит так злобно сверлить меня взглядом. Чую твоё недовольство за версту. Расслабься.

Послышался лёгкий шорох. Из-за массивного чугунного радиатора медленно выглянул настороженный лик домового. Герасим был взъерошен, борода торчала клочьями, а единственный глаз горел в темноте тусклым янтарём. Второй скрывала грубая чёрная повязка, туго стянутая вокруг головы. Потрёпанная ткань резко контрастировала с залатанной рубахой, придавая маленькому духу вид бывалого воина, прошедшего через горнило битв.

– Что с глазом случилось, хозяин? – с лёгкой усмешкой поинтересовался гость, кивнув на повязку. В голосе не было издёвки, лишь спокойное любопытство и малая толика уважения.

– В схватке потерял, – отрезал домовой, выпрямляясь и кладя руку на рукоять суковатой клюки за поясом. – Великая битва была с нежитью проклятой. Тварь из бездны когтем зацепила, едва душу не вынула. Так ока и лишился. – Он помолчал, тяжело дыша, затем сузил здоровый глаз, вперившись в Кирилла с подозрением. – А ты кто таков будешь? И почему меня видеть можешь? Смертные обычно слепы к нашему брату.

– Тут всё просто, – лениво протянул Кирилл, поудобнее устраиваясь на табурете. В его движениях сквозила плавная, звериная ловкость. – Я хороший друг Кати, она сама пригласила. А тебя вижу, потому что прячешься ты хреново, старый плут. Твоё недовольное сопение и шуршание за батареей были слышны даже в спальне. Не любишь ты гостей, хозяин, ох не любишь.

– А за что вас любить прикажешь? – тут же вскинулся домовой. Единственный глаз полыхнул праведным гневом. – Под видом гостя дорогого всякая дрянь в дом проникнуть норовит! Чуть зазеваешься – и нате вам, кушайте на здоровье, не обляпайтесь! А я стар уже, чтобы каждый день со всякими тварями биться!

– Какой ты боевитый, Герасим, – усмехнулся мужчина, и в уголках его губ дрогнула знакомая улыбка. – А с одним глазом и вовсе на Кутузова похож.

– А откуда тебе имя моё известно? – насторожился домовой. Его рука медленно поползла к притороченной к поясу палке. – Мы с тобой из одного котелка не ели и брагу на брудершафт не пили. Говори немедля: кто таков и с какими целями пришёл?

Мужчина тихо, но заразительно рассмеялся. Да так, что чуть не упал с табурета.

– И чего это ты голым шляешься по дому, бесстыжая твоя рожа? – продолжал закипать домовой, брезгливо морщась. – Светишь мне тут своим срамом, в краску вгоняя! Похвастаться решил, что ли?

– Ну прости, гардероб пока не распаковал, – отмахнулся Кирилл. – А ждать, пока ты мне халат сошьёшь, я не намерен.

– Дерзкий какой!

– Извини, старый, – уже серьёзно сказал гость. – Просто никак привыкнуть не могу ко всем этим тряпкам. Столько лет налегке пробегал, прикрытый лишь собственной шерстью, а теперь всё это неудобное и тесное на себя натягивать приходится. Ненавижу ткань и пуговицы!

Повисла тишина. Герасим замер, вглядываясь в лицо гостя. Что-то неуловимо знакомое мелькнуло в этом наглом прищуре... Прошло немало времени, прежде чем домовой осторожно выдохнул:

– Кузьма?

– Ну наконец-то признал, гроза нежити. Было дело – звался так когда-то, – кивнул Кирилл, и улыбка стала теплее.

– Да как же это? Вот тебе и раз! – домовой всплеснул руками.

– Так на кой чёрт ты повязку нацепил? – спросил Кирилл. – Тебя Эвва тогда знатно подлечила. Я помню, как она с тобой возилась. Вышел ты из той заварухи здоровее, чем был. Оба глаза на месте, я же вижу.

– Для форсу, – вздохнув, признался Герасим и смутился, теребя край повязки. Затем заискивающе попросил: – Ты только нашему обществу об этом не говори. А то авторитет рухнет в одночасье. Домовой без шрамов – как воин без медалей. А понты — это вещь такая: чуть надавишь, и рухнет с грохотом.

– Перед соседями, значит, выёживаешься? Уважают, наверное?

– А то ж! – гордо вскинул подбородок Герасим.

Они помолчали. Наконец домовой не выдержал:

– А чего это у тебя с Катей? Неужто влюбился? Или план какой имеется? Не серчай, что лезу, но после того случая с тварями мерзкими я за неё горой. Предательства и подлости не прощу.

– Не переживай, старый, – мягко ответил мужчина. Взгляд его потеплел. – Я хоть и бывший кот, привыкший гулять сам по себе, но вдруг понял – прикипел я к ней всей душой. Да и сердце – оно не камень, ему не прикажешь.

– Это да, – не стал спорить домовой.

– И присмотреть за ней надо, Герасим. Призрак метку на ней свою оставил. Как бы не случилось чего. Так что крепись, хозяин – придётся тебе смириться с моим присутствием.

– Эх, – тяжело вздохнул домовой, с печальной отрешённостью качая головой. – Заживём теперь. Весело и дружно.

Конец.

Одет незнакомец был в серую, всю в заплатках рубаху и широкие штаны из грубой ткани, которые держались только благодаря поясу, подозрительно похожему на обычный ботиночный шнурок. На ногах у маленького старичка Катя разглядела настоящие лыковые лапти.

«Домовой!» – почти мгновенно догадалась девушка.

— Не пужайся, хозяйка, я тебе друг, а вовсе не враг, — быстро заговорил тот, выставляя вперёд ладони. Пальцы у него были крепкие, узловатые, словно сучки старого дерева, но жест явно означал миролюбие. — Сосед я твой. Живём под одной крышей. Зовут меня Герасим, и я, почитай, уж полвека по мере сил присматриваю за нашей с тобой квартирой. Матрёна Филипповна ещё помладше тебя была, когда с родителями в неё заселилась. И в ту же пору бабка Матрёны Фёкла Ивановна – меня из села забрала, в валенке перевезла да на житьё и службу определила.

Герасим замолчал, глядя на Катю с нескрываемым участием. Его маленькие глазки светились теплом и заботой, успокаивая лучше любых слов.

Девушка растерянно моргнула, всё ещё чувствуя отзвуки пульсирующего в груди испуга. Подтверждение существования домового не вызвало у Кати особого шока — по сравнению с тем, как её потрясла встреча с нахальным котом. Постепенно, шаг за шагом, её представление о реальности менялось: привычные границы мира истончались, прогибались, а теперь и вовсе начали ломаться. Всё происходящее вокруг уже не пугало так сильно. И странное существо, напоминавшее обычного человека, только совсем маленького, легко вписалось в эту изменившуюся картину, заняв своё место, как недостающий фрагмент большой мозаики.

– А что здесь происходит, Герасим? – наконец справившись с волнением, спросила Катя.

Домовой забавно моргнул, затем состроил печальную физиономию, насупил косматые брови и заговорил, заметно понизив голос:

– Беда у нас с тобой стряслась, Катерина. Пришла, окаянная, откуда не ждали. Порушился весь уклад домашний, вся защита пошла трещинами после того, как ты в дом… этого привела. Чужого. Тёмного.

– Про болотника я знаю, – быстро сказала девушка, чувствуя укол вины. – Кузьма мне рассказал.

– О как?! – Герасим искренне удивился и задумчиво покачал своей ушастой, лохматой головой. – Когда ж он успел? И где ты с ним свидеться смогла? Город же огромный, людный. Шансов на это ох как мало.

— На улице. Я шла домой, но случилась нехорошая история: на меня напали, а он защитил. Потом кот объяснил мне, что это и был болотник — тот самый, что прикидывался человеком… Вадимом…

– Во как! – Домовой присвистнул, и лицо его вытянулось. Он начал заметно нервничать: заходил туда-сюда, теребя пояс-шнурок. – Получается, выследило тебя чудище. По следу за тобой шло и напало, когда случилась такая возможность. Ох, ох, ох, плохо дело!

– Ты мне не ответил: что у меня с квартирой? Почему здесь теперь всё так странно? Почему всё задом наперёд?

Герасим вначале чуть смутился, окинул комнату взглядом, для чего-то поскрёб пятернёй у себя в затылке. Наконец, собрался с духом, подбоченился и заговорил деловито:

– Мы хотим тебе помочь, Катерина. Я хочу. Кузьма тоже, раз он даже на улице взялся тебя охранять. И ещё одна… хорошая женщина. С ней не так всё просто, но она, матушка-заступница, из тех, кто обладает истинной силой и способна навести порядок. Болотник же – силён и хитёр, потому как тварь древняя и сам он из тех мест, где слабый и глупый выжить не сможет. Потому и сильный такой. Так получилось, что он слишком долго был подле тебя и получил доверие, можно сказать, в душу влез. Теперь связь между вами крепкая, как стальной канат. Такое быстро не порвёшь, как сильно ни тяни. Поэтому мы подумали и решили тебя спрятать. А злодея заманить в хитрую ловушку и общими усилиями к ногтю прижать.

– Куда спрятать? – не поняла Катя, оглядываясь по сторонам и всё ещё стараясь хоть что-то понять.

Домовой опять почесал затылок, тяжело вздохнул, но всё же ответил, глядя Кате прямо в глаза:

– Уголок здесь надёжный, тихий. Если, конечно, вести себя подобающе. Есть такое место — тень реальности. Изнанка. Здесь можно схорониться на время, и никто, находясь по ту сторону, отыскать тебя не сможет. Ни взглядом простым, ни чутьём звериным.

– Не понимаю, – честно призналась девушка.

– Ну, это так, словно ты стоишь перед зеркалом, – начал объяснять Герасим, жестикулируя маленькими ручками. – Видишь отражение? Там тоже такая же комната, мебель, стены. Это и есть Изнанка или, если по-другому, – Зазеркалье. Человек туда попасть не сможет. Ни при каких обстоятельствах. Если только он не знает слов нужных и не владеет даром видеть скрытые тропы, ведомые лишь хранителям.

– Так вот почему здесь всё шиворот-навыворот, – догадалась Катя, чувствуя, как по спине пробежал холодок, а в ушах зазвучал едва уловимый шепоток-предостережение: «Будь осторожна, подруга! Пропасть, ведущая к безумию, совсем рядом!».

– Ну да, – кивнул домовой, и его голос стал строже. – Это отражение твоего мира, его изнанка, серая тень. Однако находиться здесь не так безопасно, как кажется. Изнанка — место капризное. Здесь нужно вести себя как можно тише и незаметнее. Не шуметь, не привлекать внимания. Те, кто здесь обитают, – духи, тени да прочие разные сущности, – чужих не любят. Чуть зазеваешься — могут и утянуть. Так что помалкивай и слушай меня.

Домовой попытался изобразить на лице выражение, присущее мудрому наставнику; его маленькие глазки заблестели тревогой.

– Перво-наперво: из квартиры ни шагу. Порог не переступай, даже если голос родной и знакомый манить станет. Второе: к окнам не подходи, наружу не выглядывай. Хотя здесь вечный сумрак стоит, у местных зрение острое. Вмиг срисуют и придут знакомиться, а знакомство с теневыми тварями для многих, а особенно для тех, кто пришёл сюда из мира света, смертельно опасно. И третье: старайся не шуметь. По квартире без особой надобности не расхаживай, полками не греми, дверями не хлопай. На кухню и в клозет не заглядывай — здесь нет никаких удобств и благ цивилизации, одна пустая бутафория.

– А как же… – растерянно начала Катя, но Герасим перебил её, властно махнув рукой.

– Водички попить я принёс, вон у кресла в пластиковой бутылке стоит. А ежели по нужде приспичит, то в спальне, за тумбочкой, горшок припасён. В него и сходишь.

— Горшок? — опешила Катя, невольно представив классический предмет детского обихода: старинный металлический горшок с большой боковой ручкой. Такое изделие, знакомое воспитанникам советских детских садов, современным молодым людям встречалось разве что в старых фильмах.

– Ведро пластиковое, с плотной крышкой, – пояснил домовой. – Его Зинаида Васильевна, соседка наша, с собой на дачу возит. Я на время одолжил. Разберёшься, чай, не маленькая.

Повисла короткая пауза. Герасим смущённо кхекнул, извлёк из-за спины небольшой бумажный кулёк и, подойдя, аккуратно положил его на диван рядом с Катей.

– Я тут немного покушать тебе собрал. Если дело затянется, то принесу ещё, не голодай.

Едва домовой замолчал, как случилось что-то странное. Он вдруг замерцал и поплыл, словно был соткан из плотного разноцветного дыма. Маленькая фигурка, нелепо искажаясь, потянулась вверх и в стороны, клубясь и растворяясь в сумраке. В самый последний момент Катя услышала шёпот, донёсшийся глухо и тревожно:

– Сиди как мышка! Не дай себя заметить…

Через секунду налетевший порыв холодного воздуха унёс и развеял остатки видения.

– Вот же чёрт! – только и смогла произнести перепуганная Катя, вжимаясь в диван и затравленно озираясь по сторонам.

Потребовалось несколько минут, прежде чем дыхание выровнялось, а нервы, натянутые до предела, успокоились.

Первым делом Катя направилась в спальню и замерла на пороге, поражённая увиденным. Кровать оказалась абсолютно пустой: ни белья, ни подушек, ни матраса. В центре комнаты возвышался лишь одинокий, голый остов с металлическими перекладинами, напоминающий скелет древнего животного.

«Значит, так надо», – мысленно согласилась Катя. Она понимала: сама поступила бы так же. Избавилась бы от всего, с чем длительное время контактировал Вадим. Вещи, пропитанные его присутствием, теперь казались заражёнными. Герасим вычистил комнату, тем самым разрывая материальную связь с болотником.

Возле тумбочки нашлось обещанное ведро. Пластиковое, с плотной крышкой, оно напоминало переносной унитаз и вполне сносно справилось со своей задачей. После этого Катя по привычке заглянула в ванную. Воды в кранах не оказалось — трубы молчали, сухие и мёртвые, подтверждая слова домового. Пришлось воспользоваться влажными салфетками из сумочки.

В бумажном кульке от домового обнаружились жареная куриная ножка, три ломтя душистого чёрного хлеба, небольшой солёный огурец и несколько тонких ломтиков сыра. Странный, но весьма аппетитный набор. И рождающий ряд непростых вопросов, учитывая, что таких продуктов у Кати дома не водилось. Видимо, Герасим, верный своим привычкам, «одолжил» это простое угощение у соседей. Однако, не испытывая хоть каких-то терзаний совести, Катя быстро съела всё, с наслаждением разжёвывая каждый кусок, запила прохладной минеральной водой и, чувствуя, как приятное тепло сытости и неги разливается по телу, откинулась на спинку дивана.

Закрыла глаза и почти мгновенно уснула.

Однако долго поспать не удалось. Тревожное ощущение чужого взгляда пробило дремоту, ударив в подсознание и мгновенно разогнав сонную марь.

«Дедушка-домовой вернулся», — мелькнула мысль, и губы Кати невольно тронула улыбка облегчения.

Она открыла глаза и тут же замерла, испытывая целый букет разных, но одинаково неприятных ощущений: разочарование, непонимание, испуг. В центре комнаты, почти там же, где недавно стоял Герасим, сидела большая серая крыса. Зверь не двигался, лишь пристально, с пугающей осмысленностью, смотрел на девушку чёрными влажными бусинами глаз.

Внутри у Кати что-то щёлкнуло, срывая предохранитель. Она молниеносно забралась на диван с ногами и истошно закричала, срываясь на нервный визг. Острое смешанное чувство отвращения и страха напрочь выбило у неё из головы все нравоучительные предостережения домового.

***

Одинокая фигура в длинном тёмном плаще с глубоким капюшоном неспешно, будто сквозь дремоту, брела по неширокой улице, закатанной в старый, весь в трещинах и сколах асфальт. Сверху, из густого серого марева, полностью скрывшего небо, сыпал противный мелкий дождь. Казалось, капли растворяются в воздухе, не долетая до земли, и лишь сгущают застывший туман, делая его вязким и непроглядным.

На улице стоял серый сумрак — не видно было ни единого источника света, ни фонаря, ни слабого отсвета. Соседние дома тонули в мути: несколько ближайших пятиэтажек походили на размытые водой тени, нарисованные акварелью на мокром сером фоне. Другие просто исчезли, растворившись в стылой серости. Или их там никогда и не было вовсе?

Фигура остановилась, не дойдя до края дороги, где асфальт обрывался и начиналось царство непроглядной пустоты. Неподвижно постояла несколько секунд и вдруг резко, рывком повернула голову. Посмотрела на странный дом за своей спиной. При более внимательном взгляде было видно, что тот несильно, но всё же отличается от общего окружения: был чуть ярче, чуть чётче, с плотными контурами.

Пристальный взгляд безошибочно определил окно, за которым слабой искрой теплилась такая притягательная и такая ненавистная призраку жизнь…

***

Кот скользнул в гостиную и единым текучим движением взмыл на спинку дивана. Устроился там с царственной небрежностью: хвост и лапа свисали вниз, голова гордо поднята. Неспешно, с показной ленцой, он обвёл взглядом комнату, погружённую в мягкий вечерний сумрак.

– Я знаю, что ты здесь, – произнёс он негромко и уставился в угол, где тени сгустились особенно плотно.

– Ты всё так же проницателен, мой милый друг! – почти мгновенно отозвался наполненный ласковой негой женский голос.

Эвва выступила из мрака, шагнула к дивану и присела на самый его краешек. Взгляд женщины скользнул к матовому прямоугольнику светильника на потолке. Тот послушно вспыхнул, заливая комнату тёплым светом.

– Здравствуй, Тормаш. Рада тебя видеть, – улыбка женщины сияла ослепительной белизной. Её даже можно было назвать искренней.

– И тебе не кашлять, подруга. Как дома дела? Что нового? Вы там ещё не все перегрызлись?

– Вполне неплохо, – спокойно ответила Эвва, не переставая улыбаться. – Братья продолжают чудить и порой творить непотребное, но после того, как отец ушёл, стали думать чуть больше. Особенно перед тем, как принять какие-то важные решения.

– Отец покинул вас? Довели, значит, старика.

– Это был его выбор. Никто не посмел бы ему перечить.

– А как же Совет рода?

– Теперь семейный Совет возглавляю я, – Эвва скромно потупила взгляд, но улыбка её стала шире. – Берегиня была ко мне благосклонна и уступила это священное право. Она предпочла сопроводить отца в его странствиях.

– Да-а-а… – протянул кот. Его морда исказилась в гримасе, от которой заскулил бы и дал дёру самый свирепый бойцовский пёс. – Рад за тебя, Эвва. Ты наконец добилась того, к чему стремилась всю свою жизнь.

– Не совсем так, мой милый друг. В моей жизни куда больше устремлений, и некоторые из них стоят в приоритете много выше, чем возможность утвердиться во главе рода. Власть — лишь инструмент, а не цель.

Эвва поднялась с дивана, сделала несколько плавных шагов по комнате и вернулась, придвинувшись почти вплотную к спинке, где лежал кот. От неё пахло цветами и предгрозовой свежестью. Воздух вокруг неё наэлектризовался и едва не искрил, переполненный силой.

– У тебя наконец-то появился шанс вернуться, Тормаш! – Её голос звучал как журчание ручья, лаская слух и завораживая волю. В словах прелестницы сквозила непоколебимая уверенность. – Вернуть себе всё: доброе имя, статус, утраченную силу. А главное — как и прежде встать подле меня. Занять своё место по праву, а не прозябать вечно в теле безродного бродяги.

– И на хрена мне всё это? – буднично и спокойно поинтересовался кот, даже не шевельнув ухом. Но кончик хвоста нервно дёрнулся, выдавая его с потрохами.

– Неужели ты не устал таскать на себе эту шкуру? – искренне удивилась Эвва, склонив голову набок. – Спать по пятнадцать часов в сутки, ходить в лоток и вылизывать собственные яйца? А злые мальчишки с рогатками, своры собак и кожные паразиты? Жизнь на помойке, Тормаш! Неужели она тебе милее свободы и данной родителем силы?

– У меня нет блох! – зло взвился кот. Шерсть на загривке мгновенно встала дыбом, он поднялся на лапы и пригнул голову, готовый броситься. Казалось, ещё мгновение — и он вцепится когтями в лицо говорившей.

Эвва хихикнула, но всё же предпочла отстраниться на безопасное расстояние. Быстро проговорила, пряча улыбку:

– Я этого и не утверждаю. Просто к слову пришлось, дорогой. Не сердись, пушистый. Хочешь, я тебе за ушком почешу? Сниму напряжение?

Кот зашипел, выгнул спину крутой дугой, и из глотки вырвалось низкое, угрожающее рычание. Эвва расхохоталась, звонко и весело, затем развернулась и уселась в кресло, закинув ногу на ногу. Её весёлость длилась ровно десять секунд, после чего лицо стало каменным, а взгляд — острым, как лезвие.

– Так что ты ответишь на моё щедрое предложение, мой старый и горячо любимый друг? Поторопись с ответом – время не ждёт.

Кот медленно выдохнул, успокаиваясь, и лёг на прежнее место. Хотя было заметно, что мышцы зверя напряжены.

– Звучит как очередная подстава, моя старая (кот намеренно выделил это слово, вложив в него весь накопленный яд) и горячо презираемая подруга. Думаешь, я забыл, кто поспособствовал тому, чтобы на меня эту шкуру напялили? Кто выгнал меня из рода с позором и пустил по следу охотников? Я помню каждый твой шаг, Эвва. Каждое слово, сказанное тобой на том памятном Совете, который вы так ловко превратили в судилище.

– Про охотников впервые слышу, – призналась Эвва, и в её голосе прозвучала нотка искреннего недоумения. – А то, что я настаивала на изгнании, да ещё и чтобы при этом тебя гнали ссаными тряпками — это правда. Не стану отрицать. Но вспомни, что было до моего вмешательства. Тебя приговорили к вечному заточению в каменных пустошах старика Харона. Ты ведь знаешь, что это такое? Мёртвый лабиринт, где время крошится в пыль, а разум растворяется в безмолвии. Оттуда нет исхода, Тормаш. Никто не возвращался. Я своим словом заменила тебе смерть на жизнь. Дала шанс жить, пусть и в блохастой шкуре кота. Сохранила возможность вернуться. Неблагодарная ты сволочь!

На некоторое время в комнате повисла вязкая, гнетущая тишина. Кот тяжело сел, отвернул морду к стене и замер, превратившись в чёрную статую. Лишь хвост нервно бил по спинке дивана, выдавая бурю эмоций внутри. Эвва молча смотрела на него, не торопя, давая переварить услышанное. Наконец Тормаш принял решение.

– Что надо делать? – негромко спросил он.

– Для начала — всё здесь подчистить, разобравшись с охреневшим в край болотником. Тварь зарвалась, нарушила допустимые границы, и это нужно исправить. Затем отдать то, что ты спёр тогда у отца. Артефакт должен вернуться в род. После этого я проведу ритуал, который вернёт тебе прежний облик и позволит накопить утерянные силы. Это, конечно, весьма болезненно, но думаю, ради возвращения былого величия потерпеть стоит. Уверена – ты выдержишь.

– Артефакт я смогу вернуть только после того, как обрету свою силу, – отрезал кот. – Он мне сейчас не подвластен. Ты знаешь, что я так и не смог им воспользоваться. Он отказывается признавать зверя.

– Хорошо, – легко согласилась Эвва, словно ожидая такого ответа. – Сначала сила, потом артефакт. Сделаем, как скажешь.

– А что насчёт болотника? У тебя есть какие-то придумки? Только учти – у него прочная связь с девчонкой, и он считает себя вправе забрать её жизнь.

— Да, я придумала. Но на данный момент нам остаётся только ждать. Не сомневаюсь — он обязательно сюда явится. Связь работает в обе стороны: он чувствует её и тот след, который она за собой оставляет. Тварь прилетит, как мотылёк на огонь. А ловушка уже готова.

– Что с девчонкой? – Тормаш повернул голову, и в его глазах мелькнула тревога. – Надеюсь, ты не собираешься её использовать в качестве наживки?

— Понравилась девочка? — удивлённо приподняв бровь, спросила женщина. – Годы изгнания тебя сильно изменили, Тормаш. Раньше ты презирал людей, считая их слабыми, никчёмными паразитами, что забыли свои корни и предали род. А теперь переживаешь за смертную?

– Она ни в чём не виновата, – глухо ответил кот. – Не впутывай её в эти игры.

– А мне казалось, что это её безрассудство и слабость дали монстру возможность так грубо вломиться в этот мир.

– Слабость – да. Но не злой умысел. Ей и так серьёзно досталось.

– Не переживай, – усмехнулась женщина, и в её усмешке не было зла. – Встреча с болотником ей не угрожает. Девочку мы надёжно спрятали. Считай, что она в безопасности.

– Мы? – удивился кот, настороженно дёрнув ухом.

– Ну да. Местный домовой оказался вполне договороспособным. Смышлёный старикан, не то что некоторые. Помнишь того старого хрыча из лесной усадьбы? Некоего Корыстыля, что возомнил себя чуть ли не княжеским мажордомом? Борода в лишайнике, глаза как потухшие угли, а амбиций и гонору — на целый Совет? Нам тогда чуть-чуть не хватило времени и удачи, чтобы его прищучить.

– Которого ты потом всё же прихватила за его куцую бородёнку? Судить и рядить не стала, а забросила в самую непроходимую чащу Большого Гнилого леса, где он и принял смерть не быструю, но жуткую? – фыркнул кот. – Как же такое забыть! Я до сих пор помню его истошные вопли.

– Он сам виноват, – холодно отрезала Эвва. – Это из-за его предательства нас постигла неудача в охоте на оборотня. И та лесная тварь, за которой мы столько гонялись, ещё долго кошмарила крестьянские подворья. Пока мы не вернулись и не выжгли гнездо. Так что – предателей я не прощаю. А этот домовой — другой. Он, конечно, лапоть деревенский, но с ним можно иметь дело.

– Так куда вы с ним спрятали Катю? – продолжал настаивать кот.

Эвва замешкалась, будто сомневаясь, говорить ли всю правду. Но соврать не решилась — ответила прямо:

– Он отвёл её в Изнанку мира. С моей помощью, естественно. Девчонка посидит там немного под его присмотром, пока мы тут не закончим. Место тихое и надёжное, болотник туда точно не сунется. Так что твоя Катя в относительной безопасности, а у нас развязаны руки.

– Болотник умный и осторожный, лишний раз рисковать не станет, – задумчиво произнёс Тормаш. – Он сюда может и не полезть, если поймёт, что его жертвы в квартире нет. К тому же мы тут. В прошлый раз он тебя срисовал издалека, едва ты порог переступила. И тут же дал дёру через канализацию.

– Я учла это, – спокойно ответила Эвва. – Накину полог невидимости и скроюсь за зеркальной пеленой, как только он появится в пределах моей видимости. Будь спокоен, моя аура наружу не просочится. А в качестве приманки я приготовила вот это.

Она повернулась к спальне и негромко щёлкнула пальцами. Дверь бесшумно отворилась, и в гостиную вошла… Катя.

Из одежды на ней была лишь бледно-розовая ночная сорочка. Тончайшая ткань, почти невесомая, липла к телу, словно вторая кожа, и была прозрачна настолько, что не скрывала ничего: ни очертаний упругой груди с тёмными сосками, ни соблазнительного изгиба бёдер, ни маленького тёмного треугольника внизу живота. Девушка двигалась плавно, но в этой плавности угадывалось что-то неестественное, кукольное.

– Морок? – спросил кот, прищурившись. Он внимательно вглядывался в лицо «девушки», ища малейшую фальшь: дрожание контуров, ошибку в цвете глаз, отсутствие дыхания. Ничего. Копия была безупречной.

Кот спрыгнул на пол, подошёл вплотную и с привычной кошачьей грацией потёрся боком о ногу вошедшей. Принюхался. Мгновение — и его словно током ударило. Холод. Мёртвый, могильный холод, сквозящий сквозь иллюзию тепла. Ни пульса, ни запаха живой плоти, лишь едва уловимый аромат тлена и бальзама из дубовой коры и сухой полыни.

Кот с грозным шипением отскочил в дальний угол, шерсть у него на загривке встала дыбом.

– Упырь! – прошипел он, выпуская когти и скаля клыки. – Ты притащила сюда настоящего упыря? Совсем берега попутала?

– Это не простой упырь, а «возвращенец», – поправила Эвва, и в её голосе зазвучала гордость мастера. – Разве ты не видишь разницы, Тормаш? Её подняла из могилы не жажда крови, а мечта о мести. Воля удерживает плоть от распада, а не голод. В ответ на помощь я согласилась посодействовать ей в достижении цели. Это сделка чистой воды.

– Ебать, как трогательно! – фыркнул кот, дёрнув ухом. – Слезу сейчас пущу от нахлынувших чувств.

Возвращаться на диван он не стал, запрыгнул на подоконник и улёгся там, не сводя глаз с мертвячки. Разумно посчитал, что чем дальше он от опасного объекта, тем лучше у него обстоят дела в плане психического и физического здоровья. Тормаш, когда-то давно волей рода заключённый в тело кота, быстро и как-то незаметно для себя сменил основные жизненные приоритеты. Теперь он крайне недолюбливал и даже боялся любую нежить — даже самую, казалось бы, безобидную.

– Но почему она так похожа на Катю? – спросил он уже спокойнее, наблюдая, как «девушка» застыла в ожидании, продолжая улыбаться вполне человеческой улыбкой.

– Это всего лишь наши маленькие женские хитрости, – обворожительно улыбнулась Эвва. – Немножко косметики, капелька магии, чуть-чуть терпения при подгонке черт — и вот результат. Иллюзия, вплетённая в плоть. Пусть и мёртвую. Правда, она милашка?

– Мечта некроманта, – раздражённо фыркнул кот, дёрнув ухом. – А вот у некрофила на неё не встанет. Слишком сильно эта кукла смахивает на живого человека, аж тошно становится. По мне так мертвечина должна за версту вонять падалью и выглядеть соответственно, а не вводить в заблуждение упругими формами и идеальной кожей.

– Какой ты стал грубый, Тормаш! – покачала головой Эвва, хотя в её глазах плясали весёлые искорки.

– Я всегда такой был. Просто ты забыла об этом, пока я у помоек подъедался. Или решила, что кошачья шкура меня облагородит?

Эвва небрежно махнула рукой. Псевдо-Катя плавно, с той же неестественной кукольной грацией, развернулась и поплыла обратно в спальню.

– Брр, мерзость какая! – Кот встряхнулся всем телом, словно пытаясь сбросить налипшую невидимую паутину отвращения. Шерсть у него на загривке всё ещё топорщилась. – Думаешь, болотник поведётся на это? Хитрая тварь может почувствовать подвох. Вдруг он поймёт, что это не та, на кого он нацелился?

– Не поймёт, – твёрдо отрезала Эвва. – Он просто не успеет к ней прикоснуться. Я позаботилась об этом. Она лишь приманка, которая помаячит у него перед носом. А сеть уже расставлена, и мимо неё ему не проскочить.

Она взмахнула рукой, губы беззвучно шевельнулись, произнося короткое, рубленое заклятие. Воздух на входе в комнату дрогнул, запахло озоном и ржавчиной. Пространство искривилось, и с глухим, тяжёлым лязгом материализовалась большая, почти в человеческий рост клетка. Толстые железные прутья, тёмные, неровные и бугристые, были скреплены между собой тугими, сложными узлами, в которых угадывались очертания древних рун.

– Ух ты! – выдохнул кот, и в его жёлто-зелёных глазах вспыхнуло искреннее восхищение. Он подался вперёд, забыв об осторожности. – Клетка из хладного железа? Откуда у тебя его столько?

– Пустяки, – отмахнулась Эвва, но уголок её губ дрогнул в довольной усмешке. – Тут его не так и много. Необходимый минимум, чтобы пленить тварь.

Кот не удержался. Спрыгнул на пол, подошёл к ловушке вплотную, принюхиваясь. Прутья действительно пахли чистым, без примесей железом. А ещё от них ощутимо тянуло настоящим магическим холодом, от которого шерсть у кота самопроизвольно вставала дыбом.

– Ещё и с вкраплениями каменных слёз? – заметил он тусклые, сероватые кристаллы, вплавленные в узлы. – Хорошая штука! Теперь понятно, чем ты здесь днём гремела так, что всполошились все соседи. Ковала ловушку прямо на месте? Рискованно.

Он вернулся на спинку дивана, уселся, обвив хвостом лапы, и уставился на женщину.

– А скажи-ка мне, Эвва, что это были за звуки, от которых старушка-соседка едва не сошла с ума окончательно? Вызвала полицию, скорую... С её слов, здесь чуть ли не оргия содомитов проходила. С огоньком, криками и молодёжным задором.

Эвва улыбнулась, и эта улыбка коту категорически не понравилась. Слишком уж хищной и самодовольной она была.

– Но ведь сработало же? – мурлыкнула она, продолжая улыбаться. – Ты примчался сюда, задрав хвост и вздыбив шерсть. Ревность взыграла, Тормаш? Видимо, решил, что это я тут развлекаюсь, пока ты там, на городских улицах, в кота играешь? Ведь ты знал, что я в городе. Почуял мой приход. Кстати, ты тут же удрал, как и мерзкий болотник.

– Не льсти себе! – огрызнулся кот. – Нам, котам, не ведомо чувство ревности. К тому же мы с тобой физически не совместимы. Я — существо тонкой душевной организации, а ты... ты ходячая катастрофа. Несмотря на всю мою харизму и неотразимость, у нас с тобой нет ни единого шанса. Даже в самых смелых фантазиях.

– Тьфу на тебя, блохастый! – зло фыркнула Эвва и тут же резко встала на ноги. Предупреждающе вскинула руку.

– А вот и наша долгожданная добыча пожаловала, – негромко произнесла она. Её голос прозвучал строго, почти механически.

Шаг в сторону, едва заметный жест, и её фигура дрогнула, пошла рябью, мгновенно растворяясь в тенях. Словно её и не было — лишь лёгкий, едва ощутимый запах духов остался висеть в воздухе.

Кот прищурился, глядя на пустоту, где только что стояла подруга. Магия работала безупречно. Затем он перевёл взгляд на клетку: решётка из хладного железа мерцала слабыми рунами, постепенно становясь невидимой, но оставаясь всё такой же непреодолимой преградой. Тормаш удовлетворённо хмыкнул и одним бесшумным прыжком перебрался на подоконник. Устроился там, почти полностью укрывшись за тяжёлой складкой плотной шторы. Лишь жёлто-зелёные глаза, сузившиеся до щёлочек, выдавали присутствие хищника.

Дверь спальни бесшумно отворилась. На пороге появилась мертвячка. На прозрачную, как паутина, ночную сорочку она накинула лёгкий шёлковый халатик, который ещё больше подчёркивал изгибы тела, не скрывая ничего существенного. Она прошла к порогу комнаты и облокотилась плечом на косяк, принимая томную, нарочито эротическую позу. Бедро выставлено вперёд, голова склонена, губы приоткрыты. Ни дать ни взять — молодая жена, с нетерпением ожидающая прихода мужа с работы. Или, судя по игривому блеску в застывших глазах, тайного визита соседа-любовника.

Но гость не был похож ни на мужа, ни на соседа. Входная дверь, которую оставили незапертой, с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Кот услышал, как что-то с шумом и мерзким хлюпаньем проникло в квартиру, как по ламинату заскребли многочисленные конечности болотника. Почти сразу в комнату ворвалась удушливая волна вони: смесь тухлой рыбы, болотной гнили и едкой химии городских стоков.

Ненастоящая Катя не дрогнула. Она продолжала блестяще отыгрывать роль. Её улыбка стала шире, а в глазах плескался искусно созданный морок — безумный, жаждущий взгляд влюблённой. За такую игру можно было смело вручать «Оскар». Тормаша кольнул острый, как шило, вопрос: кто научил упыря таким тонкостям? Неужели Эвва?

Движение в прихожей внезапно затихло. Мертвячка ещё постояла немного, а затем изящно развернулась на сто восемьдесят градусов — движение вышло плавным, безупречно точным. Она чуть оттопырила бедро, шагнула вглубь комнаты, обернулась через плечо и поманила гостя пальчиком.

– Ну же! – беззвучно прошипел кот, вжимаясь в подоконник. Когти царапнули жёсткий пластик. – Шевели своими отростками, сволочь!

Тишина. Болотник не двигался. Он замер на пороге, невидимый за углом. Его присутствие давило. Монстр явно жаждал крови, но продолжал чего-то выжидать. Почуял подвох, несмотря на магию Эввы, что должна была скрыть ловушку? Или тварь насторожил этот нарочито развратный образ псевдо-Кати? Тормаш был уверен: настоящая Катя вела себя гораздо скромнее. Неужели болотник настолько изучил жертву, что быстро заметил фальшь? Кота передёрнуло от нехорошего предчувствия.

Кукла-приманка скользнула в спальню, оставив дверь приоткрытой, но болотник не спешил следовать за ней. Тишина в прихожей, нарушаемая лишь влажным, булькающим дыханием твари, становилась всё напряжённее. Кота больше всего бесило то, что угол обзора был ограничен: он не видел, что происходит за стеной, и оставалось лишь гадать, что задумал монстр. Готовит свой ход или собирается дать дёру?

– Думали, что сможете обмануть меня? – Тишина лопнула внезапно, словно большой, наполненный метаном пузырь над поверхностью гнилой топи. Голос был злой, скрипучий, уже совсем не похожий на человеческий. Он ударил по ушам, заставив неприятно засвербеть где-то в затылке. Тормаш понял: засада, так тщательно подготовленная Эввой, с треском провалилась. Монстр не купился на хитрость.

– Наивные, глупые старпёры! – продолжил болотник, и в его тоне зазвучала ядовитая насмешка. – Вы – конченные дебилы, если решили, что сумеете подсунуть мне это гниющее дерьмо! А что у нас там, в комнате? Небольшой, но весьма неприятный сюрприз, от которого за версту смердит древней, как говно мамонта, магией? Думали, я не замечу?

«Что-то он стал слишком смелым. И умным», – мелькнула у кота тревожная мысль.

В наглости твари присутствовала не просто глупая самоуверенность, а реальная сила. И это пугало.

Предчувствуя беду, кот спрыгнул с подоконника. Через секунду он уже был на пороге комнаты, вжавшись там в пол, готовый к броску или уклонению.

То, что он увидел в прихожей, неприятно его поразило.

Болотник изменился. За те часы, что прошли с момента его перевоплощения в истинную форму, тварь раздалась в размерах почти вдвое. Теперь она с трудом умещалась в прихожей, задевая стены и мебель своими массивными боками. Тело перестало быть бесформенным киселём; оно уплотнилось, стало более жилистым, бугристым. Сверху наросли хитиновые пластины тёмно-болотного цвета, перекрывающие друг друга, как черепица. С них стекала слизь, вязко капая на пол. Брюхо, раньше висевшее мешком, подтянулось, посветлело и покрылось крупной, словно кованой чешуёй. Лапы потемнели, стали толще, грубее, обзавелись мощными суставами и крючьями, способными крошить не только живую плоть, но и что-то куда более твёрдое.

Тормаш мгновенно оценил степень угрозы. Это уже не та каракатица, что предстала перед ними утром и которую можно было попытаться порвать когтями. Перед ним стоял танк, обросший бронёй. И, судя по тому, как напряглись мышцы под хитином, эта махина была ещё и пугающе быстрой. Ловушка с клеткой могла просто не выдержать мощного удара. Нельзя было исключать, что тварь снесёт её ко всем чертям вместе со стеной!

– Ну что, котяра? – пророкотал болотник, разворачивая массивную голову в сторону Тормаша и впиваясь в него взглядом, полыхающим злобным огнём. – Иди сюда. Покажи, на что способен старый хранитель – гроза и пыльная легенда славянского приграничья. Я с радостью оторву тебе хвост и с живого сдеру шкуру.

Но Тормаш не среагировал на оскорбление и призыв к драке. Наоборот, он демонстративно расслабился, сел на задние лапы и чуть склонил голову, с неприкрытым интересом разглядывая изменившегося болотника.

– Схарчил кого-то? – поинтересовался он. Голос его звучал ровно, с напускной ленцой, но внимательный взгляд продолжал скользить по броне противника, осматривая стыки пластин и выискивая уязвимые места.

– Да, – тварь и не думала это скрывать. Она ощерилась, изображая хищный восторг. Из её пасти потянулась нитка густой тёмной слизи. – Здесь есть где разгуляться и есть кем полакомиться. Город людный, большой, старый. В нём полно беспечных тварей, пьяниц и бродяг, чьё исчезновение никто не заметит. А сколько влажных, укромных уголков под его домами и улицами…

– Зачем же сюда вернулся? – кот зевнул, демонстрируя клыки, но уши оставались развёрнутыми вперёд, ловя каждый шорох. – Мог бы сидеть в своей сраной канализации и жиреть дальше.

– Забрать своё! – рявкнул болотник.

Тварь дёрнулась, нервно защёлкала жвалами, и по её телу прошла волна судорог. Хитиновые пластины заскрежетали друг о друга.

– Куда вы её спрятали, хитрые сволочи? Где моя законная добыча?

Вмиг маска рассудительности сползла, обнажив первобытную, неконтролируемую ярость. Лапы впились в пол, в щепки кроша ламинат и бетонную стяжку под ним. Было видно, что монстр на грани и в любой момент готов броситься в атаку. Однако что-то его держало. Тормаш больше не сомневался – тварь прекрасно чует приготовленную для него клетку.

Внезапно болотник замер, тряхнул массивной головой и с видимым усилием вернул себе самообладание.

– Предлагаю решить этот спор по-хорошему, – уже относительно спокойно заговорил он. – Вы возвращаете мне девчонку, и я тут же исчезаю. Нырну так глубоко, уйду такими тропами, что ни один охотник меня не сможет найти. И вы обо мне больше не услышите. Как тебе такой вариант, хранитель? Если интересно, то у смертных эта херня называется «приемлемый компромисс».

Кот молчал, всё ещё пытаясь предугадать дальнейшее развитие событий. Получалось плохо. Точнее сказать – вовсе никак. Они с Эввой явно недооценили тварь.

– А почему нет? – наконец произнёс он, пожимая плечами. В его тоне прозвучала фальшивая нотка облегчения. – Мне вся эта возня тоже изрядно надоела. Беготня, нервы, неоправданный риск… Чего нам с тобой бодаться из-за какой-то дуры? Ведь это всего лишь человек.

Кот демонстративно отступил на шаг и твёрдо произнёс, глядя болотнику в глаза:

– Иди и возьми. Я мешать не стану. Слово хранителя.

В прихожей повисла тишина. Болотник замер, вглядываясь в кота. А затем из его глотки вырвался низкий, булькающий смешок.

– Всё ещё пытаешься всучить мне эту мёртвую шлюху? Ты серьёзно? Думаешь, я тупой и не понимаю, что это обман? Куда вы заныкали мой честно заработанный приз?

– О чём ты?

– Где девка, что здесь живёт? Я чувствую – она где-то рядом.

– Так иди и поищи. Клянусь, я тебе мешать не стану.

– А что на это скажет твоя подруга? – зло зашипел болотник. – Мне кажется, у великой Мокши, или Эввы, как она себя нынче называет, есть своё мнение на этот счёт. И оно куда весомее, чем твоя никчёмная клятва. Кто ты такой, чтобы давать слово? Жалкий вор, неудачник, шкура на четырёх лапах, навеки изгнанный из рода! Твои клятвы ничего не стоят.

На мерзкой личине твари расползлась злорадная ухмылка, обнажив ряд острых, как иглы, зубов.

– Моя слава бежит впереди меня, – со вздохом констатировал Тормаш. В голосе не было ни обиды, ни страха, лишь усталая ирония.

Он почувствовал, как воздух за спиной сгустился, наэлектризовался и ударил в ноздри запахом озона и грозовой свежести. Тени в комнате дрогнули, сплетаясь в высокую, величественную фигуру. Эвва больше не скрывалась.

– Дай-ка я пообщаюсь с этой тварью! – произнесла она. Голос её прозвучал очень тихо, но в нём звенела такая ледяная ярость, что кота слегка придавило к полу. Он, не раздумывая, предпочёл убраться в сторону, слившись с тенью у стены. Тормаш знал: когда Эвва говорит таким тоном, лучше не стоять у неё на пути.

Входная дверь захлопнулась сама собой. Удар был такой силы, что воздух в прихожей сжался в упругую волну. Оглушительный грохот отозвался в ушах болью, стеклопакеты в окнах жалобно задребезжали, а по потолку и стене побежала тонкая, извилистая трещина, осыпая пол белой пылью. Дом застонал, принимая на себя выплеск чужой силы.

Эвва сделала шаг вперёд, поднимая правую руку. Воздух вокруг её ладони дрогнул, заискрился, и почти мгновенно в пальцах материализовался крепкий деревянный посох. Тёмное, морёное дерево, отполированное веками битв, венчал изогнутый крюк, острый как бритва. Тормаш помнил этот посох в деле: Эвва орудовала им с пугающей ловкостью, подсекая противников за ноги или лапы, роняя на землю и добивая сокрушительным ударом в висок. Вот только теснота прихожей, заставленной мебелью, вряд ли позволит ей развернуться с привычной грацией.

– Тебе не убежать, водный таракан! – выкрикнула она.

Левая рука Эввы сделала резкое, рубящее движение. Раздался сухой, хлёсткий щелчок — звук магического кнута, рассекающего реальность. Невидимая петля, сплетённая из чистой воли, вцепилась в тушу болотника. Эвва дёрнула на себя, вкладывая в движение всю свою мощь.

Тварь яростно заверещала, и её голос сорвался на визг. Она застучала лапами по ламинату, пытаясь удержаться. Когти крошили покрытие, оставляя глубокие борозды и выдирая целые пласты. Массивное тело подалось вперёд, хитиновые пластины заскрежетали от напряжения.

– Что же ты сопротивляешься, нечисть? – Эвва усмехнулась, но глаза её оставались холодными. – Заходи смелее. Этот дом тебе хорошо знаком. И здесь та, кого ты так сильно желаешь. Чувствуешь её запах? Она ждёт.

Болотник дёрнулся, и в его глазах полыхнула алчность, смешанная со злобой. Он рванулся в сторону, цепляясь за массивный гардеробный шкаф. Мебель не выдержала натиска: шкаф качнулся, заскрипел и с грохотом рухнул, перегородив проход. Обрушившаяся преграда на миг скрыла тварь от Эввы и нарушила заклинание.

Спустя секунду болотник сумел вырваться из магических узлов. Связи лопнули с противным чавканьем, осыпаясь быстро гаснущими искрами. Тварь отскочила назад, прижимаясь к стене, и издала торжествующий клёкот. Затем замерла и нервно закрутила башкой, словно к чему-то принюхиваясь. Тормашу вдруг показалось, что он услышал девичий крик…

– Думали, что обманули меня? А вот хрен вам! – прошипел болотник, и в его голосе зазвучала ледяная, расчётливая злоба. Он склонил голову набок, и в его мутных глазах мелькнуло что-то древнее и беспощадное.

Затем произошло непредвиденное. Он вдруг поднялся на задние лапы и выпрямился во весь рост. Его фигура стала вдвое крупнее. Болотник широко разинул пасть. Из глотки, пульсируя, извергся фонтан густой, жёлто-зелёной жижи. Слизь ударила не в Эвву, а в большое, старое зеркало, висевшее на стене в прихожей. Жидкость ударила в стекло, мгновенно впитываясь в поверхность, словно кислота в лист бумаги.

Зеркало вспыхнуло бледно-синим, мертвенным светом и протяжно загудело. По его глади побежали рябь и круги, пространство внутри исказилось, превращаясь в водоворот теней.

– Нет! – крикнула Эвва, и в её голосе впервые послышался неприкрытый страх. Она поняла замысел твари слишком поздно.

Болотник прыгнул. Его массивная туша, казалось, не могла протиснуться в зеркальную гладь, но сияние подхватило монстра, сжало и втянуло внутрь. Раздался глухой хлопок, словно лопнул огромный пузырь, а за ним — звонкий ливень осколков. Зеркало рассыпалось, дождём битого стекла опадая на пол. Синий свет погас, оставив после себя лишь пустую раму и запах гари, смешанный с болотной вонью.

– Сука! – в сердцах крикнула Эвва.

Она попыталась пройти в прихожую. Получалось плохо: мешали поваленная мебель и местами выдранное с корнем покрытие пола. Эвва взмахнула посохом, стараясь нащупать след и стабилизировать проход, но было поздно. Магия вихря иссякла — он схлопнулся с едва уловимым вздохом, и наступила мёртвая тишина. Путь в мир теней бесследно исчез, окончательно изолировав запертую там тварь.

Кот, наблюдавший за метаниями подруги, почувствовал, как внутри у него всё немеет от холода. Зеркало. Большое и старое, висевшее на стене прямо напротив кухни не один десяток лет. Именно его Эвва сделала дверью, что вела в Изнанку, в вечно сумрачную тень реальности. Именно туда, в зазеркалье, Эвва и домовой спрятали Катю.

– Капец девчонке! – зло, сквозь зубы процедил Тормаш.

***

Высокая сгорбленная фигура в сером плаще и полностью скрывающем лицо капюшоне бесшумно переступила порог. Она словно явилась из ожившего кошмара, сошедшего в мир со страниц книги, написанной тьмой на пергаменте из ночных кошмаров. Мгновенно воздух вокруг сгустился, пронизанный инфернальным холодом. Катя с ужасом увидела, как её дыхание вырывается изо рта рваными белыми облачками и тут же тает в ледяной тишине комнаты.

Огромная лоснящаяся крыса среагировала с неестественной быстротой. Беззвучный рывок — и тварь исчезла в углу. Она словно просочилась сквозь каменные стены, не оставив после себя ни малейшего следа.

Похожая на призрак фигура сделала несколько шагов и застыла, уставившись на Катю. Девушка почувствовала, как её силы стремительно тают, а воля, собранная воедино с таким трудом, рассыпается прахом. Страх, готовый взорваться паникой, вдруг притупился, сменяясь липкой, тягучей апатией. Мысли замедлились. Это напугало ещё больше: тело хотело бежать, но разум стремительно погружался в оцепенение, теряя способность сопротивляться.

Страшный незнакомец шагнул ближе. Движение далось ему с усилием, будто он продавливал собой невидимую упругую пелену. Медленно поднял руку, протягивая её к Кате. Из рукава выпросталась чёрная когтистая ладонь мертвеца. Пальцы, длинные и скрюченные, подрагивали в жадном стремлении вцепиться в живую плоть.

Катя хотела закричать, но горло внезапно сжало ледяными тисками. Звук, жалкий и беспомощный, застрял где-то глубоко внутри. В панике она широко раскрыла рот, глаза расширились от ужаса, а тело инстинктивно вжалось в мягкую спинку дивана — она отчаянно пыталась исчезнуть, раствориться, стать невидимой.

– Ах ты, нежить поганая! А ну пошла прочь!

В центре комнаты с треском статического разряда материализовался домовой. Вид у Герасима был грозный и решительный: брови насуплены, глаза горят яростным огнём. В руках он сжимал кривую чёрную палку, напоминающую сук векового дуба. На груди, поверх залатанной рубахи, висела массивная подкова — тусклый, тяжёлый металл оттягивал шею, но казался вполне надёжным оберегом.

Призрак дёрнулся, отступил от девушки, переключая всё внимание на внезапного защитника. Из-под капюшона донёсся низкий, нечленораздельный шипящий звук, похожий на скрежет камня по стеклу. От этого звука по спине у Кати пробежал холодок.

Существо медленно выпрямилось, и на мгновение показалось, что в глубине капюшона вспыхнули два колючих багровых огонька.

– Убирайся отсюда, теневик! – прошипел Герасим, выставляя палку перед собой. Выглядело это до смешного беспомощно, но он стоял прямо, а в его глазах горела упрямая решимость. – Ты не вправе чинить ей вред. Она этому миру не принадлежит!

Странный звук вырвался из груди теневика — хриплый, прерывистый хохот, напоминавший совиное уханье, искажённое и приглушённое, будто раздававшееся из глубины каменного колодца. Эхо этого жуткого звука ещё висело в воздухе, когда он шагнул к домовому. Тот инстинктивно отпрянул, ощутив исходящую от существа опасность: намерения теневика были предельно ясны — он собирался атаковать.

Схватка оказалась молниеносной. Странное оружие Герасима, на долю секунды озарившись тусклым магическим светом, глухо ударило в плотный, будто сотканный из теней, плащ призрака. Но тот, похоже, этого даже не заметил. Он двигался с пугающей лёгкостью и скоростью, и через секунду невидимая волна швырнула домового в угол. Герасим ударился о стену с глухим стуком и мешком осел на пол, словно изломанная кукла.

Увидев это, Катя ощутила, как внутри что-то надломилось — оцепенение, сковывавшее её тело и разум, треснуло и разлетелось осколками. Адреналин ворвался в кровь стремительным потоком, выжигая остатки апатии, возвращая ясность мысли и остроту чувств. С трудом, превозмогая дрожь в ногах, девушка заставила себя подняться — но, увы, было уже слишком поздно.

Призрак возник рядом. Чёрная лапа вцепилась в плечо, резко и властно потянула на себя. Катя дёрнулась всем телом, отчаянно пытаясь вырваться, и не сдержала вскрика от пронзительной боли. Там, где сомкнулись пальцы теневика, даже сквозь плотную ткань одежды тело прожёг лютый, неестественный холод — он стремительно проникал внутрь, вымораживая кровь. А следом пришла обратная волна: кожа вспыхнула огнём, словно к ней приложили раскалённое железо, и жгучая боль тут же разлилась по плечу, заставляя горячие слёзы побежать по щекам.

— А‑а‑а! — пронзительно вскрикнула Катя. Крик вырвался сам собой — отчаянный и полный боли, — он разрушил вязкую, давящую тишину квартиры. Девушка отшатнулась, прижимая руку к обожжённому плечу. Её мокрые от слёз глаза расширились от ужаса.

— Даёшь! — яростно взревел домовой. Он снова был на ногах и, не раздумывая ни секунды, бросился в атаку. Приземистая фигура метнулась вперёд с неожиданной ловкостью, а корявая палка, зажатая в крепких руках, описала в воздухе широкую дугу.

Теневик резко оттолкнул Катю, и та рухнула на диван, больно ударившись бедром о подлокотник.

Воздух за спиной призрака вспыхнул фиолетовой искрой — яркой, почти ослепительной — и треснул с оглушительным звуком, словно лопнула натянутая до предела струна самой реальности. В тот же миг Герасим атаковал: два стремительных удара по ногам твари, точно рассчитанных, направленных в суставы. Раз! Второй! Сила ударов заставила зловещую фигуру покачнуться: она накренилась, но устояла. А затем небрежно, почти лениво махнула рукой. Тёмная сила подхватила домового, подняла в воздух, швырнула через комнату и с мерзким хрустом пришпилила к стене, словно коллекционную бабочку.

– Врёшь… не возьмёшь! – прохрипел Герасим, дёргаясь в тщетных попытках освободиться. Из носа и рта у него пошли кровавые пузыри, лопаясь на губах и стекая по бороде. Палка выскользнула из ослабевших пальцев и брякнулась об пол.

– Не трогай его! – голос Кати дрожал от слабости, но в нём прорезались сталь и ярость. Страх за маленького, но отчаянно смелого защитника вытеснил оцепенение, заставив сердце биться чаще.

Теневик шагнул ближе, нарочито медленно поднимая свои неестественно длинные руки. Когти хищно растопырились, готовые начать терзать горячую податливую плоть. Но Катя испугалась не их. Её взгляд приковала чернота под капюшоном. Бездна. Она тянула к себе, как магнит, обещая такие боль и ужас, которые медленно, но верно сведут с ума, сотрут личность, превратят душу в пустую оболочку. Голова закружилась, сознание стремительно поплыло к краю пропасти.

Внезапно из прихожей, с хлопком прорвав тонкую завесу между мирами, ворвалось нечто тёмное, стремительное и массивное. Удар, нанесённый с нечеловеческой силой, пришёлся в бок теневику. Призрак, казалось, на мгновение застыл в изумлении, прежде чем его смяло и отбросило в сторону — тень отлетела, словно сорванный ветром лист. Защёлкали жвала — звук напоминал треск разламываемых костей. Заскрипели хитиновые пластины, трущиеся друг о друга в ритме древнего заклинания. А затем комнату заполнила удушливая вонь протухшей рыбы и болотной гнили.

– Моё-ё! – ударил по ушам жуткий, булькающий рёв, полный дикой ярости.

Болотник навалился на противника всей тушей и принялся мять его и топтать своими мощными лапами. Тяжело дыша, разбрызгивая едкую слизь, он попытался вцепиться зубами в голову призрака.

Но атака длилась недолго. Жертва под болотником вдруг опала, потеряв форму, и рассыпалась кучей серого, безликого дыма. Чтобы спустя мгновение соткаться из мрака уже за спиной разъярённой каракатицы. В руке призрака материализовалось короткое чёрное копьё. С размаха он вонзил остриё в спину многоногой твари. Хитин треснул, болотник взвыл, дёрнувшись от внезапной боли.

– Бежим, хозяйка! – услышала Катя хриплый шёпот. А затем почувствовала, как её несколько раз резко дёрнули за ногу, призывая к действию.

Герасим выглядел скверно: рубаха висела клочьями, лицо и борода были перемазаны липкой кровью, а под левым глазом наливался багрово‑чёрный синяк, распухший так, что глаз превратился в узкую щёлочку.

Катя смогла лишь судорожно кивнуть: ужас выжал из неё все силы, сделав руки и ноги ватными. Стараясь не смотреть в тот угол, откуда доносились звуки смертельной схватки, она вцепилась взглядом в потрёпанную фигурку домового, сползла с дивана и, спотыкаясь, выбралась в прихожую.

— Вот же напасть! — просипел Герасим, глядя на стену с отчаянием вселенского масштаба на лице. Там, где висело большое зеркало — тяжёлое, старинное, с потускневшей амальгамой, помнившее ещё первых жильцов этой квартиры, — теперь чернела обугленная клякса. Края штукатурки крошились, осыпаясь пеплом, а от стекла не осталось даже осколков.

— А что случилось? — голос Кати дрожал.

— Мы теперь не можем вернуться, — вздохнул домовой, и в его голосе слышалась безнадёжность. — Это зеркало было якорем, единственным мостом с реальностью. Теперь проход уничтожен, и мы с тобой заперты в Изнанке.

Страшный грохот из комнаты прервал его: визг болотника смешался с треском ломающейся мебели и глухими ударами, от которых дрожали стены. Драка была в самом разгаре.

— Бежим на улицу! — Катя метнулась к входной двери, инстинктивно пытаясь оказаться как можно дальше от опасности.

Но Герасим, несмотря на раны, быстро преградил ей путь.

— Куда, дурёха? — рявкнул он. — Там верная смерть! Теневик не единственный призрак, что бродил поблизости. Снаружи сейчас такая муть клубится, что шаг за порог — и сожрут за милую душу.

— А здесь? — прошептала Катя. — Здесь, по-твоему, не сожрут?

Домовой, морщась от боли, поскрёб затылок здоровой рукой. В его глазах мелькнула слабая искра надежды.

— Госпожа Эвва… Она сильная и умная. Уверен, что она справится с этой бедой и найдёт для нас выход. Надо просто продержаться. Дождаться нужного момента.

Он решительно взял Катю за руку — пальцы домового были горячими и шершавыми — и потащил на кухню. Там он усадил её на табурет и, строго глянув в глаза, приказал:

— Сиди здесь. Не вставай, что бы ни происходило. Пока я не дам разрешение — отсюда ни шагу.

Герасим захлопнул лёгкую, считай, что декоративную кухонную дверь. Затем легко, словно игрушку, сдвинул небольшой, но тяжёлый деревянный стол и подпёр им проход. Сжав в кулаке свою кривую палку, домовой осторожно и как-то неумело начал странный ритуал.

Он бормотал что-то невнятное на гортанном наречии. От этого воздух начинал вибрировать и плыть, как при высоких температурах. Герасим размахивал руками, выписывая сложные узоры, и со стороны напоминал дирижёра, с вдохновением руководящего невидимым и неслышимым оркестром. Катя усмехнулась, но улыбка тут же погасла, сменившись изумлением.

Магия сработала.

Массивные ножки стола дрогнули и пустили корни. Жилистые, крепкие и чертовски подвижные, они извивались, как змеи, и вгрызались в керамическую плитку. Ничего не ломая, не кроша, корни легко проходили сквозь любые препятствия, словно это были не камень и бетон, а рыхлая лесная земля.

Изменилась и дверь: полотно на глазах грубело, наливаясь странной силой. По поверхности побежали тонкие ветви, переплетаясь в плотную сеть. Они утолщались, покрывались корой, твёрдой, как железо, сплетаясь в многослойный щит. Живая броня нарастала, превращая кухню в неприступную крепость.

***

– Давненько меня так не наёбывали! – выкрикнула Эвва.

Кровь бросилась ей в лицо — краска ярости густо залила щёки и лоб. Голос дрогнул и сорвался на низкий, вибрирующий рык, настолько мощный, что уцелевшие стёкла в мебели мелко задрожали, отзываясь на эту волну силы. Атмосфера вокруг неё изменилась. Воздух стал плотным, острым и наполнился обжигающей энергией. Казалось, ещё немного — и прямо в сердце квартиры ударит небесная, всё испепеляющая молния.

Она рывком развернулась и спустя мгновение уже была в гостиной. Там она заметалась, двигаясь из угла в угол и сканируя пространство в поисках выхода. Её шикарные волосы, обычно уложенные безупречно, растрепались; пряди выбились и наэлектризовались, окружая голову тёмным, живым ореолом. Дыхание сбилось, грудь вздымалась часто и высоко, а необычные, но прекрасные глаза потемнели, став тёмно-синими. Сейчас они пугали, полыхая холодным, безжалостным огнём. В этом взгляде читалась не просто злость, а обещание неминуемой и страшной расплаты тому, кто посмел встать у неё на пути.

Тормаш невольно залюбовался. В этом танце ярости и гнева было что-то до боли знакомое, первобытное, напомнившее ему о тех временах, когда они плечом к плечу стояли на поле боя.

Но наваждение длилось недолго, какие-то пару секунд. Уши кота дёрнулись, выхватывая посторонний звук. Из коридора донёсся шорох, возня и скрежет дверной ручки.

– Катерина, соседушка ты моя дорогая, ты дома? – послышался старческий голос. Тонкий, дребезжащий и пропитанный таким количеством елейной приторности и скрытого любопытства, что у кота чуть не свело зубы. – А что это у вас здесь такое происходит? Грохотало-то как! Я уж думала, война началась!

Голос Клавдии Петровны был отвратительно сладок. Тормаш мысленно фыркнул: он сразу понял, что от визита настолько замотивированного персонажа добра ждать не стоит. За показным участием соседки скрывался острый, как бритва, интерес и готовность мгновенно разнести сплетни по всему двору.

– О, Господи! Да у тебя здесь погром и руины! – охнула пожилая женщина, видимо всё же не справившись с любопытством и заглянув в приоткрытую дверь. Нетрудно представить её реакцию на творящийся в прихожей хаос.

– Мебель всю побили, зеркало! А с полом-то что сделали? Свят, свят, свят! У тебя тут гарью пахнет и всё изляпано чем-то! Это кто же тебе тут такое устроил?

Эвва застыла в центре комнаты, будто наткнувшись на что‑то. Её взгляд метнулся к двери, затем — к коту. В глазах отразилось наивное, почти детское замешательство, разбавленное раздражением. Изящные чёрные брови вопросительно изогнулись.

– Соседка, – буркнул Тормаш, и его морда исказилась в гримасе, будто он сдуру или по незнанию лизнул кислый лимон. Уши прижались, а хвост нервно дёрнулся. – Клавдия Петровна. Та самая, что вызывала полицию и требовала выяснить, кто здесь так исступлённо гремел железом, а затем шумно, никого не стесняясь, прелюбодействовал. Вот и сейчас на устроенный нами грохот возбудилась. Видимо, слух у старой перечницы хороший. А ещё врождённое чутьё на сенсацию.

– Избавься от неё, – распорядилась Эвва. Голос её был суров и не терпел возражений. Она даже не повернула головы, продолжая сканировать пространство магическим зрением и что-то чертя на полу кончиком своего боевого посоха.

– Как? – искренне удивился Тормаш, дёрнув ухом. – Врезать ей лапой по морде? Или нежно помурлыкать, чтобы она свалила?

– Мне всё равно, как. Договорись, напугай, пообещай чего-нибудь. Сам выбирай. Главное помни: у нас каждая секунда на счету. За то время, что мы будем отвлекаться на эту ерунду, твоя Катя и домовой могут сгинуть в Изнанке навсегда. Болотник уже там, и он не будет ждать, пока мы разберёмся с любопытной старухой.

– Она не моя, – буркнул кот, чувствуя, как в душе растёт раздражение. Спорить он не стал. Развернулся и направился в коридор, на ходу прикидывая варианты. Рисковать раскрытием перед обычной смертной не хотелось, но и терять время было никак нельзя.

На пороге квартиры, вцепившись сухой рукой в косяк, стояла Клавдия Петровна. Невысокая, ладная старушка в вылинявшем синем байковом халате и неизменном белом платочке. Правой рукой она придерживала собственный подбородок — фирменный жест, означавший высшую степень осуждения, смешанного с восторгом. Её острые, бегающие глазки жадно сканировали прихожую, подмечая каждую деталь: поваленный шкаф, ошмётки слизи на стенах, трещину на потолке, внушительные борозды и дыры в полу. Для соседки это был не погром, не трагедия отдельно взятого соседа по подъезду, а золотая жила. Тема для скамеечного клуба на неделю вперёд. «Кто этот мерзавец, что учинил подобное? Сожитель? Бандиты?» Она уже предвкушала, как будет смаковать подробности перед своими подругами.

Кот сел на пороге комнаты и уставился на незваную гостью жёлто-зелёными немигающими глазами.

«Интересно, что с ней случится, если я сейчас заговорю? – мелькнула мысль в его голове. – Грохнется в обморок с разрывом сердца или перекрестится и бросится наутёк, теряя тапки?»

Тормаш решил всё же не рисковать и во всё горло с надрывом мяукнул.

– Брысь, зараза! – тут же среагировала старушка, дёрнувшись, словно её ужалили. – Откуда ты, сволочь такая, взялся? Ишь, вымахал, жирдяй чёрный! Ещё и масти дьявольской, тьфу! Не к добру, когда такие по дому шастают.

Она свободной рукой полезла в глубокий карман халата. Тормаш напрягся, ожидая от сварливой тётки любой подлянки, но Клавдия Петровна извлекла на свет божий потёртый кнопочный телефон. Подрагивающий от напряжения палец соседки нацелился на кнопки. Кот мысленно выругался: звонок в службу спасения или, того хуже, напрямую в полицию с криками о погроме, грабеже или террористах сейчас был совсем не нужен. А с бесноватой соседки станется – кот не сомневался, что фантазия у той сработает на полную катушку.

В этот момент из спальни, негромко шлёпая босыми ногами, вышла псевдо-Катя – восставшая из могилы упырица, чью жажду мести Эвва сумела направить в нужное ей русло. Безупречный макияж и магия иллюзии по-прежнему работали как надо: лицо, походка, фигура — всё было как у истинной хозяйки квартиры. Вот только взгляд стал другой, словно неживой. В ярко накрашенных глазах ледяным безмолвием застыла пустота. К этому добавился едва заметный трупный запах и пронизывающий могильный холод, который несведущие люди легко могли принять за обычный сквозняк.

– Катенька! Живая! – голос соседки дрогнул, а в интонации мгновенно прорезались нотки почти искренней радости, приправленной облегчением. Для Клавдии Петровны это стало настоящей удачей: девчонка оказалась жива, и теперь появилась возможность из первых рук вызнать всё, даже самые интимные подробности того, что здесь произошло. Соседка поспешно опустила телефон, готовая засыпать Катю вопросами.

– А я зову тебя, зову, а ты не откликаешься! Я уж, грешным делом, подумала – случилось непоправимое. Ты чего молчишь? Что за побоище тут у тебя? Шкаф лежит, зеркало вдребезги… Это кто ж здесь так буйствовал? Неужели хахаль твой так свою натуру сволочную проявил? Может, полицию надо вызвать?

Упырица молчала. Она стояла, слегка покачиваясь, и улыбалась той самой застывшей, словно нарисованной улыбкой. Тормаш знал: «возвращенцы» вовсе не мастера светских бесед. Их удел — действие, а не слова. Молчание затягивалось, становясь неловким.

Клавдия Петровна прищурилась, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. Рука сама потянулась к нагрудному карману, достала старые очки и привычно водрузила их на переносицу. За линзами глаза стали больше, а взгляд — острее. Он медленно скользнул по фигуре молодой соседки, задержавшись на немногочисленных, но теперь хорошо заметных деталях. В воспалённом от множества догадок мозгу прояснилось. Мелькнула похожая на вспышку мысль: «Нет, прости, Господи! Это не обман зрения».

– А это что за наряд у тебя такой, Катенька? – тон соседки резко изменился. Приторная сладость сменилась колючим ехидством и даже брезгливостью. – Ты чего это в такую срамоту вырядилась? Ишь ты, прям прозрачней, чем сетка от комаров! Ты в уме вообще в таком виде гостей встречать?

«Ну же, давай, старая! – мысленно поторопил старуху кот, чувствуя, как нарастает напряжение. – Догадайся уже, что ты не вовремя! Уходи, пока цела! Почуй опасность, ты ж всю жизнь свой любопытный нос в разное дерьмо совала. Должна понимать, когда пахнет жареным и пора валить, от греха подальше!»

– Не думала я, Катерина, что ты из этих! – внезапно запричитала Клавдия Петровна. Будто с цепи сорвалась старушка. – Из тех, которые заодно с либералами проклятыми и в свободное от работы время по голым вечеринкам шастают! Слава Богу, Матрёна Филипповна не дожила до такого позора. В гробу бы перевернулась, увидев, во что ты квартиру превратила!

Тормаш больше не мог слушать этот бред. Каждая секунда промедления грозила опасностью для Кати и Герасима — время сейчас работало против них. Он прыгнул вперёд и нарочито шумно приземлился на доски от поваленного гардероба, которые перегородили прихожую, словно баррикада. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост нервно хлестнул по обломкам. Кот зло зашипел — звук вышел низким и угрожающим. Медленно, шаг за шагом, он начал приближаться к незваной гостье, давая понять: лучше тебе уйти отсюда, бабуля!

– Ох ты ж! – взвилась старушка, ничуть не испугавшись. Её любопытство и праведный гнев явно перевешивали инстинкт самосохранения. – Ты, Катька, ещё и бешеное животное в квартире держишь? Глазищи горят, шерсть дыбом… Ну всё, я это так не оставлю! Сейчас СЭС вызову, санэпидемстанцию!

Она поднесла телефон ближе к лицу, принялась нервно тыкать пальцем в кнопки, тихо и зло приговаривая, словно заклинание:

– Я позвоню… Я сейчас всем позвоню. Участковому, в опеку, соседям… Я это дело так не оставлю! Устроила тут, понимаешь, притон с вертепом…

Кот сел на край разбитого шкафа, вздохнул — по-человечески тяжело и обречённо — и сокрушённо покачал головой. После чего громко, отчётливо, чеканя каждое слово низким, хриплым баритоном, произнёс:

– Пошла отсюда нахер, дура старая!

Соседка замерла. Палец завис над кнопкой вызова. Прошло несколько долгих, тягучих мгновений, прежде чем к ней вернулась способность двигаться и мыслить. Она медленно подняла взгляд — в глазах застыли непонимание и страх, смешанные с полным отказом сознания принимать новую реальность.

– Это кто сказал? – прошептала она дрожащим от напряжения голосом. Взгляд упёрся в кота, который сидел от неё всего в полутора метрах и нагло смотрел прямо в глаза. – Ты?

Тормаш растянул пасть в улыбке. Кошачья морда не была приспособлена для подобной мимики, поэтому гримаса вышла жуткой и неестественной: губы разъехались до ушей, обнажив ряд острых зубов, а в жёлто-зелёных зрачках заплясали злые искорки.

– Повторю для тех, кто забыл дома свой слуховой аппарат, – кот угрожающе склонил голову. – Пошла отсюда нахер, вредная и слишком любопытная старуха! У нас здесь полный пиздец происходит, твари из бездны хороших людей убивают, а ты со своими дурацкими вопросами лезешь. Не до тебя сейчас. Вали домой, тяпни валерианки и сиди тихо, если хочешь и дальше небо коптить.

Клавдия Петровна заморгала часто-часто, видимо, пытаясь таким способом смахнуть наваждение. Телефон скользнул в карман халата сам собой — старушка быстро сообразила, что сейчас он ей никак не поможет.

Она выставила вперёд правую руку и нервно погрозила коту сухоньким пальцем. Палец при этом мелко трясся. Старушка открыла рот, пытаясь выдавить из себя возмущение, но звук застрял в горле.

– Пшшшлаа отсюда! – внезапно прошипела упырица.

Голос псевдо-Кати был страшен: в нём смешались могильный холод и ярость мертвеца. Девушка при этом дёрнулась, словно собираясь броситься вперёд. Её лицо исказилось гримасой хищника, губы вздёрнулись, обнажая длинные, острые клыки.

Соседка громко икнула, подавившись воздухом. Ноги тут же сами понесли её назад. Она попятилась, неловко споткнулась о порог и, чудом не упав, задницей вперёд вывалилась на лестничную площадку. Не сводя безумного взгляда с полуголой девицы и кота, осторожно, почти нежно прикрыла за собой многострадальную дверь.

– Попробуй позвони теперь куда-нибудь, – зло фыркнул кот, спрыгивая со шкафа. – Порадуй сотрудников историей о говорящем коте и молодой соседке, превратившейся в шлюху-вампира. Посмотрим, куда тебя быстрее определят — в вытрезвитель или в дурку с мягкими стенами.

– Нашла! – раздался из гостиной торжествующий крик Эввы. Воздух дрогнул, запахло предгрозовой свежестью и раскалённым металлом. – Сейчас пару символов начертаю, кину заклятье и проход откроется! Готовься к драке, Тормаш!

Кот мгновенно подобрался, забыв об инциденте с вредной старухой, и бросился в комнату.

Катя вносила в таблицу последние цифры. Пальцы двигались по инерции, механически нажимая клавиши, пока разум блуждал где-то в полутёмных закоулках сознания. Закончила. С трудом заставила себя очнуться и сверила результаты с предварительными расчётами — сошлось. Сохранила документ, закрыла окно и на какое-то время замерла, уставившись в потемневший от бездействия монитор. Попыталась вспомнить, что у неё дальше на очереди: отчёт для логистов? Письмо поставщикам? Созвон с клиентом?

Мысль, только что казавшаяся такой осязаемой, внезапно дрогнула и соскользнула в темноту. В голове, несмотря на все попытки собраться, образовалась звенящая пустота.

Катя моргнула, пытаясь стряхнуть наваждение, но голова работать отказывалась. Несмотря на двойной эспрессо, выпитый менее часа назад, в сознании стояла сплошная серая пелена. Этакий густой, вязкий туман с мелкими, противными осадками, сквозь который не может пробиться ни один светлый лучик.

А ещё Катя чувствовала холод. Странная, внутренняя зябкость, будто температура тела упала ниже нормы и продолжала снижаться. Кофе не грел, плед на спинке кресла тем более не помогал — холод шёл изнутри, вымораживая мышцы, заставляя пальцы неметь, а плечи — дрожать мелкой дрожью.

– Катюха, с тобой всё в порядке?

Голос прозвучал как из-под воды, приглушённый и далёкий. Катя вздрогнула, с трудом повернув голову. Шея отозвалась тупой болью, будто мышцы в ней внезапно одеревенели.

Светлана — молодая, рыжая и бойкая соседка по опенспейсу — уже склонилась через перегородку. Её веснушчатое лицо выражало искреннее беспокойство, смешанное с азартом сплетницы. Света заговорщически понизила голос, прикрывая рот ладонью, и кивнула в сторону стеклянного кабинета в дальнем углу:

– Павловна на тебя уже несколько раз подозрительно косилась. Ты часом не заболела? Лицо бледное, глаза мутные… Знаешь ведь, как она к «болезным» относится? Чуть что — пинок под зад. Так что лучше не рискуй.

Катя знала. Знал весь офис. Память о той злополучной эпидемии ещё была свежа. Тогда вирус выкосил отдел почти полным составом за считанные дни. Многие переболели относительно легко, отделавшись температурой и кашлем, а вот Анна Павловна — руководитель проекта и непосредственный начальник Кати — попала в реанимацию, под ИВЛ. Едва её тогда откачали. Врачи говорили о серьёзных рисках, о поражениях лёгких, о долгом восстановлении. Три недели женщина провела между жизнью и смертью.

Вирус надолго выбил «железную леди» из привычного ритма, а на прощание одарил осложнениями, оставившими в организме неизгладимый след. Каким-то образом он повредил голосовые связки. Голос Анны Павловны, раньше звонкий, властный, заставлявший подчинённых вытягиваться по струнке, изменился до неузнаваемости. Теперь женщина говорила с трудом, и каждое слово сопровождалось сухим, протяжным скрипом. Будто кто-то медленно водил ржавым гвоздём по стеклу. Этот звук заставлял сотрудников невольно морщиться, вжимать головы в плечи и сбиваться с мысли. Казалось, сама болезнь поселилась в гортани женщины и теперь скреблась наружу при каждом её вздохе.

С тех пор к любым признакам недомогания у подчинённых Анна Павловна относилась с параноидальной, панической настороженностью. Стоило кому-нибудь кашлянуть более двух раз или зашмыгать носом, как виновника тут же вызывали на ковёр.

– Плохо себя чувствуешь? – скрипела она, пристально вглядываясь в лицо подозреваемого. – Если так, то сиди дома, не разноси заразу. Мне второй реанимации не пережить. Не дадут больничный? Сиди за свой счёт. Работай удалённо, если можешь. Но чтобы духу твоего здесь не было, пока не поправишься. Являться в офис не смей. Это приказ.

Спорить было бесполезно. Анна Павловна гнала «подозрительных» взашей, невзирая на дедлайны, должности и слёзные уверения в добром здравии. Офис жил в состоянии перманентной тревоги, и каждый чих воспринимался как диверсия.

– Не знаю, – честно призналась Катя, потирая виски. – Второй день какая-то странная слабость. Тело ватное, руки-ноги не слушаются. Спать постоянно хочется, глаза сами закрываются, стоит только отвлечься. А в голове… – она запнулась, подбирая слова, чувствуя, как внутри нарастает звонкая пустота. – В голове – как ночью на кладбище…

Светлана хихикнула, привычно ожидая шутки, но тут же осеклась, заметив серьёзность и растерянность в глазах подруги.

– Страшно? – спросила она тише, наклоняясь чуть ближе. – Привидения мерещатся? Или живые мертвецы?

– Нет, – Катя покачала головой, и движение далось с трудом, вызвав лёгкое головокружение. – Не страшно. Пусто. Безлюдно и тоскливо. Ощущение такое, будто потеряла что-то важное, родное, а что — не помню. Хожу, делаю вид, что работаю, а внутри… внутри тишина и холод.

– Может, это у тебя депрессия? – предположила подруга. – Симптомы очень похожие. Я не так давно читала где-то: сейчас это чуть ли не мировая эпидемия!

Катя не ответила, прислушиваясь к себе. Ощущение пустоты нарастало, превращаясь в тягучее, навязчивое чувство. Где-то на периферии сознания, за гранью усталости и тумана, дёрнулась невидимая струна. Тихо, почти незаметно.

Вадим.

Хорошо знакомый образ всплыл в памяти неожиданно, принося с собой волну противоречивых чувств. Тревога, тоска, желание увидеть, убедиться, что с ним всё в порядке. И одновременно — смутный, иррациональный страх, от которого захотелось спрятаться.

Катя стиснула зубы, борясь с импульсом вскочить и броситься бежать.

«Что со мной? – мелькнула паническая мысль. – Почему меня так к нему тянет? Я же злилась на него утром. Он бесит меня, он… он странный».

Но разум тонул в тумане, а непонятная сила тянула домой, заставляя сердце биться чаще. Срочно домой. Проверить. Убедиться. Быть рядом.

Она посмотрела на часы. Стрелки ползли мучительно медленно, издеваясь над её нетерпением. До конца рабочего дня оставалось ещё два часа. Два часа пытки.

– Светик, – прошептала Катя, хватая коллегу за рукав. Пальцы дрожали. – Прикрой меня, если Павловна спросит. Мне надо… мне надо отлучиться. Срочно.

Светлана нахмурилась, глядя на бледное, почти прозрачное лицо подруги, на расширенные зрачки, на лихорадочный блеск в глазах.

– Кать, ты точно в порядке? Ты выглядишь… хреново ты выглядишь. Может, скорую? Или такси вызвать?

– Нет, – Катя упрямо покачала головой, и в груди что-то дёрнулось, отзываясь болезненным спазмом под рёбрами. – Никакой скорой. Просто… домой. Мне нужно домой. Пожалуйста.

В её голосе звучала такая мольба, что Светлана сдалась и быстро кивнула, соглашаясь помочь.

– Ладно. Иди. Скажу, что ты в архив спустилась или к бухгалтерам убежала. Только осторожно, Павловна сейчас на нервах. И напиши, как доберёшься. Хорошо?

– Спасибо, – выдохнула Катя, уже поднимаясь. Ноги казались ватными, но воля, подстёгнутая странным зовом, заставила их двигаться.

Она схватила сумку, накинула плащ на плечи и, стараясь не привлекать внимания, засеменила к выходу. Оглядываться не стала. Обратили на неё внимание или нет – ей плевать. Её ждали дома. И Катя, сама не понимая почему, знала: если она не поторопится, случится что-то непоправимо плохое.

***

Улица встретила Катю привычным, давящим шумом. Город гудел многоголосо и раздражённо: рёв моторов сливался с обрывками чужих разговоров и навязчивыми рекламными джинглами из открытых дверей магазинов. Но для Кати звуки доносились словно сквозь плотную преграду — приглушённые, далёкие, не задевающие сознания.

Было пасмурно и ветрено. Свинцовое небо нависало низко, обещая скорый дождь. Сильные порывы ветра гнали по мостовой мелкий мусор и опавшие сухие листья. Воздух пах осенью и выхлопными газами.

Катя замерла на крыльце офиса, вжимая голову в плечи. Ветер уже успел забраться за воротник, но холода девушка не почувствовала — внутренняя стылость оказалась сильнее.

Потребовалось несколько секунд, прежде чем Катя смогла собрать собственные разбегающиеся мысли. Решение ехать на автобусе победило желание вызвать такси: не захотелось лишних трат, да и на общественном транспорте доехать до дома зачастую получалось быстрее. Она ступила на тротуар и пошла по хорошо знакомой улице так быстро, как позволяли силы. Ноги двигались сами, повинуясь бессознательным рефлексам, разум лишь урывками фиксировал окружающее.

Ветер крепчал. Он бил в лицо, хлестал по щекам, заставляя глаза слезиться. Картинка поплыла, размазываясь яркими пятнами. Автомобили, вывески, лица — всё смешалось во что-то мутное, плохо различимое. Катя моргала, пытаясь сфокусироваться, но получалось плохо. Она не заметила, как тротуар сузился, и едва не налетела плечом на мужчину, стоявшего у обочины возле чёрного, тонированного автомобиля.

– Смотри, куда прёшь!

Катя испуганно замерла. Вскинула голову, пробормотала дежурное:

– Простите, я не нарочно…

Мужчина в ответ что-то сердито буркнул и сразу отвернулся.

Катя поспешила дальше и опомнилась только через пару десятков метров. Сердце билось неровно, дыхание сбилось. Катя остановилась, прислонившись к стене дома, и полезла в сумочку за носовым платком. Пальцы долго не могли нащупать ткань, перебирая ключи, расчёску, телефон. Наконец платок нашёлся. Она прижала его к глазам, вытирая слёзы, и попыталась унять дрожь в руках.

Остановка находилась на соседней, параллельной улице. Чтобы попасть туда, нужно было дойти до ближайшего переулка, свернуть и немного вернуться назад — путь обычный, проверенный, но длинный. Можно было срезать, пройдя напрямую через двор одного из домов. Была там лазейка, вполне пригодная даже для тех, кто носил каблуки. Раньше Катя часто пользовалась этим маршрутом, особенно по утрам, когда опаздывала. Пока однажды во дворе не объявился жуткий пёс. Большой, лохматый двортерьер-переросток, чёрный с подпалинами, с глазами, в которых светился недобрый и слишком разумный для такой безродной сволочи огонёк. Скорее всего, кто-то из жильцов по доброте душевной или странной прихоти прикормил бездомное животное и позволил ему устроить лёжку в одной из ветхих деревянных сараюшек. Эти покосившиеся, почерневшие от времени строения в глубине двора уже не одно десятилетие служили жителям местом складирования всевозможного хлама.

Пёс выглядел устрашающе: мощная грудь, клыкастая пасть, шерсть, свалявшаяся в колтуны. Но не внешность была его главной особенностью. Он славился своим коварством и непредсказуемостью. Мог часами дремать, развалившись чуть ли не в центре двора и не обращая ни на кого внимания, а мог, под настроение, выскочить из тёмного угла, словно чёрт из табакерки, и грозно облаять зашедшего во двор человека. Делал это он настолько внезапно, что жертва не успевала даже вскрикнуть.

Катя помнила свою первую встречу с ним. Она тогда шла с пакетами, расслабленная, и вдруг из-за сарая метнулась лохматая тень. Пёс вылетел молча, без предупредительного рыка, и взорвался лаем прямо у её ног. Брызги слюны летели во все стороны, глаза горели бешенством, зубы клацали в считанных сантиметрах от дрожащих колен. Катя тогда чуть не описалась от страха. Сердце ухнуло в пятки, пакеты полетели на асфальт. Чудовище бесновалось вокруг неё несколько долгих секунд, а затем, словно наигравшись, резко замолчало, фыркнуло и не спеша вернулось в свою мрачную обитель. Тот сарай зиял щелями, и Кате тогда почудилось, что внутри, в полумраке, белеют обглоданные человеческие кости. Скорее всего тех несчастных, которые скончались здесь же, на этом месте, от разрыва сердца.

С той поры она обходила этот двор стороной. Страх засел глубоко, превратившись в устойчивую фобию. Каждый раз, даже просто проходя мимо, она невольно ускоряла шаг, ожидая, что пёс выскочит на улицу и, в лучшем случае, злобно облает её. По старой, так сказать, памяти.

Но сегодня что-то изменилось.

Катя стояла на развилке, глядя в сторону подворотни, и чувствовала, как внутри поднимается странное безразличие. Страх, обычно острый и колючий, теперь казался таким далёким.

«Почему я боюсь какой-то собаки? — мелькнула вялая мысль. — Подумаешь, погавкает немного. Может, его вообще там нет. Может, служба отлова наконец добралась до этой лохматой сволочи… Или он спит… Какая, впрочем, мне разница?»

Она так и не осознала, что сподвигло её на риск. То ли острое, почти физическое желание как можно скорее добраться домой, то ли гулкая пустота внутри, которая лишила не только сил, но и возможности мыслить здраво. Эмоции потускнели, а инстинкты притупились. Осталась только цель. Идти. Домой. К Вадиму.

Катя решительно выбрала короткий путь.

Во двор вела невысокая, но достаточно глубокая кирпичная арка с облупившейся штукатуркой. Шаг под сводом отозвался гулким эхом. Здесь было темно и сыро. Остро пахло мочой.

На выходе из арки по левую руку возвышался одноподъездный трёхэтажный дом старой постройки с высокими окнами и лепниной, сильно потрескавшейся от времени.

Справа тянулась глухая, массивная стена старой общественной бани — слепая, без единого окна, давящая своей монолитностью. Вдоль этой стены, на небольшом удалении, стоял нестройный ряд тех самых деревянных сараев. Доски у них рассохлись, крыши просели, некоторые двери едва держались на ржавых петлях.

Двор был почти полностью заасфальтирован, но покрытие давно потрескалось, и сквозь щели пробивалась жёсткая трава. Коммунальщики оставили лишь несколько островков земли, где росли старая раскидистая липа с дуплистым стволом и несколько тонких, искривлённых близостью электрических проводов берёз. Там же, вбитые в землю, торчали металлические столбы с натянутыми между ними бельевыми верёвками. На одной из верёвок сиротливо покачивалась выцветшая от частых стирок рабочая спецовка с нечитаемым логотипом какой-то фирмы на спине.

Катя сбавила шаг, огляделась. Двор казался вымершим. Кругом ни души. Только ветер гонял листья и хлопал незакрытой дверью одного из сараев. Относительную тишину нарушал лишь отсечённый постройками и оттого казавшийся далёким гул улицы.

Катя сосредоточила всё внимание на скрытых густыми тенями участках двора, пытаясь разглядеть пса, и чуть не наступила на что-то. Она резко замерла, чувствуя, как внутри поднимается испуг, и уставилась на мёртвого голубя у своих ног.

Птица лежала навзничь, брюшком вверх, выставив в небо скрюченные, тонкие лапки. Перья на груди взъерошились, испачкались в пыли. У голубя отсутствовала голова. Шея обрывалась неровным, кровавым ошейником из перьев и плоти. Тело выглядело неестественно целым, если не считать отсутствующей верхней части.

«Не иначе как пёс откусил башку птичке», — пришла в голову мысль. Спокойная, лишённая эмоций. Ни к чему не обязывающая.

Ни отвращения, ни брезгливости девушка не испытала. Голубей в городе было много, они регулярно дохли под колёсами, от болезней, от старости. Это было обыденностью. Фактом.

Катя равнодушно пожала плечами, переступила через птицу и направилась вглубь двора. Благополучно прошла его и свернула к проходу между сараями и стеной бани.

Здесь начиналась народная тропа — достаточно широкая и утоптанная сотнями ног не совсем сознательных граждан. Тех, кто предпочтёт воспользоваться лазейкой в заборе, чем тратить время на то, чтобы его обойти. Почти в центре этой тропы имелся канализационный люк. Катя прекрасно об этом знала — чугунный круг с рельефной надписью «Горводоканал». Она проходила мимо него много раз, иногда машинально наступая на крышку и чувствуя сквозь подошву грубые рёбра металла.

Вот только сейчас крышка на люке отсутствовала. Катя заметила это в самый последний момент. Чёрная дыра призывно зияла, словно приглашая всех рассеянных путников посетить бездну. Ещё шаг — и коварная ловушка получила бы свою жертву. Целиком, со всеми потрохами.

– Это что, блять, за фокусы? – вырвалось у Кати. Она почти мгновенно очнулась. Осознание того, что с ней могло произойти, подействовало на неё словно ведро холодной воды, вылитое на голову.

Она огляделась, пытаясь найти ответ на свой вопрос или хоть что-то, что могло бы указать на причину такой беспечности. Тщетно. Крышка исчезла, и никаких предупреждающих ограждений поблизости не наблюдалось.

«Сюда обязательно кто-нибудь свалится», – пришло в голову Кате.

Из пугающе чёрной утробы послышался невнятный шум. Сначала девушка решила, что это шумит бегущая по трубам вода, затем ей показалось, что она слышит человеческий голос. Слабый, искажённый, едва слышимый.

Катя застыла, затаив дыхание и старательно прислушиваясь…

Она готова была поклясться, что слышит, как кто-то зовёт её по имени.

И этот голос ей был знаком. Очень хорошо знаком…

Сердце ёкнуло, проваливаясь куда-то в желудок, а по спине пробежал колючий электрический разряд.

«Вадим!»

Она сделала шаг к краю колодца. Заглянула в него, но не увидела ничего, кроме мрака – густого и маслянистого. Зато почувствовала запах. Несло из колодца просто отвратительно: нечистотами и тухлой, стоялой водой. Эта вонь, как ни странно, прочистила сознание и остановила сиюминутное желание броситься на помощь любимому человеку.

— Этого не может быть! — произнесла Катя как можно твёрже, будто уговаривая себя поверить в собственные слова, и сделала шаг назад от колодца. Инстинкт самосохранения наконец прорвался сквозь вязкую пелену дурноты. Ей стало ясно: здесь явно творится что-то неладное. Надо бежать. Немедленно.

Сделав ещё один шаг назад, она обнаружила, что не в силах оторвать взгляд от тёмного отверстия в земле. Колодец держал внимание, создавая иллюзию, что внутри скрывается нечто важное для неё. Он притягивал как магнит, обещая много интересного, если она перестанет быть трусливой соплячкой и заглянет чуть глубже.

– Любимая…

Донёсшийся из колодца голос — отчётливый, до боли знакомый — чуть не заставил девушку закричать от ужаса. Она зажала рот ладонью и отчаянно замотала головой, пытаясь развеять наваждение. В висках пульсировала единственная мысль: «Прочь! Прочь отсюда! Беги, не оглядывайся!»

– Ну же, детка. Мне так нужна твоя помощь. Ты же не бросишь меня здесь одного?

То, что сидело в колодце и говорило голосом Вадима, вдруг истерично расхохоталось, и этот смех окончательно вывел Катю из оцепенения. Она развернулась, чтобы броситься бежать, и в ужасе застыла, увидев огромного пса. Тот был совсем рядом, метрах в пяти, и медленно приближался, не отводя от человека тяжёлый взгляд исподлобья. Намерения у него были явно недружелюбные: пёс скалил зубы и негромко, но очень устрашающе рычал.

– Мамочка! – страх ударил куда-то под колени так сильно, что Катя пошатнулась.

– Иди ко мне! – тут же призывно послышалось из-под земли. – Здесь тебя это животное не достанет. Здесь тепло и влажно. Всё как мы любим, моя девочка.

Слова прозвучали как издёвка. В них смешалось всё: нежность и злость, обещание и угроза.

Пёс припал к земле, готовясь к броску. Слюна тягучими нитями стекала с губ, глаза налились кровью. Было видно, как в них светится холодный, расчётливый огонь хищника, нашедшего долгожданную добычу.

Катя инстинктивно вскинула руки, выставив перед собой сумочку — жалкий щит против оскаленной пасти. Из груди вырвался сдавленный, сиплый хрип, и тут же горло сжал болезненный спазм, перекрывая дыхание. Ноги стали ватными, мир сузился до точки, куда помещалась лишь кровожадная морда зверя.

И в этот миг что-то тёмное и стремительное мелькнуло на гребне крыши сарая.

Тень сорвалась вниз и беззвучно приземлилась на тропу, встав между человеком и собакой. Большой чёрный кот. Шерсть его вздыбилась, увеличивая силуэт вдвое, спина выгнулась крутой дугой, а из глотки вырвалось грозное шипение. Уши прижались, хвост нервно хлестнул по боку, а когти на лапах выдвинулись, блеснув тусклым металлом.

Пёс замер, дезориентированный: жертва неожиданно обрела защитника. В его налитых кровью глазах промелькнуло замешательство. Ещё бы — привычный сценарий поведения дал трещину.

Кот не позволил врагу опомниться. Он смело бросился вперёд. Резкий выпад, хлёсткий удар лапой по мохнатой морде — когти оставили на носу пса тонкие, быстро набухающие кровью царапины — и мгновенный отскок в сторону, на безопасное расстояние. Движение было настолько стремительным, что взгляд девушки едва успел его зафиксировать.

Пёс обиженно взвизгнул, мотнул кудлатой башкой и попятился, на мгновение растеряв весь свой брутальный, устрашающий вид. Из пасти вырвалось жалобное поскуливание. Однако ступор длился недолго. Ярость, подогретая болью и унижением, вернулась с новой силой. Пёс залился коротким, срывающимся лаем, шерсть на загривке у него встала дыбом, и он, припадая на передние лапы, с грозным, утробным рыком попытался достать клыками вёрткого противника. Кот легко ушёл от броска, перетекая тенью, и снова занял позицию, прикрывая человека.

Катя поняла: у неё появился шанс.

Сердце колотилось, а вброшенный в кровь адреналин прогнал ватную слабость. Она шагнула вперёд, держась правой стороны, где стена бани давала хоть какую-то опору. На узком пятачке тропы манёвр был рискованным: приходилось буквально вжиматься плечом в шершавый кирпич, чтобы обойти зияющий люк на максимально возможном расстоянии. Из чёрного зева колодца пахнуло волной удушливой гнили, и Кате почудилось, что оттуда тянутся невидимые, липкие щупальца, норовящие схватить её за лодыжку.

Она проскочила опасный участок, вырвалась на простор и бросилась бежать. Ноги несли сами, повинуясь панике и инстинкту самосохранения.

Ей вслед из-под земли, из глубины канализационного колодца, донёсся звук, от которого кровь застыла в жилах.

Это был вой. Протяжный, вибрирующий, полный злобного отчаяния. Он начался низко, почти на инфразвуке, заставив внутренности сжаться в один большой тугой комок, а затем перешёл в булькающий, мокрый скрежет. В этом вое не слышалось ничего человеческого — ни голоса Вадима, ни знакомых интонаций. Лишь слепая, животная ярость какого-то отвратительного и непостижимо опасного существа.

Катя не оглядывалась. Она бежала, не разбирая дороги, пока злополучный двор со своей тайной тропой не остался далеко позади, а вой не растворился в городском шуме. Однако хищный взгляд — злой, тяжёлый — долго не желал отпускать её, продолжая жечь спину.

***

Силы кончились внезапно, словно кто-то выдернул из розетки шнур питания. Ноги, до сих пор нёсшие Катю на чистом адреналине, вдруг налились свинцовой тяжестью и задрожали. Дыхание сбилось, в горле пересохло, а перед глазами заплясали чёрные мушки. Она поняла: ещё немного в таком же темпе — и она просто рухнет. Идти дальше, не дав собственному телу немного отдыха, стало невозможно.

Улица оказалась знакома. Впереди, за бетонными стенами какого-то административного здания находилось спасение: небольшой, уютный сквер, соединяющий улицу, по которой бежала девушка с площадью Героев. Старые липы с давно пожелтевшей листвой и ряд удобных скамеек вдоль широкой, выложенной красной брусчаткой аллеи. Одна из скамеек, стоявшая чуть в стороне, возле клумбы с ярко-жёлтыми бархатцами, пустовала. Жёлтые головки цветов горели на фоне серого дня дерзко и жизнерадостно, словно якоря нормальной, спокойной жизни, до которой Кате сейчас было так далеко.

Она добралась до скамьи, почти не чувствуя земли под ногами, и буквально рухнула на сиденье. То оказалось прохладным и гладким. Это прикосновение к простому и реальному было истинным блаженством. Катя с наслаждением вытянула гудящие ноги, позволяя мышцам расслабиться, и откинулась на спинку.

На мгновение она прикрыла глаза. Темнота под веками принесла облегчение, отрезая внешний мир с его угрозами, голосами и сумасшедшей беготнёй. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Только бы никто не трогал. Только бы дали минутку тишины».

Ей нужно было время. Хотя бы несколько мгновений покоя. Не думать. Не вспоминать. Не пытаться сложить в голове безумно сложный пазл всего того, что с ней случилось. Не копаться в себе, пытаясь понять, как такое вообще возможно и, главное, как ей теперь с этим жить. Это всё потом. Сейчас у психики не было ресурса на ответы. Любая попытка копнуть глубже грозила вылиться в истерику или полный ступор. Она чувствовала, как внутри дрожит натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего давления извне.

«Всё потом», — твёрдо повторила она себе, мысленно возводя стену между собой и тем кошмаром, что ей довелось пережить.

«Разберусь позже. Когда-нибудь. Дома. После третьего бокала вина. Или второй рюмки водки, если вино не поможет».

Алкоголь виделся сейчас лекарством, единственным доступным способом притупить остроту восприятия, размыть пугающие контуры реальности и позволить себе поверить, что всё это — дурной сон, стресс, переутомление. Возможно, даже болезнь. Что угодно, лишь бы не правда.

Сейчас же требовалось малое. Восстановить дыхание и унять дрожь в теле. Остыть. Пережить этот жёсткий адреналиновый отходняк. Затем взять себя в руки и идти дальше.

Катя глубоко вдохнула, задержала воздух и медленно выдохнула, считая про себя до пяти. Повторила. С каждым выдохом ледяной ком в груди таял, уступая место обычной физической усталости. Она продолжала сидеть с закрытыми глазами, слушая шелест листвы и близкий гул города. В голову пришли успокаивающие мысли: пока она дышит — она жива, пока она здесь, на свету, среди людей — она в безопасности. А всё остальное… остальное подождёт. Хотя бы десять минут.

Покоя ей так и не дали. Не прошло и минуты, как тишину нарушил негромкий, бархатный баритон с лёгкой хрипотцой, в котором сквозила странная, неуместная фамильярность:

– Ну и как ты себя чувствуешь?

Голос появился словно из ниоткуда, но при этом ощущался пугающе близко. В другой раз подобный сюрприз изрядно бы напугал Катю. Но не сейчас. Она чертовски устала, и ей по большому счёту было на всех наплевать. Особенно на тех, кто пытается так нелепо и так грубо познакомиться на улице.

Катя осталась сидеть с закрытыми глазами и только вяло ругнулась про себя на неуместную сейчас заботу незнакомца. Мысль о том, чтобы вслух огрызнуться или послать, показалась слишком неподъёмной. Поэтому она лишь слабо качнула головой и ответила предельно вежливо:

– Спасибо, всё хорошо. Просто немного устала.

– Ещё бы, – хмыкнули рядом. – Почти половину района на своих каблуках отмахала.

Катя встрепенулась, почувствовав, как сердце пропустило удар. Она медленно, с усилием разлепила веки, ожидая увидеть сидевшего поблизости незнакомого мужчину.

Но не тут-то было! Рядом с ней, на краешке сиденья, совершенно невозмутимо восседал большой чёрный кот.

Тот устроился с грацией царствующей особы, закинув хвост кольцом на лапы, и смотрел на Катю в упор. В его огромных, жёлто-зелёных глазищах плескалось не просто животное любопытство. Там светился разум. Участие. И даже какое-то тяжёлое, взрослое сожаление, словно он смотрел на ребёнка, который только что разбил любимую вазу мамы и ещё не понял всего масштаба происшествия.

Катя замерла. Мир перед ней дрогнул, поплыл разноцветными пятнами. Она несколько раз с усилием моргнула, но это не помогло.

– Черныш? – прошептала она, чувствуя, как рассудок цепляется за последние крохи логики, но уже готов сорваться и полететь в пропасть.

Кот дёрнулся так, словно ему на хвост наступили. Шерсть на загривке мгновенно вздыбилась, уши прижались, а морда исказилась гримасой искреннего, неподдельного возмущения.

– Да едрить твою налево! – смачно выдал он и только что не сплюнул от негодования.

Голос шёл из кота. Губы зверя шевелились, артикулируя слова с пугающей, неестественной чёткостью.

– Ну что это за имя, мать? – проворчал он, сверля Катю укоризненным взглядом. – Черныш… Я что, дворовая шавка, которую кличут по масти? Почему Черныш? С фантазией у тебя, я смотрю, совсем туго.

– Потому что ты… чёрный? – пискнула Катя, не в силах отвести взгляд от морды говорящего кота.

– Логично! – презрительно фыркнул тот. – Прямо Шерлок Холмс в юбке. Зови меня Кузьма. Можно Кузя, если совсем припрёт. Это моё имя. Запомнила?

Катя кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле у неё резко пересохло. Она отказывалась верить в происходящее и чувствовала себя так, словно провалилась в сон, где общие законы мироздания больше не работают.

– Да, – выдавила она наконец и почему-то посмотрела на свой заклеенный пластырем палец. Голос у неё дрожал.

Кузьма удовлетворённо кивнул, но секунду спустя его поведение изменилось. Он резко повернул голову, навострил уши, сканируя пространство. Взгляд скользнул по кустам, по окнам домов, по редким прохожим вдали. В его позе появилась напряжённость охотника, почуявшего скрытую угрозу.

– Теперь о главном, – произнёс он тише, понизив голос до шёпота, от которого по спине Кати пробежали мурашки. – Ты в большой беде, девица-красавица. Очень большой. И я хочу тебе помочь. Но для этого тебе придётся слушать и делать ровно так, как я скажу. Без вопросов и без истерик. Будешь умницей — всё у тебя будет хорошо. Одолеем напасть и заживёшь лучше прежнего.

Катя моргнула. Слова кота пролетели мимо её сознания. Мозг, перегруженный стрессом, зацепился лишь за единственную деталь, которую напрочь отказывался принимать.

– Ты разговариваешь? – перебила она, глядя на Кузьму расширенными, безумными глазами. – Как… как ты это делаешь?

Кузьма застыл, потеряв нить своего рассуждения. Затем его хвост нервно хлестнул по скамейке.

– Ну начинается! – простонал он, и в голосе прозвучала неподдельная мука. Он запрокинул голову к небу, словно надеясь найти там ответы на все свои вопросы. – Вот за что мне всё это? Я, наивный идиот, думал, что ты уже смирилась с происходящим вокруг тебя. Надеялся, что говорящий кот, который, на минуточку, жизнь тебе только что спас, тебя не сильно расстроит. Ан нет! Мы щас будем обсуждать грёбаную фонетику!

– Но это невозможно! – Катя подалась вперёд, вцепившись пальцами в край скамейки. – Даже чисто физиологически! У котов нет голосовых связок для речи, строение гортани другое, мозг не способен… Это бред! Я схожу с ума!

Кузьма нервно почесал задней лапой за ухом, чуть не свалившись при этом со скамейки. Затем замер, секунду подумал, прищурив один глаз, и выдал с убийственной серьёзностью:

– Считай, что я заколдован. Прими на веру, что когда-то я был человеком. Даже принцем, мать его. Красавец и умница. Богатый и перспективный. К тому же с елдой до колен. Но злая волшебница, блять такая, позавидовала моему счастью и превратила в кота. Вот и маюсь теперь, ищу способ расколдоваться. Бьюсь со всякой нечестью, сил не жалея. А тут ты со своими «почему». Устроит такая версия?

В его тоне было столько сарказма, что даже в состоянии шока Катя поняла: он издевается. Но легче от этого не стало.

– Почему это со мной происходит? – голос Кати сорвался, в нём зазвенели слёзы. Она сжала виски ладонями, пытаясь удержать или как-то смягчить прострелившую голову боль. – Всё же нормально было! Работа, дом, Вадим… И на тебе — говорящий кот!

– Только про чертей не упоминай! – резко оборвал её Кузьма. Его глаза сузились, став похожими на лезвия. – Мол, нормальным психам они являются, а мне вот кот достался. Слышал я уже подобную хрень пару раз. Не смешно. И не оригинально.

– Почему я? – повторила Катя, и слёзы всё-таки покатились по её щекам, горячие и солёные. – Я никого не трогала! Я просто жила! Тебя вот, дурака, пожалела и на улице подобрала.

Кузьма вдруг подался вперёд. Его морда оказалась в сантиметре от лица Кати. Жёлто-зелёные глаза полыхнули холодным огнём, шерсть вздыбилась.

– Да потому что ещё до моего здесь появления ты умудрилась где-то подцепить редкостную пакость! – прошипел он, чеканя каждое слово. – И притащила эту мерзость в свой дом, дав возможность собой полакомиться. Теперь он от тебя не отстанет и будет искать любую возможность закончить начатое.

– Я не понимаю, – растерянно произнесла Катя. Однако в её глазах уже мелькнул ужас осознания.

Вадим!

Образ сожителя всплыл в памяти, вызывая волну тошноты и липкого страха. Его странное поведение, её внезапно возникшие проблемы со здоровьем. Ловушка во дворе и голос из люка. Его голос. Всё сложилось в единую, чудовищно безобразную картину.

Катя прикрыла рот ладонью, вскочила и забежала за скамейку, в тень кустов. Согнулась пополам, и её вырвало.

Когда она вернулась, кот всё так же сидел на своём месте. Ветер трепал его густую шерсть, но кот лишь недовольно щурился и прижимал уши. Его жёлто-зелёные глаза следили за Катей с вниманием врача, оценивающего состояние пациента после кризиса.

– Полегче стало? – проявил он участие.

– Угу, – хрипло выдавила Катя. Голос у неё сел, горло саднило. Она медленно опустилась на скамейку, держась от кота на некотором расстоянии. Взгляд её оставался растерянным, но в нём уже не было того безумия, после вспышки которого можно было загреметь в специализированное заведение с мягкими стенами. Лишь усталость и жажда ответов.

– Кто он такой? – спросила она. – Вадим. Кто он на самом деле?

Кузьма вздохнул, почесал за ухом и заговорил, чеканя слова:

– Не человек. Это первое и главное. Забудь про Вадима. Вадима не существовало. Была маска, личина, надетая на гнилую суть. Это опасный хищник, случайно сумевший прорваться в этот мир из Мира Теней. Или не совсем случайно… – кот прищурился, и в его глазах мелькнул огонёк сомнения. – Существа такого уровня редко бродят сами по себе. Их зовут. Или они чуют некоторые слабости и спешат воспользоваться.

Он сделал паузу, давая Кате время осознать услышанное, и продолжил, понизив голос:

– Мы зовём его болотник. Эта тварь, которая питается жизненной силой, эмоциями, страхом. На десерт он не побрезгует употребить и саму плоть жертвы. В своей обычной среде нападает коварно, со спины. Пленяет и медленно убивает, одновременно с этим пожирая. В более комфортных условиях и при отсутствии конкуренции любит с добычей поиграть. Растянуть, так сказать, удовольствие. Очень злобная и коварная нечисть. И всегда очень голодная. Ты для него, Катерина, не просто еда. Ты для него законный праздничный ужин.

– Законный? – переспросила Катя, чувствуя, как от ужаса в груди формируется огромный кусок льда. – В каком смысле?

– В прямом. Ты его впустила. Ты его пригласила в свой мир. Разделила с ним кров, постель, мысли. Ты ему полностью доверилась. Это называется договором. Молчаливым, но нерушимым. Ты дала согласие, хоть и не понимала, чем тебе это грозит, а он получил право кормиться. Пока связь не разорвана, пока ты сама не выгонишь его из своей жизни, он может брать столько, сколько захочет.

Слова кота ударили очень больно. Катя сжалась, обхватив себя руками. В памяти всплыли жизненные моменты: её одиночество, отчаяние, желание тепла. Встреча с Вадимом. Её готовность закрыть глаза на некоторые странности в его поведении. Лишь бы не остаться одной. Неужели это и было тем самым «согласием»? Неужели её простое и понятное желание женского счастья стало для монстра «приглашением к столу»?

Кузьма, видя состояние Кати, смягчился. Он начал рассказывать всё, что произошло за этот долгий день. Впрочем, щадя девушку и опуская некоторые детали и особо мерзкие подробности.

Катя слушала молча, кивая, впитывая информацию. Картина складывалась – пугающая, но цельная. Она прервала кота лишь однажды. Когда речь зашла о домовом.

– Я так и знала! – с какой-то сердитой решимостью заявила Катя, и в её голосе прорезались живые, почти обиженные нотки. – Чувствовала же! Знала, что в квартире ещё кто-то живёт! И это точно не мыши! Ночью шарахается, вещи с места на место перекладывает так, что потом хрен что найдёшь. А ещё зимой любит спать на кухне за батареей. Я сначала на трубы грешила, но теперь точно знаю – это домовой там похрапывал.

Она улыбнулась. Щёки её порозовели, и в глазах вспыхнул огонёк азарта.

– Он сладкоежка и печенье любит. Я это ещё в детстве заметила – пыталась его на него ловить. А если на ночь печенье оставить на столе или подоконнике, то к утру оно исчезает бесследно. Даже крошек не остаётся…

Как ни странно, известие о мистическом хранителе дома не вызвало у девушки ни страха, ни отторжения. Напротив, в её тоне звучало облегчение и даже своеобразная радость. Словно пазл, мучивший её годами, наконец сложился. Домовой был частью дома, частью привычного мира. Его едва заметные шалости казались милыми, понятными, почти родными. Это не шло ни в какое сравнение с тем ужасом, что случился с ней сегодня.

– Ладно, лирику на потом оставим, – подвёл итог Кузьма и тряхнул головой. – Общая ситуация у нас сейчас, как бы сказать помягче, – хреновая! Возвращаться домой тебе нельзя – это крайне опасно. Болотник знает твою квартиру как свои пять пальцев. Или что там у него, у настоящего, вместо пальцев? Он сразу тебя почует и попробует напасть. Скорее всего ночью, когда у тебя совсем не останется сил сопротивляться. Еда станет, конечно, не такая вкусная, но, думаю, он с этим уже смирился. Ему сейчас главное – тебя не упустить.

Катя ничего не сказала, но посмотрела на кота так выразительно, что тот скривился.

– Что? Говорю как есть. И сделай себе пометочку – это я себя ещё сдерживаю. Ругаться матерно на всё это хочется так, что аж зубы ломит!

Кот осёкся и на некоторое время замолчал – мимо скамейки, на которой они сидели, прошла пожилая семейная пара. Старушка улыбнулась, посмотрев на Катю и сидевшего рядом с ней кота. Глава семьи удивлённо приподнял седую бровь. Видимо, решил, что нынешняя молодёжь где-то что-то не так поняла, раз гуляет в скверах с котами, а не с собаками.

Кот подался вперёд, глядя Кате прямо в глаза, чуть слышно зашипел:

– Домой нельзя. По крайней мере сейчас. Если не получится прихлопнуть тварь, то нужно хотя бы прервать контакт, дать связи ослабнуть. Есть у кого пожить несколько дней? Место, где ты будешь в безопасности и где нет вещей, связанных с Вадимом?

Катя задумалась, перебирая в уме варианты. Родители далеко, в другом городе. Близкие родственники, как и одноклассники, – тоже. Друзья?

– У подруги, – сказала она немного неуверенно. – У Дашки. Мы с ней давно дружим, она не должна отказать. Живёт одна, квартира просторная.

Немного подумала и добавила:

– Если только она со своим бывшим не сошлась. У них так бывает, временами…

Кузьма фыркнул, дёрнув ухом.

– Люди… Вечно у вас всё сложно. Ладно. Звони подруге. Узнавай.

Даша ответила лишь после пятого гудка, и очень скоро Катя уже знала: подруга снова сошлась с Лёшей. У них начался очередной виток «медового месяца», или, как они сами это называли, «романтик-сейшен». Это был настоящий марафон в стиле «кино, вино и домино», прерываемый лишь короткими паузами на сон. Несколько дней бесконечных свиданий и страсти, которые, по печальной традиции их отношений, неизбежно должны были завершиться грандиозной ссорой и временным расставанием.

– Облом! – грустно констатировала девушка, убирая телефон обратно в сумочку. План напроситься на «пожить» рухнул, оставив её одну перед лицом пугающей неопределённости.

– Снять номер на постоялом дворе или в гостинице? – неожиданно предложил кот, лениво потягиваясь. Его голос звучал спокойно, будто речь шла о выборе сорта колбасы. – Те, кто приезжает в ваш город, где-то же должны останавливаться на ночлег? Или ты планируешь спать под открытым небом? Я, конечно, не осуждаю, но боюсь, что люди не поймут. Да и ночи уже холодные. У меня вон шуба какая, а и то зябко.

– Никогда этим не интересовалась, – призналась Катя, чувствуя нарастающую усталость. – Но точно знаю, что для заселения нужен как минимум паспорт. А он у меня дома. Честно говоря, у меня сейчас совсем нет сил на поиски жилья. Мне бы просто принять душ и чуточку отдохнуть в тишине.

Кот посмотрел на неё с глубоким сочувствием и растроганно покачал головой, словно понимая всю тяжесть её положения лучше любого психолога.

В этот момент раздался резкий телефонный звонок, нарушивший хрупкое спокойствие. Катя достала смартфон из сумочки, взглянула на экран и удивлённо пожала плечами. Имя звонившего заставило её насторожиться.

– Соседка. Клавдия Петровна, – прокомментировала она своё недоумение, принимая вызов. – Здравствуйте, я вас слушаю.

– Катенька, – голос в трубке явно принадлежал пожилой женщине. Он дрожал от волнения. – Ты на работе, что ли, дочка?

– Да, – соврала девушка, бросив быстрый взгляд на часы. Ложь сейчас казалась меньшим злом.

– Бросай всё и срочно приезжай домой! – потребовала старушка.

– Почему? – Катя почувствовала, как внутри всё холодеет от нехороших предчувствий. – Что случилось, Клавдия Петровна?

– Что-то странное у тебя в квартире происходит, – затараторила соседка. – Сначала шумело что-то, страшно грохало, будто молотком по железке колотили. Я сходила к твоей двери, послушала, даже позвонила. Подумала – вдруг это ты работников наняла, чтобы срочный ремонт делать. Мне не открыли, но стало тихо. А потом... потом стонать начали. Да так, что прямо дурное подумалось. Знаю, что ты сожительствуешь, но днём обычно на работе. А твой хахаль дома сидит… Но чтобы вот так изгаляться среди бела дня… Ты, случаем, телевизор не оставила включённым? Может, это он там что-то такое показывает?

– Клавдия Петровна, как вы такое подумать могли? – Катя почувствовала, как жарко вспыхнули щёки. – Да и нет у меня телевизора. Не смотрю я его совсем, некогда мне.

– Тогда не знаю, что и сказать, – вздохнула старушка. – Только я подобное терпеть не стала – ещё раз сходила, позвонила в дверь. Тишина. А затем я вызвала полицию. Грешным делом подумала, что это твой сожитель, пока ты на работе, привёл кого-то.

– Тётя Клава?! – ахнула Катя.

– А что мне думать прикажешь? Судя по звукам, там или кого-то убивали, или… ну, ты понимаешь.

– И что полиция? – упавшим голосом спросила девушка, боясь услышать худшее.

– Приехали быстро, молодцы. Только к их приезду уже стихло всё. Они позвонили, постучали и укатили обратно. Сказали, что без хозяев ничего сделать не могут. Нужны санкции или… как там они сказали… существенный повод для взлома.

– Слава Богу! – вырвалось у девушки, которая уже мысленно представила, как полиция выламывает ей входную дверь вместе с косяком.

– Я и в скорую позвонила, на всякий случай, – продолжила Клавдия Петровна, не желая успокаиваться. – Но там вызов не приняли и нагрубили даже. Я думаю, на них жалобу написать, чтоб в следующий раз знали, как с пенсионерами разговаривать.

– Клавдия Петровна, пожалуйста, больше не звоните никуда! – умоляюще попросила Катя. – Я скоро подъеду и всё быстро выясню. Наверняка это просто какое-то жуткое недоразумение.

– Может, пожарным позвонить или в Горгаз? – не хотела униматься старушка. – Они быстрее приедут. Утечка газа или возможное возгорание – с этим строго сейчас…

– Нет! – резко перебила соседку Катя, чувствуя, как нервы натягиваются до предела. – Не надо никаких служб. Я такси возьму. Я буду очень быстро.

Катя выключила телефон, оборвав поток предположений соседки, и повернула голову в сторону кота.

Тот исчез. Бесшумно и бесследно. Словно его здесь никогда и не было.

Накатило почти болезненное желание — театрально распахнуть глаза и провозгласить на всю округу сакраментальное: «Вот это поворот!»

Сдержалась. Потрогала ладонью место, где только что сидел «невидимый друг». Ничего особенного не ощутила.

«А не сходишь ли ты с ума, подруга? Симптомы уж больно подозрительные: говорящие животные, голоса из-под земли и некоторая потеря связи с действительностью», – как-то само собой сформировалась неприятная мысль в её голове.

Отчаяние нахлынуло с такой силой, что захотелось выдавить его из себя криком или, на худой конец, протяжным стоном. Однако на погружение в собственные переживания времени не было. Как и на поиск ответа на вопрос: «А был ли котик?». Реальность требовала действий. И действий незамедлительных.

Катя бросила телефон в сумочку, решительно встала со скамейки и направилась на поиски автобусной остановки.

***

Дом и его двор — с новой, но уже изрядно побитой жизнью детской площадкой — встретили Катю гнетущей тишиной и странной, почти физически ощутимой пустотой. Воздух здесь казался застывшим, лишённым привычных звуков городской жизни. В песочнице не было детей, у подъезда не сидели старушки, обсуждающие последние новости. Даже небольшой пятачок асфальта, выделенный под стоянку и к вечеру обычно забитый машинами под завязку, сейчас пустовал. Все автомобили соседей куда-то разом исчезли.

Это выглядело настолько противоестественно, что Катя замерла и, не удержавшись, огляделась по сторонам. Во дворе отсутствовала даже машина Олега Брагина, соседа-маргинала из восьмой квартиры. Его старая, насквозь ржавая «четвёрка», годами стоявшая в дальнем углу на спущенных колёсах и служившая своеобразным памятником человеческому раздолбайству, тоже исчезла. Вряд ли её увезли в сервис — машина давно и окончательно погибла, не оставив никаких надежд на чудесное воскрешение. Скорее всего, детище отечественного автопрома сдали на металлолом. Хорошо, конечно, и давно пора было, но почему именно сегодня?

И во всём доме, как тут же с тревогой заметила Катя, не светилось ни единого окна. Это было отчётливо видно в быстро сгущающихся вечерних сумерках. Дом словно вымер, превратившись в мрачную декорацию к фильму ужасов.

«К чёрту душ! Плевать на ужин. Схватить документы и бежать отсюда! Как можно скорее и как можно дальше. Сегодня переночую где-нибудь, а завтра — в Самару к родителям. Первым же поездом!», — твёрдо пообещала себе Катя. Тревога нарастала, заставляя сердце биться чаще, но отступить сейчас — значит продлить собственные мучения.

Её пальцы сомкнулись на ручке подъездной двери. Металл обжёг ладонь странным холодом, оставив на коже рыжеватые разводы. Мимолётного взгляда хватило, чтобы понять: это ржавчина.

Домофон не работал, а в подъезде стоял густой полумрак. Похоже, электричество вырубили во всём доме, и теперь единственными источниками света оставались мутные прямоугольники окон на лестничных пролётах. А учитывая, что уже вечер и к тому же пасмурно, подниматься на свой этаж пришлось чуть ли не на ощупь.

Катя дошла без происшествий, тревожно вслушиваясь в гулкую тишину. Вставила ключ в замок и невольно поморщилась, когда механизм слишком громко щёлкнул, отдаваясь эхом в пустом подъезде. На удивление, дверь открылась совершенно бесшумно.

«Где этот кот, когда он так нужен? — с досадой подумала девушка. — Сейчас бы пустила его в квартиру первым – пусть проверит, не затаилась ли внутри опасность».

Но кота не было. Он, сволочь такая, бесследно исчез, растворившись в воздухе, оставив после себя чувство тревоги за собственное душевное здоровье. Чем дольше Катя размышляла о происшедшем по пути домой, тем назойливее ей в голову возвращалась одна и та же мысль: а не потеряла ли она рассудок? Если так, то когда именно случился срыв и что его спровоцировало?

В квартире было тихо, темно и пахло моющим средством. Резкий химический аромат лимона и хвои смешивался с запахом влажной чистоты, намекая на то, что совсем недавно здесь кто-то провёл генеральную уборку. И сделал это на совесть.

На мгновение сознание, цепляясь за привычные шаблоны, подкинуло абсурдную картину: вот сейчас из комнаты выйдет Вадим — живой, невредимый — и буркнет что-то обыденное: «Привет, дорогая. Почему так поздно? Что у нас на ужин?» Эта мысль была настолько нелепой и одновременно пугающей своей нормальностью, что Катя поёжилась.

И тут же память ударила воспоминанием, острым и отрезвляющим. Голос из канализационного колодца. Его голос. Те самые интонации. И ни на что не похожий смех – жуткий, нечеловеческий, булькающий, словно вырывающийся из самой глубины омерзительного царства говна и сточных вод. К горлу мгновенно подкатила тошнота.

Рука непроизвольно потянулась к выключателю, палец автоматически нажал на клавишу. Раздался сухой щелчок. Ничего не изменилось. Лампочка не вспыхнула, свет не залил прихожую. Зато девушке показалось, что полумрак стал чуточку гуще, плотнее.

Вместе с темнотой усилился страх. Сердце забилось чаще, глухими ударами отдаваясь в висках. На лбу выступила холодная испарина. Дышать стало труднее: грудь сдавило, воздух казался разреженным и колючим, словно Катя оказалась высоко в горах, где всегда не хватает кислорода.

Она замерла, вжимаясь спиной в дверной косяк, и прислушалась, пытаясь унять расшалившиеся нервы. Искала хоть какую-то опору в звуках, но квартира встретила её гробовой тишиной. Из всех шумов слух улавливал лишь мерное тиканье старых настенных часов на кухне.

Тик-так. Тик-так.

Ритмичный звук лишь подчёркивал безжизненность окружающего пространства. В остальном квартира напоминала тёмный, холодный склеп, заброшенный и забытый. Время здесь словно увязло в липкой паутине безмолвия и остановилось навсегда. Всё складывалось в единую мрачную картину. Если бы не навязчивый запах лимона и хвои, который раздражал, выбиваясь из контекста, как фальшивая нота.

«А если он всё же вернулся? Что, если Вадим здесь? Сидит сейчас в темноте на диване или затаился у шкафа в спальне? Ждёт, когда я щёлкну замком, запру дверь и сделаю шаг внутрь? Терпеливо ждёт, мерзко ухмыляясь и облизывая губы в предвкушении праздничного ужина».

Память тут же подкинула полученное совсем недавно предупреждение: тварь питается жизненной силой, эмоциями и страхом, а на десерт не побрезгует и плотью жертвы.

Но что-то здесь было не так. Всё та же существенная деталь диссонировала с происходящим, ломая продуманный сценарий возможного кровавого хоррора. Чистота. И, как разглядела Катя, безупречный порядок. Как это вяжется со смрадом и гнилью канализации, куда, по словам Кузьмы, сбежал тот, кого она знала как Вадим? Неужели болотник, вернувшись, решил навести в квартире лоск? Вымыть полы и протереть пыль, прежде чем приступить к «праздничному ужину»?

«А почему бы и нет?» – продолжала сама с собою спорить девушка.

Логика страха подсказывала: скрыть следы, перебить едкую вонь нечистот химией. Замаскироваться. Сделать так, чтобы она ничего не заподозрила, расслабилась и смело шагнула в квартиру. Прямо в расставленные сети, в лапы коварного убийцы.

Похоже на правду? Опять мимо! Катя мысленно фыркнула. Эта ленивая сволочь за собой тарелку в раковину не донесёт, не то что полы в квартире намывать. Вадим мог оставить после себя гору посуды на столе и, ему было плевать, сколько дней она там простоит. Хотя, чего скрывать, сам он был маниакально чистоплотен. Постоянно, по несколько раз на дню, запирался в ванной и подолгу стоял под душем.

И всегда отказывался, когда Катя предлагала принять душ совместно. Это её задевало, конечно, но не настолько, чтобы начинать думать о нём что-то плохое.

Теперь же всё сошлось. Истина открылась — безобразная и даже ужасная. Вадим — не человек. Он нечто другое. Мерзкое, опасное существо, которое прицепилось к ней как паразит. Жуткая тварь из каких-то там волшебных топей. И вода, как заявил кот, для него не просто среда, а родная стихия, источник силы. Душ для болотника был не гигиеной, а всего лишь физиологической потребностью. Понимание того, что она жила с существом, которому влага нужна так же, как воздух, вызвало, помимо естественного отвращения, ещё и яркие приступы гидрофобии.

Катя сдавила пальцами виски, морщась от короткой, но острой вспышки боли. В голове роились мысли — жуткие, лихорадочные, точно горячечный бред. Они кружились, жалили, превращали разум в потревоженное осиное гнездо. А из бездонных глубин подсознания медленно поднимался страх — древний, как сама тьма, первобытный и необузданный. Он рос, ширился, заполняя собой всё доступное пространство…

В какой-то момент ей нестерпимо сильно захотелось закричать. Заорать во весь голос — пронзительно, истошно. Выплеснуть сдавивший сердце ужас и спугнуть давящую тишину, царящую не только в квартире, но и во всём доме. Развеять ледяной туман сомнений, который всё плотнее укутывал истерзанную душу.

Катя сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, жёстко приказывая себе успокоиться. Как ни странно, но волевое усилие помогло: дыхание выровнялось, а паника чуть отступила.

Однако вопрос остался не закрыт: кто навёл в квартире такой порядок? Неужели тот, о ком с ехидным матерком рассказывал Кузьма? Домовой?

В памяти всплыло имя, которое упомянул кот: Герасим. Кажется, так его зовут. Если уборка действительно его рук дело, то Катя непременно выскажет хранителю всё, что думает о его многолетней лености и столь внезапной, подозрительной тяге к чистоте. Разберётся с ним чуть позже.

Она не стала запирать дверь, лишь прикрыла её, оставив возможность для отхода. Быстро скинула опостылевшие каблуки и втиснула ноющие от усталости ноги в лёгкие летние кеды. Мягкая, эластичная ткань приятно обхватила щиколотки. Катя почувствовала себя увереннее: если придётся бежать, шансы спастись возрастут многократно.

Стараясь ступать максимально осторожно, чтобы не спровоцировать скрип рассохшихся половиц, Катя миновала прихожую и дошла до гостиной. И застыла на пороге, словно наткнувшись на невидимую преграду.

Что, чёрт возьми, происходит? Что не так с её домом? Почему знакомые стены вдруг кажутся чужими и даже враждебными?

На первый взгляд всё как прежде: это её квартира, её гостиная и в ней знакомые очертания мебели. Но откуда тогда эти чувства неприятия и отчуждения, не отпускающие ни на секунду? Словно между ней и миром возникла прозрачная, но непреодолимая преграда. Тяжёлое ощущение неправильности давило, мешая вздохнуть свободно. Иллюзия привычной реальности дала трещину. Катя будто переступила невидимую грань: уснула в одном мире, а проснулась в другом — почти таком же, но чужом.

Вспышка понимания ударила без предупреждения: она видит комнату в зеркальном отражении, как бы странно это ни звучало. И доказательства были прямо перед глазами — неоспоримые, очевидные. Достаточно было лишь получше присмотреться…

Модульный сервант во всю стену — советский, купленный бабушкой ещё в восьмидесятых, — стоял там, где и должен. На полках теснились знакомые вещи: посуда, стопки книг, фотографии в рамках. Но порядок изменился: книги, годами занимавшие левую полку, теперь стояли справа, уступив место изящному китайскому сервизу.

Но бог с ними, с книгами и сервизом. Окно! Большое, новое, пластиковое. Оно сменило положение, каким-то чудом перебравшись на противоположную стену. Если утром свет лился слева, то теперь окно, затянутое вечерними сумерками, оказалось справа, а на его месте возникла дверь в спальню. Пространство сделалось перевёрнутым, безжалостно сломав привычную геометрию дома.

— Почему же я сразу этого не заметила? — едва слышно выдохнула Катя, ощущая, как начинает кружиться голова, а к горлу подступает вязкая дурнота.

Мир качнулся и поплыл перед глазами. Девушка лихорадочно поискала взглядом опору и наткнулась на диван — единственный островок стабильности в этом царстве хаоса. Он стоял там же, где был утром, и, казалось, сохранил свои дружелюбие и лояльность. Тяжело выдохнув, Катя села, чувствуя, как пружины привычно прогнулись под её весом. Она зажмурилась, впиваясь пальцами в обивку. Замерла, истово молясь про себя, чтобы морок рассеялся. Сейчас она откроет глаза, и иллюзия исчезнет. Вернётся привычная, пусть и не идеальная, но такая знакомая, родная реальность.

– Это какое у тебя здесь может быть право?! – рявкнул Гера, словно чёрт из табакерки выскакивая из-за тяжёлой шторы.

Домовой пылал праведным гневом, готовый в любой момент кинуться на осквернителя дома. Его маленькая, коренастая фигурка, казалось, налилась тяжёлой, рвущейся в бой силой.

– Нет у тебя здесь никаких прав и быть не может! – гремел Гера, и голос его вибрировал, невероятным образом отражаясь от стен комнаты. – Ты чужой! Ты скверна! Тебя сюда не звали!

– А вот и местный шериф подоспел, – чудовище издало звук, отдалённо напоминающий смех. Влажный и хлюпающий. – Я, грешным делом, подумал, что ты, седая борода, сбежал. Поджал хвост и дал дёру из этого дома, когда понял, как ты со мной лопухнулся…

Гера на это лишь стиснул зубы и грозно задышал, с присвистом втягивая воздух. И дом отозвался на эмоции своего хозяина. Стены комнаты будто подёрнулись призрачной дымкой. Тени в углах сгустились, ожили и поползли к центру. В квартире стало заметно темнее.

– …Но потом вспомнил, кто ты есть такой на самом деле, – продолжил монстр, не обращая внимания на происходящее вокруг. Его голос стал жёстче, увереннее. – Ты – всего лишь домовой, который намертво привязан к этим стенам, к этому порогу. Ты раб своего очага, старик. Тебе, чтобы выйти отсюда, необходимо провести целый ритуал и получить разрешение. Ты не сможешь покинуть пост и никуда не денешься. А значит, останешься здесь и будешь смотреть, как я наконец-то сожру твою Катю. Станешь бесноваться от злости и проклинать собственную глупость.

Кузьма, пока тварь издевалась над Герасимом, не терял времени. Он сделал ещё один осторожный шаг, смещаясь в сторону. Не спешил нападать, давая монстру возможность отвлечься на домового и хотя бы на мгновение упустить контроль над ситуацией. Кузьме должно было хватить и доли секунды, чтобы сократить дистанцию и нанести решающий удар.

Но чудовище почувствовало манёвр и попятилось, инстинктивно прикрывая уязвимые места. Страх перед Хранителем оказался сильнее наглости и желания поглумиться над домовым.

– Она сама меня позвала! – зло прошипело то, что когда-то было Вадимом. – Я не ломился в этот мир силой. Я пришёл сюда, не чиня открытой лжи. Явился по зову и остался здесь с её согласия. Посему я волен поступать с ней так, как считаю нужным. Таков закон равновесия. Добровольный договор нерушим. А вот тебе, Хранитель, тут не место. Нет у тебя права вмешиваться в то, что скреплено волей жертвы. Покон чтит выбор человека, даже если этот выбор ведёт к гибели.

– Считай, что я делаю это по собственной инициативе, – заявил кот. – Плевать я хотел на твои уловки и жонглирование древними, как говно мамонта, законами. Считай, что у меня аллергия и личная неприязнь к паразитам, которые в край охренели от собственной вседозволенности. Я вырву тебя из этого мира. С мясом. А с правилами и законами разберусь после.

– К чёрту правила? – Тварь дёрнулась, и её пасть, усеянная иглами зубов, растянулась в хищной, торжествующей ухмылке. – У поборников света и порядка всё окончательно прогнило? Чтобы Хранитель нарушал покон и шёл против воли человека? Видимо, хаос и до вас, наконец, добрался. Тем лучше. Значит, старые запреты больше не работают. Это многим развяжет руки.

Напряжение в комнате зазвенело, как натянутая струна. Гера кожей почувствовал: ещё секунда — и Кузьма бросится на тварь. Когти кота уже выдвинулись из подушечек и сейчас светились тусклым, едва видимым руническим серебром.

Домовой сжал кулаки, склонил голову, приготовился. Он понимал: если Кузьма одолеет тварь, дом уцелеет. А вот если нет? Тогда доделывать начатое придётся ему. Хранителю очага, чья сила годится для наведения уюта и отпугивания мышей, но не для схватки с порождением бездны.

Мысль о том, что придётся встать между этой мерзостью и Катей, пугала домового до икоты.

Но битва не началась.

В одно мгновение всё изменилось и пошло не так, как думали Герасим и Кузьма. Монстр, уже изготовившийся к атаке, вдруг как-то странно дёрнулся. Его уродливая башка на неестественно длинной шее закрутилась, выискивая что-то. Глаза забегали, завращались, фиксируя угрозу, которую не видели ни кот, ни домовой. Из глотки твари вырвался булькающий всхлип.

Внезапно чудище резко подпрыгнуло, развернулось прямо в воздухе и рвануло к выходу из комнаты.

Движение было настолько быстрым, что массивное тело почти смазалось в воздухе, превратившись в серую тень. Конечности замелькали с пугающей частотой, дробно цокая когтями. Гера лишь рот раскрыл, провожая взглядом этот безумный, ни на что не похожий спринт.

В прихожей что-то с грохотом рухнуло — кажется, подставка для обуви свалилась на пол. А следом, со звуком, похожим на выстрел, хлопнула дверь туалета. Удар был такой силы, что звякнула посуда в серванте, а стены вздрогнули.

Наступила тишина. Тягучая, как свежий гречишный мёд.

Кузьма не бросился в погоню. Он медленно выдохнул и уселся на задние лапы, обвив бока хвостом. В его позе читались усталость и странное, холодное безразличие к произошедшему. Словно он ждал именно такой развязки.

– Сбежал, паскуда, – произнёс кот. Голос его звучал ровно, без удивления, лишь с заметной ноткой брезгливости. – Нырнул, гадёныш, в канализацию. Чуешь, Герасим, как вонью потянуло? Получается, что он благополучно смылся отсюда, кусок говна!

Он помолчал, дёрнул ухом, а затем вдруг фыркнул, и в его жёлто-зелёных глазах мелькнула искра привычного цинизма:

– Забавно звучит, не находишь? «Смылся кусок говна». Вот я жгу! Сам себе поражаюсь.

Гера не оценил шутки. Он всё ещё не мог прийти в себя – удивлённо таращил глаза и разевал рот. Одним словом – выглядел и чувствовал себя крайне растерянно.

– Да как же? – пробормотал он, переводя взгляд с кота на дверь ведущую из комнаты. – Он что, прямо в унитаз прыгнул? В трубу? Кузьма, ты головой подумай! Он же большой! И весит, поди, немало. Не пролезет он. Трубы у нас узкие, с изгибами. Застрянет он там, как пробка!

Кот повернул голову и посмотрел на Герасима с искренним, преувеличенным удивлением.

– Ты серьёзно, старый? – протянул он, прищурившись. – Ты же пролазишь в щель между шкафом и стеной? И за холодильник свободно шастаешь, где зазор толщиной в палец? Я сам видел, как ты в вентиляцию просачивался, будто ты дым папиросный, а не мужчина в полном рассвете сил.

– Так то я! – возмутился Гера, делая обиженное выражение на своём лице. – А это мой родной дом, где каждая щель для меня – потайная дверь и доступная лазейка. Я при желании и за плинтусом схоронюсь, не поморщусь.

– А эта мерзкая гадина у нас что-то типа болотника, – отрезал Кузьма, возвращаясь к вылизыванию свалявшейся шерсти на одной из лап. Его тон стал деловым, лекторским. – Так сошлись звёзды, что пришлось нам с тобой познакомиться с тварью текучей, аморфной. Ему вода — что тебе дорога. Любая вода. Болото, лужа, канализационная труба — всё едино. Он по воде где хочет, там и пройдёт. Форма для него — условность. Сжался, растёкся жижей и протёк. Сейчас уже, поди, в городском коллекторе кролем плавает.

– Болотник? – Гера почесал затылок, нахмурив седые брови. Память, хранившая предания предков, молчала. – Вон оно как. Не встречал я таких. И от стариков слышать не доводилось. В наших краях болотники не водятся. У нас лешие, водяные, кикиморы, шишиги... а это что за напасть? Откуда взялся?

– Не слышал – потому как пришлый он, – Кузьма задумчиво уставился на свою переднюю лапу. – Не из нашего он мира. Из-за Грани приполз. Точнее приплыл. Слышал я, что таких там, в жутких маревых трясинах, хоть пруд пруди. Вот только как он пройти сюда смог? Да ещё и обернуться человеком на такой долгий срок. Силён, падла, тут не поспоришь.

– А он из ванной не вылазил, паразит, – пожаловался домовой. – По сто раз на дню душ принимал. Я, грешным делом, счётчики водные даже скручивать взялся, так как с таким расходом воды мы с Катей по миру бы пошли в скором времени.

Гера тяжело вздохнул. Старые проблемы сейчас казались сущими пустяками по сравнению с новой бедой. Подумать страшно – тварь, способная протечь в любую щель, где есть хоть немного воды. Это всё меняло. Дом, который годами был крепостью, вдруг показался уязвимым. Водопровод, канализация, даже малейшая протечка от соседей — всё это теперь могло стать открытой дверью для страшного и безжалостного врага.

– Дела-а... – протянул домовой, подходя к луже чего-то вязкого и очень противного на вид, оставшейся после монстра. Он брезгливо ткнул в неё носком лаптя. – Так как же теперь получается – избавились мы от супостата или нет? Может, сбежал он — и концы в воду?

Но в его голосе слышалось не столько облегчение, сколько немалое сомнение. Слишком просто всё. Слишком легко закончилось. Тварь, грозившая сожрать хозяйку и, по возможности, максимально навредить всем жителям квартиры, вдруг взяла и сбежала в унитаз, стоило коту показать когти? Не верилось в это. Чувствовался во всём этом явный подвох.

Кузьма так и не ответил. Он вдруг перестал умываться и замер, глядя в сторону прихожей. Его уши развернулись вперёд, улавливая малейший звук. В глазах мелькнула тень тревоги, но он тут же спрятал её за привычной маской безразличия. Однако от домового не укрылось, как хвост кота нервно дёрнулся, ударив по полу.

Молчание затягивалось, становясь всё более тягучим и пугающим. Гера ощутил неприятный зуд где-то чуть ниже спины. А по спине у него забегали мурашки.

– Кузьма? – тихо позвал он. – Ты чего молчишь?

Кот медленно повернул голову. В его взгляде читалась усталость и что-то ещё. Возможно, раздражение.

– Я всё рассказал, Герасим, – произнёс он негромко. – Болотник сбежал. Но твари, подобные ему, никогда не уходят далеко от кормушки. Если связь не разорвана, он обязательно вернётся. А связь... она рвётся не бегством твари, а только волей человека.

Гера сглотнул комок в горле. Слова кота прозвучали как приговор. Суровый и окончательный. Вадим сбежал, но Катя всё ещё с ним связана. И пока она верит, что он вернётся, пока ждёт — дверь в дом для болотника остаётся приоткрытой.

Домовой собрал всё своё мужество. Страх никуда не делся, но долг требовал действовать. Он поправил пояс, глубоко вздохнул и решительно шагнул в коридор.

– Ладно, – буркнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Проверю. Вдруг он всё ещё там. Застрял в трубе при попытке смыться или просто затаился в надежде обмануть нашу бдительность и потом напасть внезапно, ударив в спину.

Гера подошёл к двери туалета, замер, прислушиваясь. Сердце колотилось как бешеное. Домовой знал: за этой дверью может быть пустота. А может, и ловушка. Но отступать он не собирался.

***

Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно громко. Стоило Гере приоткрыть дверь, как светильник под потолком вспыхнул сам собой — дом, чувствуя напряжение хозяина, поспешил разогнать тени.

Домовой сунул голову в узкий зазор, опасливо косясь по углам. Никого. Кафель блестел стерильной чистотой, воздух пах цветочным освежителем. Вот только сквозь этот бытовой аромат пробивался слабый, тошнотворный душок гниющих водорослей. Гера протиснулся внутрь, подошёл к унитазу с поднятой крышкой и замер. Сердце предательски ёкнуло. Он склонился над чёрным зевом слива, вцепившись пальцами в холодный фаянс, и заглянул внутрь.

Невольно поёжился. На мгновение воображение, подогретое страхом, нарисовало картину: как из глубины, булькая и чавкая, всплывает мерзкая пучеглазая морда болотника. Пасть расползается в хищной ухмылке, острые хитиновые шипы конечностей тянутся к горлу… Гера даже отшатнулся, судорожно сглотнув. А следом пришла мысль ещё хуже: что будет, если эта рожа появится в тот момент, когда Катя, ничего не подозревая, решит воспользоваться туалетом? Домовой весь скривился, словно от зубной боли. Нет. Этого он допустить не может!

Внутри никого не было. Только на дне плескался небольшой слой воды, едва заметно колыхавшийся, словно в такт чьему-то дыханию. Её поверхность была затянута тонкой радужной плёнкой. Маслянистая, густая, она не растекалась, а собиралась в причудливые узоры. Гера ткнул в неё пальцем — плёнка противно облепила кожу. Гнилью запахло ещё сильнее.

– Вот ведь напасть какая! – пробормотал домовой, стряхивая слизь. – И здесь наследил, гад ползучий.

Он зло сплюнул в унитаз и с силой нажал на рычаг слива. Вода зашумела, закручиваясь в воронку. Плёнка дёрнулась, словно живая, попыталась уцепиться за края, но поток оказался сильнее. С хлюпаньем и бульканьем мерзость унесло в трубы. Гера проводил её взглядом, прислушиваясь. Казалось, из глубины канализации донёсся тихий, издевательский смешок.

Гера мрачнел с каждой секундой. Злость, горячая и бессильная, поднималась изнутри, обжигая грудь. Он злился на себя. Злился на Кузьму. Зачем они тянули время? Зачем осторожничали и вели эти дурацкие разговоры? Надо было напасть сразу, сообща, пока тварь не опомнилась. Шанс у них был. А теперь? Теперь болотник на свободе. Он знает дом, знает Катю, знает их слабости. Никаких сомнений нет – он обязательно вернётся.

– Ходи теперь и оглядывайся, – прошипел Гера, вытирая руки о рубаху. – Каждую щель проверяй. Воду из крана нюхай. Тьфу!

В этот момент в прихожей раздался звонок.

Гера чуть не подпрыгнул от неожиданности. Сердце старого домового рухнуло в пятки. Во-первых, звук был внезапным, резким, словно выстрел в тишине. А во-вторых… во-вторых, домовой ничего не почувствовал.

Ни того, кто подошёл к двери и встал на коврик, протянул руку и нажал на кнопку звонка. Ни его шагов, дыхания, колебания воздуха. Для Геры, чьё сознание было слито с домом воедино, это было невозможно. Он всегда знал, кто стоит за дверью, ещё до того, как гость начинал стучать или терзать звонок. Это было базовое чувство, как осязание или слух. А сейчас — пустота. Маленькая белая коробочка над дверью противно тренькала, но за дверью в этот момент никого не было.

Звонок повторился настойчивее. Гера пулей выскочил из туалета, едва не поскользнувшись на влажном и грязном полу, и оказался в шаге от входной двери.

Он попытался «посмотреть» сквозь преграду. Обычно это давало вполне чёткую картину гостя, включая понимание того, с какими намерениями тот пришёл. Сейчас же взор домового уткнулся в вязкую пелену, странно пульсирующую за дверью. Смутное, размытое пятно, без каких-либо деталей. Да ещё и полностью лишённое эмоций. Только контур, габаритами напоминающий фигуру человека.

Гера отпрянул, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

Сначала мелькнула странная мысль: может, это болотник? Вернул себе облик Вадима и теперь так хитро пытается вернуться, чтобы закончить то, что сам же внезапно и прервал? Но домовой тут же отбросил эту мысль, посчитав её глупой. К тому же болотник пахнет тиной и гнилью, его магия груба и топорна. Он не смог бы так ловко скрыться от Геры.

«Сильная нечисть», – пришлось признать очевидное Гере.

Немногие способны обмануть хозяина, находясь под крышей его собственного дома. Очень немногие. Только те, кто значительно старше и сильнее.

Гера похолодел. Руки задрожали, колени стали ватными. Он сделал пару шагов вглубь прихожей, инстинктивно ища защиту в тенях, и негромко, но вполне отчётливо позвал, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг:

— Кузьма!

В ответ — лишь пугающая тишина.

Звонок затрезвонил снова — уже более требовательно, с нажимом. Кнопку держали долго, не отпуская.

– Кузьма-а! – прошипел Гера, заглядывая в комнату. – Кыс-кыс-кыс… Чёрт бы тебя побрал, где ты?!

Кота нигде не было. И это напугало домового ещё больше.

И тут из-за двери донёсся голос. Звонкий, мелодичный, приятно-бархатный. Женский. Голос, который показался Герасиму смутно знакомым. Будто он слышал его когда-то, очень и очень давно. Когда мир вокруг был совсем другим и он, как бы странно и фантастически это ни звучало, был ещё ребёнком.

– Открывай, хозяин. Я знаю, что ты дома.

Голос проник сквозь все преграды, обволакивая тёплой пеленой, под которой чувствовалась холодная, твёрдая сталь.

Звонок снова пронзительно зазвенел. Его длинная, монотонная трель безжалостно проникала в голову, вызывая раздражение. Звук был настолько невыносимым, что хотелось заткнуть уши.

– Не заставляй меня входить в твой дом без разрешения, – продолжила незнакомка, и в её тоне зазвучали нотки холодной угрозы. – Ты достаточно умён, чтобы понять: я легко могу это сделать сама, без твоей помощи. Но давай не будем нарушать правила и традиции. Гостеприимство — священный закон даже для таких странников, как я.

И следом, неожиданно и громко, в металлическую дверь ударили. Не кулаком — чем-то более твёрдым и тяжёлым, от чего полотно дрогнуло, загудело. Удар был точным, выверенным, демонстрирующим силу, которую гостья пока сдерживала.

Гера дёрнулся. В голове у него, и без того затуманенной страхом, всё окончательно смешалось. Мысли заметались, не давая сосредоточиться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. А хуже всего было то, что он чувствовал себя преданным и брошенным.

Кузьма исчез.

Не просто спрятался, не затаился в тени. Кот растворился. Гера больше не ощущал его присутствия. Ни тепла, ни дыхания, ни магического следа. Только пустота. Словно чёрный наглец никогда и не переступал порог этого дома.

«Сбежал? Предал? Или с ним что-то случилось?» – мелькнула паническая мысль, но быстро ушла. Сейчас это не имело значения. Важно было лишь то, что Гера остался один на один со всеми так внезапно навалившимися проблемами.

Повторный удар. Сильнее чем предыдущий. Настолько мощный, что пыль с косяка осыпалась на пол тонкой серой взвесью.

– Никого нет дома! – вдруг выпалил Гера, и голос у него внезапно сорвался.

Слова вылетели сами собой, глупые, детские, рождённые чистой паникой. Гера тут же прикусил язык, понимая, как нелепо это звучит. Домовой, дух-хранитель, прячется за дверью и лепечет отговорки, словно пойманный за постыдным занятием школьник. Стыд обжёг щёки, однако отступать было уже поздно.

За дверью рассмеялись.

Смех был невероятным. Мелодичным, звонким, переливающимся, словно хрустальные колокольчики на ветру. Но в этой музыке не было ни капли человеческого тепла. Она резала слух своей идеальностью, своей чужеродностью. Человек так смеяться не мог бы — в этом смехе звучала древняя, хищная радость существа, для которого страх домового был лишь игрой.

– Ты забавный, – протянула незнакомка, и в её голосе вновь зазвучала бархатная насмешка. – Ну же, открывай скорее. Хватит прятаться. Я даю слово.

Воздух за дверью вдруг сгустился, стал вязким и тяжёлым. Слова гостьи обрели вес, материальность. Они сплетались в узор, который Гера почувствовал нутром.

– Я клянусь: ни действием, ни словом, ни помыслом не нанесу вреда сему жилищу и всем, кто ныне пребывает под его крышей. Да будет так.

Клятва ударила в порог невидимой волной. Магия скрепила обещание, вплетая его в ткань реальности. Гера замер, прислушиваясь к отзвукам. Клятва была чистой, нерушимой. Никаких двойных смыслов, никаких ловушек. Существо за дверью связало себя словом так крепко, что нарушить его означало бы потерять силу, а может, и собственную суть. Для существа такого уровня это было неприемлемо.

Гера застыл в нерешительности, лихорадочно взвешивая шансы. Клятва могла и в будущем защитить дом и Катю. Это был козырь, который менял многое. Гостья могла бы ворваться силой и учинить в доме всё, что посчитала бы нужным. Домовой ничем бы не смог ей помешать. Но она выбрала путь договора. Она уважала правила. И это давало шанс на благополучный исход.

– Не заставляй меня пожалеть о данном тебе слове, – голос гостьи стал жёстче. – Ещё секунда — и моё терпение лопнет. Я начну злиться.

Угроза прозвучала весомо. Гера понял: время вышло. Гостья дала ему шанс сохранить лицо, но её терпение на исходе. Нерешительность и тем более сопротивление теперь означали бы не просто глупость, а самоубийство.

Гера взмахнул рукой, вкладывая в жест часть своей силы. Стальной язычок замка с тихим щелчком втянулся в железное нутро, повинуясь воле хозяина. Оковы пали. Дверь медленно и бесшумно приоткрылась, впуская в прихожую полоску тусклого жёлтого света из подъезда.

Незнакомка переступила порог легко, словно танцуя. Ни скрипа половиц, ни шороха ткани — лишь едва уловимое движение воздуха, принёсшее в прихожую запах грозы и полыни. Её плащ, сотканный из живого сумрака, колыхнулся, и в этом движении Гере почудилось нечто невозможное: за спиной гостьи на миг проступили, дрогнули и растаяли очертания огромных перепончатых крыльев. Видение исчезло так быстро, что домовой не успел даже моргнуть. Непонимание, страх и некоторое восхищение нахлынули на несчастного старика, пошатнув его и без того сильно потрёпанное всем происходящим психическое здоровье.

– Милая квартирка, – протянула незнакомка, закрывая за собой дверь лёгким касанием ладони. Замок послушно щёлкнул, будто признавая в ней хозяйку.

Гостья обернулась и посмотрела на Геру. Её взгляд скользнул сверху вниз — без высокомерия, но с той спокойной, абсолютной уверенностью, которая свойственна существу, привыкшему доминировать. В её больших и красивых глазах плясали весёлые искорки, но за ними скрывалась бездна силы, от которой у домового перехватило дыхание.

Не спрашивая разрешения, не дожидаясь приглашения, она прошла в комнату. Двигалась женщина плавно, текуче, обходя мебель с такой точностью, словно знала расположение каждого предмета наизусть.

Домовой засеменил следом, внезапно почувствовав себя гостем в собственном доме. Кулаки у него невольно сжались, но он не мог и подумать о том, чтобы хоть как-то перечить гостье. Пришло понимание, что принесённая клятва хоть и защищает жилище, но не может успокоить его инстинкты.

Гостья опустилась на диван. Не просто села — устроилась с полным комфортом. Откинулась на спинку, закинула ногу на ногу, расправила складки плаща с грацией хищницы, занявшей лучшую точку для наблюдения. Вся её поза, расслабленная и в то же время властная, говорила о том, что она пришла по делу и уходить так просто, не получив желаемого, не собирается.

Гера замер в дверном проёме. Страх всё ещё сжимал ему горло, но долг хранителя требовал действий. Нельзя позволять чужаку хозяйничать, даже если он дал обещание не навредить.

– Кто ты и что тебе надо? – выпалил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Получилось хрипло, с неуместным сейчас вызовом, который тут же потонул в давящей тишине комнаты. Гера скомкано добавил: – Ты всё же в моём доме. Так что говори.

Незнакомка повернула голову, и её взгляд вновь встретился с глазами домового. Тот лихорадочно перебирал в памяти образы всех духов, ведьм и сумрачных тварей, с которыми так или иначе сталкивался за века. Ничего. Лицо гостьи не вызывало никаких ассоциаций. Высокие, точёные скулы, чуть заострённые уши, выступающие из-под прядей волос цвета воронова крыла. Кожа гладкая, с лёгким перламутровым отливом, словно светилась изнутри. Хрупкая, почти человеческая красота, обманчивая и опасная.

Но голос… Голос царапал память, словно мелодия, которую слышал во сне и почти забыл при пробуждении. В нём звучали нотки, от которых нутро домового сжималось в смутном предчувствии. Где-то он уже слышал этот тембр. Этот бархат со сталью, эту вибрирующую силу. Но где? В шёпоте ветра? В рычании зверя?

Мысли мелькнули и пропали, не успев оформиться. Гера тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Незнакомка улыбнулась.

Уголки её губ дрогнули и поползли в стороны, растягиваясь в широкой улыбке, слишком холодной и самоуверенной для такой хрупкой с виду женщины. Обнажился ряд идеально ровных, ослепительно белых зубов, среди которых блеснули чуть удлинённые, острые клыки. Улыбка вышла хищной, плотоядной. В ней не было тепла, лишь обещание игры, в которой правила диктует она.

Глаза гостьи, цвета утреннего моря — светлые, прозрачные, с золотистым ободком вокруг зрачка, — сузились. В глубине радужки плясали весёлые, озорные искорки, но за этой игрой скрывалась холодная, расчётливая внимательность. Так смотрит кошка на мышку, решая: нанести последний удар или позволить ей побегать ещё немного.

– Я понимаю, что ты имеешь полное право задавать вопросы, – произнесла Эвва. – В конце концов, это я пришла к тебе, нарушив твой покой. Но давай договоримся: я не стану выкладывать все свои секреты. Скажу лишь то, что важно сейчас. Зовут меня Эвва. И я, как уже клялась, никому здесь не причиню вреда. Ни тебе, ни дому, ни человеку, что в этом доме живёт.

Она сделала паузу, обведя комнату строгим взглядом. Её ноздри едва заметно дрогнули, словно она принюхивалась к невидимым следам.

– Я пришла, потому что ищу кое-кого. Знаю наверняка, что он был здесь. И вижу, – уголки её губ дрогнули в усмешке, – что этот прохвост, как обычно, сильно наследил. Он вляпался в неприятности. Всё как обычно. Он в своём репертуаре.

«Это про кого она сейчас? Неужели про болотника?» – мысль пронзила сознание, заставив сердце ёкнуть. Растерянность смешалась с новой волной подозрений. Друг она для этой твари или враг? Если друг, то клятва может оказаться ловушкой. Если враг… то почему она говорит о монстре с такой снисходительной досадой, словно о нашкодившем ребёнке?

Взгляд домового непроизвольно пробежал по помещению, профессионально быстро выхватывая детали, которые нарушали гармонию жилища. Глаз резало всё. В центре комнаты подсыхала лужа чёрной слизи, покрытая радужной, маслянистой плёнкой. От неё слабо, но всё же ощутимо тянуло тухлой рыбой и болотной гнилью. Рядом валялись остатки бутерброда — раздавленный хлеб, из которого сочился майонез, куски колбасы, прилипшие к ламинату. Грязь, бардак и чужеродность.

Но больше всего бесила спальня. Дверь туда была приоткрыта, и Гера видел разбросанные по полу вещи, смятую, влажную постель. Простынь на ней сбилась комом, одеяло свисало до пола, а подушка хранила вмятину от тяжёлой, мокрой головы. Как Катя могла терпеть всё это?

Домовой сдержал рвущуюся наружу злость, борясь с желанием немедленно броситься наводить порядок. Сейчас не время. Он перевёл взгляд на Эвву, которая сидела расслабленно, словно не замечая всей этой разрухи, и ждала ответа.

– Он сбежал, – выпалил Гера, решив, что честность — лучшая тактика. Если она враг, то и так всё узнает. А если союзник… – Напачкал в доме, перепугал всех до полусмерти и удрал. В канализацию. Смылся через унитаз, как последняя крыса.

На безупречно красивом лице гостьи отразилось искреннее удивление. Брови взлетели вверх, глаза расширились. А затем её губы растянулись в улыбке — широкой и полной неподдельного веселья. Она рассмеялась, и смех этот звенел хрусталём, разбивая остатки напряжения.

– В канализацию? – переспросила она, смахивая невидимую слезинку с уголка глаза. – Ох, Хозяин, насмешил! Вряд ли бы он сумел проделать подобное. Видимо, ты просто не знаешь, с кем имеешь дело. Тормаш, как и большинство ему подобных, смерть как не любит воду. В любом её проявлении. Дождь, роса, лужа — всё это вызывает у него приступы паники и отвращения. А уж канализационные стоки… – Эвва поморщилась, словно сама почувствовала запах. – Он не полезет туда ни при каких условиях. Скорее позволит себя четвертовать, чем сунет лапу в эту жижу. Так что твой беглец — точно не Тормаш.

Гера захлопал глазами, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Мысли путались, натыкаясь друг на друга. Он открыл рот, чтобы задать вопрос, но Эвва опередила его. Её лицо вдруг стало строгим, маска веселья сползла, уступив место холодной, требовательной серьёзности. Лишь в глубине глаз продолжали плескаться смешинки.

– Ты мне не представился, Хозяин, – произнесла она чётко, чеканя каждое слово. – В то время как я назвала тебе своё имя и дала клятву. Это, насколько мне известно, нарушает этикет. В нашем мире имена имеют вес, а вежливость — залог выживания. Назовись.

Гера почувствовал себя пристыженным школьником. В суматохе страха и подозрений он совсем забыл о правилах приличия, которые сам же всегда требовал от других. Вот до чего довели, ироды – он, Дух дома, ведёт себя как неотёсанный чурбан.

– Герасим я, – промямлил он, опуская взгляд и теребя край залатанной рубахи. Голос прозвучал тихо, неуверенно. – Домовой этого дома.

– Чудесно, Герасим, – кивнула Эвва, и в её тоне вновь послышалась мягкость. – Приятно познакомиться. А теперь, чтобы окончательно прояснить ситуацию и прекратить этот цирк с догадками, слушай внимательно.

Она подалась вперёд, и воздух вокруг неё сгустился, наполняясь статикой. Взгляд Эввы стал пронзительным, пригвождая домового к месту.

– Я ищу своего знакомого. Его зовут Тормаш. И он пришёл в этот мир, скрывая свою суть под чужой личиной. В образе большого и наглого чёрного кота.

Слова повисли в тишине.

Гера замер. Затем осторожно спросил:

– Ты ищешь Кузьму?

– Кузьма? – переспросила Эвва, и в её голосе скользнула тень удивления. Брови дрогнули, уголки губ изогнулись в лёгкой, почти неуловимой усмешке. – Он так тебе представился?

– Других котов у нас отродясь не водилось, – пробормотал Гера, чувствуя себя неловко под её пронзительным взглядом. Подозрение, липкое и назойливое, вновь шевельнулось в груди. – И он ничего не говорил о тебе. Ни слова. Вы точно с ним друзья? Или ты просто ищешь повод, чтобы до него добраться?

Эвва медленно покачала головой. Её глаза потемнели, став похожими на глубину океана перед штормом.

– Я не сказала, что он мне друг, Герасим. Дружба — понятие слишком… человеческое. Но если тебя это волнует, то знай: я не собираюсь причинять ему вред. Если, конечно, он сам не начнёт делать глупости. А он, поверь мне, мастер на глупости.

Она сделала паузу, и в воздухе повисло напряжение.

– Просто он кое-что взял у меня. Нечто важное. И забыл вернуть. Или сделал вид, что забыл. Я здесь, чтобы напомнить ему: брать чужое — нехорошо. Особенно когда это чужое может спасти или погубить не одну жизнь. Долги нужно возвращать, Герасим. Ты ли этого не знаешь?

Гера сглотнул. Слова Эввы звучали весомо, но в них сквозила не только угроза, но и странная, скрытая тревога.

Взял что-то важное… Что мог взять наглый, вечно голодный кот у существа такой силы? Артефакт? Тайну? Или что-то ещё? Если это нечто материальное, то как он – обычный с виду кот, умудрился это унести?

– А правда, что Кузьма… то есть Тормаш… Хранитель призрачных границ? – спросил Гера, немного опасаясь разочароваться. Легенды о Хранителях были основой его мира, и мысль о том, что один из них жил у него под боком, ел кошачий корм из миски и матерился как сапожник, казалась кощунственной.

Эвва усмехнулась, но в улыбке не было веселья. Лишь горечь и тень давней усталости.

– Был, – произнесла она тихо, но чётко. – Давно. В те времена, когда границы были тонки, а стражи помнили свой долг и не помышляли о собственных интересах. Сейчас у него совершенно другие заботы, никак не связанные с Приграничьем. Куда более личные, я бы сказала, приземлённые. Он выбрал свой путь, и этот путь привёл его сюда. К людям. К этому дому. И пусть он будет Кузьма, раз уж он так захотел. Ты привык, а мне… мне всё едино. Имя – это лишь маска, которая не меняет сути.

Она помолчала, обвела комнату рукой, и её взгляд вновь стал острым, оценивающим.

– Так что у вас здесь приключилось? И куда запропастился наш с тобой общий знакомый с дурацким, никак не подходящим ему именем? Рассказывай, Герасим. Без утайки.

Гера вздохнул, собираясь с мыслями. Ему нужно было выложить всё, но при этом сохранить собственную репутацию. Нельзя было показать себя беспомощным стариком, утратившим хватку и прозевавшим беду. Он — хранитель дома, и он должен выглядеть достойно.

Гера выпрямился, поправил залатанную рубаху и начал рассказ. Он говорил убедительно, вкладывая в слова всю свою боль и заботу. Описал Катю — бедную, обманутую, беззащитную девчонку, за которой он столько лет присматривал по-отцовски, чутко и бережно. Подчеркнул, как старался уберечь её от бед, как наводил уют и отгонял дурные сны. Но против морока, наведённого искусной тварью, даже его силы оказались недостаточны.

Гера намекнул, что Вадим ему сразу не понравился. Что с первого дня в душе домового копошился червячок сомнений. Что чуял он неладное, фальшь в улыбке, холод в глазах. Вот только вывести скрытного подонка на чистую воду никак не удавалось — тот умело прятался за маской человека и любовью хозяйки. Гера чуть приукрасил свои подозрения, добавив себе проницательности, но в главном не солгал: он действительно чувствовал нечто неправильное, просто не мог пробиться через пелену, застилавшую Кате разум.

А потом появился кот. Чёрный, наглый, с когтями, от которых веяло древней силой. Кузьма с ходу, без лишних церемоний, предпринял самые радикальные меры. Раскрыл обман, загнал болотника в угол, заставив того сбросить личину. Это привело к открытому столкновению. Битва была жестокой, дом стонал, стены дрожали. Итог — бардак и разруха, которую уважаемая госпожа Эвва может наблюдать собственными глазами.

– Болотник, тварь такая, сбежал, – закончил Гера, тяжело дыша. – Смылся в канализацию, оставив после себя грязь и вонь. Но беда в том, что угроза осталась. Он вернётся. Я чую. А Кузьма… Кузьма просто исчез. Растворился, словно его и не было. Бросил меня, старого дурака, в одно лицо разбираться с этим ворохом проблем. Хранитель, называется…

Под конец своего «эссе» Гера для большего эффекта хотел было пустить слезу. В голосе задрожали жалобные нотки, глаза увлажнились. Но он вовремя остановился, уловив, как резко поменялось настроение гостьи.

С лица Эввы в одно мгновение ушла вся весёлость. Насмешка испарилась, сменившись ледяной, пугающей серьёзностью. Её глаза, и без того светлые, стали пронзительно-синими, почти фиолетовыми по краям радужки. В них полыхнул призрачный огонь, от которого воздух в комнате резко похолодел. Дыхание Геры превратилось в пар. Тени в углах сгустились, задрожали, повинуясь всплеску её эмоций.

Гера замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Театральность выветрилась из головы, оставив лишь голый страх. Он понял: сказал что-то не то. Или, наоборот, то, что Эвва боялась услышать.

– Болотник, значит? – произнесла она негромко. Голос стал жёстким, металлическим, лишённым всяких эмоций. – Хитрая и опасная нечисть. Живучая, как плесень, и коварная, как трясина. Зачем Тормаш полез с ним в драку? Он же знает правила. Догадывается, чем это ему может грозить.

– А я не знаю, – признался Гера, разводя руками. И тут же до него дошло: вопрос был риторическим. Эвва не ждала ответа. Она думала вслух, сопоставляя факты, и выводы её явно не радовали.

– Неужели всё зашло настолько далеко? – продолжила она, и в её тоне зазвучала тревога, смешанная с гневом. – Чтобы тварь, обитающая в Приграничных топях, смогла безнаказанно проникнуть в Явь? Болотники не ходят через границы сами по себе. Им нужен проводник. Или брешь.

Она встала с дивана. Движение было резким, хищным. Плащ колыхнулся, отбрасывая на стены причудливые тени. Эвва сделала шаг к Гере, и домовой невольно попятился, чувствуя давление её ауры.

– Или ему всё-таки удалось найти тот призрачный портал? – её глаза сузились, превратившись в щёлочки. – Тот самый, о котором шептались в Совете? Тормаш всегда был любопытен. Всегда лез туда, куда запрещено. И если он нашёл проход… если при переходе был неосторожен, оставил след… то нечисть могла просочиться по его пятам.

Эвва замерла, глядя куда-то сквозь Геру, сквозь стены, в невидимую даль. Её губы сжались в тонкую линию.

– И вся эта суета в доме, вся эта возня и неоправданный риск… лишь для того, чтобы подтереть за собой следы? Чтобы скрыть свою ошибку?

Она перевела взгляд на домового, и в этом взгляде плескалась целая буря эмоций — ярость, разочарование и даже страх. Гера ощутил себя песчинкой перед ураганом.

– Если это так, Герасим, то Кузьма не просто влип, – произнесла Эвва, и её голос стал ледяным, лишённым всяких эмоций. – Он нарушил Главный Закон. Он привёл чуму в мир людей. И если Совет узнает… его не просто лишат силы. Его в порошок сотрут.

Она сделала шаг к домовому, и воздух вокруг неё сгустился, потемнел.

– А этот дом… он станет эпицентром взрыва гнева Вершителей. Потому что болотник — лишь первая ласточка. За ним придут другие. Более древние и голодные. Твой дом, да и весь этот город превратятся в сафари для беспощадных хищников. Чтобы остановить их, прибегнут к самым крайним мерам – вас всех просто-напросто уничтожат. Вершители не станут разбираться, кто есть кто. Они ликвидируют очаг заражения.

– Но при чём здесь мой дом?! – жалобно простонал Гера, чувствуя, как колени подкашиваются. Он сложил руки в молитвенном жесте, прижимая узловатые пальцы к груди. – За что нам такая кара? У нас здесь всегда всё спокойно было! В доме двадцать квартир и целых трое домовых! Мы чётко следим за порядком, делим этажи, ведём учёт и перекличку! У нас ни аварий серьёзных, ни пожаров, ни убийств кровавых никогда не случалось. Трубы целы, проводка не искрит, крыша не течёт. Жильцы сыты, спокойны, почти не употребляют. Всегда всё чинно, благородно, по совести! За что же нас под нож?

Голос домового дрожал, срываясь на всхлипы. В его словах звучала не только мольба, но и горечь несправедливости. Он, хранитель, всю жизнь служил верой и правдой, а теперь всё его хозяйство, его дом, его труд — всё должно сгореть из-за ошибки чужака, которого он даже не звал и который прожил с ним под одной крышей всего сутки?

Эвва ничего не ответила. Она стояла неподвижно, устремив взгляд в пустоту, занятая собственными мыслями.

Гера, не выдержав тишины, заговорил снова, пытаясь привести самые важные, по его мнению, аргументы:

– А кота мы найдём! Поймаем, скрутим, никуда он не денется! Я все проходы запру, полы подниму, вентиляцию вскрою! Если потребуется – помощь позову. Мы всем миром, как говорится, навалимся, достанем этого прохвоста и заставим всё исправить! Он же не совсем скотина бесчувственная, он поймёт!

– Помолчи, – холодно оборвала словесное недержание домового Эвва.

У Геры перехватило дыхание. Воздух дрогнул, невидимая сила мягко, но непреклонно надавила на плечи домового, заставляя того замолчать.

– Ты мне мешаешь своей трескотнёй. Мне нужно подумать, а ты шумишь, как базарная торговка. Так что сделай милость – заткнись!

Гера кивнул, судорожно сглотнув, и прикрыл рот ладонью. В его расширенных от страха глазах плескались боль и отчаяние. Он стоял, ссутулившись, вжав голову в плечи, словно ожидая удара. Казалось, он уже приготовился к самому худшему. К тому, что эта страшная гостья сейчас вынесет приговор, и дом будет обречён.

Тишина затянулась. Слышно было лишь тиканье часов да гулкое биение сердца Геры где-то в горле. Эвва стояла, закрыв глаза, и морщинка напряжения залегла между её бровей. Казалось, она слушает шёпот самого мироздания, ищет лазейку в суровых законах, написанных так давно, что те уже успели потерять часть своей силы.

Наконец она выдохнула. Плечи расслабились, маска ледяного спокойствия треснула, уступив место решимости. Эвва открыла глаза и села обратно на диван. Движение было плавным, в нём чувствовалась свобода и новая энергия. Она положила ногу на ногу, расправила складки плаща и с нескрываемым, острым интересом уставилась на домового.

Взгляд её был тяжёлым, пронзительным. Он сканировал Геру, и тот чувствовал себя под этим взглядом голым и беззащитным. Он едва смел дышать, боясь спугнуть хрупкую надежду, зародившуюся в лице гостьи.

– Ответь мне на несколько вопросов, Герасим, – произнесла Эвва. Голос её стал тише, но от этого лишь весомее. – И отвечай честно. От этого зависит многое.

Домовой кивнул.

– Как сильно ты привязан к молодой особе, которая живёт в этой квартире и которую ты назвал Катей? Она для тебя просто очередная хозяйка или ты испытываешь к ней нечто большее?

Домовой опешил. Вопрос застал его врасплох. Он ожидал допроса о коте, о портале, о болотнике. Но не о Кате. Несколько секунд он молча хлопал ресницами, не понимая, к чему клонит гостья. А затем слова хлынули сами собой, быстро, сбивчиво, словно он боялся, что ему снова заткнут рот, не позволив сказать главное.

– Так это… я её с детства знаю! – выпалил Гера, и голос его потеплел, наполнился гордостью и нежностью. – Она ещё вот такой была, – он показал рукой рост от пола, – когда в гости к бабке своей прибегала. Смеялась звонко, играла в игры забавные, печеньки мне на подоконнике оставляла. Я радовался всегда – чистая душа растёт, светлая.

Гера перевёл дух, глаза его заблестели.

– До неё здесь бабушка её жила, Матрёна Филипповна. Царство ей небесное. Милейший человек был. Строгая, но справедливая. Дом любила, порядок чтила и меня уважала. Хотя из тех была, что идейные и всю жизнь в силу партии верили, а не в бога и чёрта. Всегда кашу с маслом в угол ставила, спасибо говорила. Померла она в возрасте восьмидесяти лет, тихо, можно сказать, во сне. Но всё то время, что болела, внучка её, Катя, от неё не отходила. Ни на шаг. Учёбу бросила, работу на полставки взяла, чтобы дома быть. Ухаживала, кормила с ложечки, ночи не спала. Себя не жалела, всё для бабки. Ни разу не пожаловалась, ни разу голоса не повысила. Только любовь и терпение.

Домовой замолчал на миг, сглатывая комок в горле.

– Вот после смерти Матрёны Филипповны Катя сюда и въехала. Наследство приняла, осталась жить на постоянной основе. Не продала квартиру, не сдала чужим. Катя, как и её бабка, – такая же заботливая, такая же домовитая. Цветы поливает, пыль вытирает, кота вот приютила, хоть и наглец он… Она не просто хозяйка, госпожа Эвва. Она… она родная. Кровь и душа этой квартиры.

Эвва слушала внимательно, не перебивая. В её глазах цвета утреннего моря мелькнуло что-то мягкое, почти человеческое. Уважение. Она кивнула, давая понять, что услышала.

– То есть ты, Герасим, готов жизнью своей рискнуть, чтобы уберечь этого человека от грозящей ей беды? – переспросила она, чеканя каждое слово. – Не просто дом, эти стены и крышу защитить, как велит тебе покон, но и душу человеческую от смерти сберечь? Даже если цена будет высока? Даже если придётся нарушить многие правила?

Гера замер. Острый вопрос повис в воздухе. Но ответа долго искать не пришлось. Он родился в сердце домового почти мгновенно.

Он вспомнил смех маленькой Кати, играющей в куклы на широком подоконнике. Вспомнил её слёзы у постели умирающей бабушки. Вспомнил, как она гладила чёрного кота, не замечая его странностей, просто потому что пожалела. Вспомнил её усталое лицо по утрам, когда она бежала на работу, чтобы обеспечить дом.

Катя была не просто человеком. Она была членом его семьи. Тем лучиком света, ради которого стоило дать отпор тьме.

Гера выпрямился. Страх ушёл, уступив место спокойной, ледяной решимости. Он посмотрел Эвве прямо в глаза и кивнул. Твёрдо. Без каких-либо колебаний.

– Готов, – сказал он тихо. – Хоть жизнь, хоть душу. За Катю — всё отдам. Говори, что делать.

Эвва медленно выдохнула. Уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке.

– Хорошо, – произнесла она. – Я поняла тебя, Герасим. И этого достаточно. Тогда слушай, что я придумала. План безумный, опасный и, говоря откровенно, может выйти нам боком. Но если мы хотим спасти дом и твою Катю, а также разыскать и помочь одному хвостатому раздолбаю — у нас с тобой нет другого выбора. Согласен?

Она подалась вперёд, и воздух вокруг неё заискрился магией.

– Согласен, – сказал, как отрезал, домовой. – Выкладывай свой план, вместе будем думать, как его осуществить.

При этом кошатина всегда оставляет за собой право в любой момент показать характер. Стоит зазеваться, провести рукой против шерсти или просто нарушить её зыбкое настроение — и ласковое мурлыканье мгновенно обрывается. В ход идёт весь бандитский арсенал: острые зубы, впивающиеся в пальцы, и когти, оставляющие на коже глубокие, кровоточащие раны.

И самое обидное, что неизменно вводило Геру в состояние полного недоумения: наглой животине это почти всегда сходило с рук. Человек, вместо того чтобы вышвырнуть неблагодарную тварь, лишь отдёргивал руку, шипел сквозь зубы или, того хуже, начинал утешать агрессора, бормоча что-то вроде: «Ну всё, всё, не трогаю больше!». Эта безнаказанность казалась Гере верхом несправедливости. Укуси собака своего кормильца, её отправили бы на цепь или погнали пинком со двора, а кошке — всё нипочём. Она снова развалится на диване, выставив пузо, и будет смотреть на хозяина с тем же ленивым презрением.

Раньше, по крайней мере, существовал честный обмен. Кошка охраняла амбары, погреба и сеновалы от крыс и мышей, зарабатывая своё место в доме реальной пользой. Это был контракт, понятный и справедливый: служба за еду, защита хозяйства за кров. Человек уважал кошку не за красоту, а за работу.

Но времена изменились, а кошки остались, потеряв всякий смысл своего сосуществования с людьми. Сейчас с грызунами успешно справляются всевозможные яды, хитрые капканы и ультразвуковые хреновины, от которых у вредителей паника начинается задолго до того, как они сунутся в дом. Да и само поголовье грызунов в городах заметно сократилось: бетонные коробки новостроек, запечатанные наглухо подвалы и современные мусоропроводы не оставляют хвостатым шансов на выживание. В нынешних квартирах мышь — редкий, почти экзотический гость.

Но кошки продолжают требовать поклонения. Они разом превратились в чистых нахлебников, в декоративную функцию, в игрушку для тех, кому не хватает силы воли признать: в современном мире от этой скотины нет никакого проку, кроме шерсти на одежде и царапин на мебели. Гера таких людей не понимал и понимать не хотел, считая их если не дураками, то уж точно крайне недальновидными и непрактичными.

И надо же было случиться такому несчастью — судьба, словно издеваясь, подкинула проблему: хозяйка нежданно-негаданно притащила в дом кота. Не маленького, бестолкового котёнка, с которым Гера легко и в короткие сроки управился бы, выставив за порог или найдя иной способ устранить раздражитель. Нет. Это был матёрый, взрослый котяра. Наглый, уверенный в своей безнаказанности и хитрый, как тысяча чертей. К тому же угольно-чёрный, без единого светлого волоска, словно вырезанный из куска ночной тьмы. А это, кто бы что ни говорил, показатель. К тому же кот оказался не в меру болтлив. О, эта тварь могла бы перетрещать любого телевизионного диктора, не затыкаясь ни на секунду.

Думали, коты не говорят? Наивные! Большинство из вас просто не умеет слушать или делает вид, что не слышит их трескотню. Не все, конечно, способны связать два слова — большинство так и остаётся тупыми животными, озабоченными лишь жратвой и сном. Но попадаются экземпляры, которым язык дан далеко не просто так.

Гера за свою долгую жизнь встречал таких. От их речей у неподготовленного слушателя уши бы в трубочку свернулись. Хлёсткие, витиеватые, сплошь состоящие из непечатных выражений тирады лились из них, как из рога изобилия. Словно все они родились от тех бездомных бродяг, кто всю жизнь провёл в порту среди грузчиков, таскающих по ночам тяжёлые и неудобные мешки с контрабандой. И этот был такой же. Ему точно стоило бы вырвать язык ещё при рождении, дабы спасти мир от подобного красноречия. Кот совсем не был похож на бездомного бича, так что откуда он набрался этой специфической лексики, этих интонаций, от которых могли разом завять все комнатные цветы, было не ясно.

В первую же ночь, когда хозяйка со своим хахалем наконец угомонились и уснули, квартира погрузилась в тишину. Лишь часы на кухне отсчитывали секунды, да где-то в стене гудели старые, давно отслужившие своё трубы. Гера, не находя себе места, вышел в полумрак кухни, собираясь, как всегда, перед сном проверить газ и воду. Последнее время молодая хозяйка сделалась какой-то рассеянной и порой забывала плотно закрыть кран с водой или выключить свет в уборной. Гере всё чаще приходилось её контролировать.

Котяра восседал на холодильнике, словно на командном мостике. Чёрный силуэт на фоне бледного квадрата окна. Глаза кота — два ярких, фосфоресцирующих диска — медленно повернулись в сторону Геры. В них не было ни страха, ни подобострастия. Лишь наглая усмешка и холодный, оценивающий интерес хищника, встретившего на своём пути достойную добычу.

Кот лениво потянулся, выгнув спину дугой, и спрыгнул на пол беззвучно, как тень. Подошёл ближе, сел, обвив хвостом лапы, и уставился на Геру в упор. Воздух между ними сгустился, заряженный взаимной неприязнью.

– Ну привет, старый, – раздался в тишине низкий, с хрипотцой голос. Кот даже пасти не раскрыл — звук шёл словно из самой груди, вибрируя в воздухе. – Чё вылупился, борода? Никогда говорящих котов не видел или решил, что у тебя галлюцинации начались?

Гера почувствовал, как внутри закипает густая, тягучая ярость. Кровь прилила к вискам, в ушах зашумело, а пальцы сами собой сжались в кулаки. Какой-то бродячий проходимец, уличная шваль, посмела обратиться к нему в таком тоне? В его собственном доме? Это что же творится, граждане хорошие? Мир перевернулся, если всякая дрянь подзаборная начинает качать права перед хранителем очага!

– Ты совсем обнаглел, блохастый? – прорычал Гера, с трудом удерживая себя от того, чтобы не броситься вперёд и не свернуть наглецу шею. Его голос, обычно скрипучий и тихий, сейчас вибрировал от сдерживаемой мощи. – Мало того, что припёрся в дом без спросу и уже расхаживаешь здесь аки барин, так ещё и дерзить вздумал? И кому? Хозяину и покровителю этого самого дома? Тебя на какой деревенской помойке воспитывали, падаль дворовая, что ты с домовым подобным образом заговорить посмел?

Кот даже ухом не повёл. Он сидел всё так же расслабленно, лишь хвост лениво постукивал по полу, выдавая напряжение.

– Тоже мне – хозяин нашёлся! – фыркнул котяра, нагло, с преувеличенным интересом разглядывая оппонента.

В ночном полумраке перед ним стоял маленький, лохматый мужичок. Ростом он не превышал сидевшего на задних лапах кота, но был широк в плечах, жилист и коренаст, словно вытесан из корня старого дуба. Острые уши торчали из копны спутанных седых волос, напоминая локаторы. Одет домовой был в залатанную-перелатанную серую рубаху, широкие самотканые штаны, подпоясанные грубым ботиночным шнурком, и стоптанные лапти на босу ногу. От него пахло пылью и сухими травами. Но сейчас этот аромат перебивал резкий запах гнева. Кулаки Геры, внушительные и узловатые, сжались так, что побелели костяшки.

Кот прищурил один глаз, словно прицеливаясь, и выдал скороговоркой, с издевательской интонацией:

– Приживалец, ёпта! Фольклорный пережиток прошлого. Анахронизм, почти забытый людьми, которые разучились верить в сказки. Экспонат ты музейный, а не хозяин.

У Геры мгновенно зарделись уши, став пунцовыми, как раскалённые угли. Из ноздрей, казалось, вот-вот повалит едкий сизый дым — верный признак того, что домовой на грани срыва. Он скрипнул зубами, крепче сжал кулаки и сделал тяжёлый шаг вперёд. Лапти глухо шаркнули по полу.

– Ах ты, дрянь усатая! Да я тебя в тесто замешаю! – прорычал он, готовясь броситься в атаку.

Кот мгновенно преобразился. Расслабленность исчезла. Он выгнул спину дугой, шерсть на загривке встала дыбом, увеличивая его в размерах, а из глотки вырвалось низкое, угрожающее шипение. Глаза полыхнули зловещим огнём.

– Не дури, старый! – прошипел кот, не отступая ни на миллиметр. Его голос стал жёстким. – Если мы с тобой сейчас схлестнёмся, грохот будет на всю квартиру. Разбудим хозяйку. Её ебарь тоже проснётся — у него сон чуткий, сам знаешь. Тебе оно надо, чтобы они сюда в чём мать родила припёрлись, свет врубили и начали орать?

Гера замер на полушаге. Аргумент был весомым. Шуметь нельзя. Нарушать покой жильцов — табу для домового, вбитое в саму суть его природы. Но отступать перед наглецом? Это было невыносимо.

– И очень хорошо! – огрызнулся Гера, хотя уверенности в голосе поубавилось. – Может, тебя, тварь такую, выкинут из дома взашей, чтобы не шумел и углы не метил. А меня-то они всё равно не увидят. Я для них пустое место, тень, ночной сквозняк. Меня только младенцы да пьяные в стельку разглядеть могут.

Кот медленно, с издевательской плавностью растянул пасть в хищной ухмылке. В его жёлто-зелёных глазах вспыхнул торжествующий огонёк.

– А если смогут? – тихо, вкрадчиво спросил он.

– Это как? – опешил Гера, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Такого поворота он не ожидал.

Кот не спеша приподнял правую переднюю лапу. Мгновение — и из чёрной шерсти, с тихим щелчком, словно выкидной нож ночного убийцы, выскочил длинный, изогнутый коготь. Он блеснул в полумраке тусклым серебром, острый, как игла, и явно не простой. От когтя веяло чем-то древним и колдовским.

– Видишь ли, домовой, – протянул кот, наслаждаясь эффектом. – Есть у нас, у котов, свои секреты. Старые трюки, о которых вы, духи-домоседы, и не слыхали. Если я тебя этим когтем прижму к полу, то ты не просто шевельнуться не сможешь, ты станешь видим для всех, включая тех, кто сейчас сопит во все дырки в хозяйской спальне. Я пришпилю тебя, как бабочку, и буду держать столько, сколько потребуется. А вот когда они придут, включат свет и увидят тебя во всей красе: лохматого, злого, с перекошенной от ярости рожей… Что они, по-твоему, сделают?

Кот оскалился ещё больше.

– Представляешь картину? Хозяйка визжит, хахаль её мечется в поисках чем бы тебя огреть, а ты лежишь, распластанный, в край охреневший и даже пикнуть не можешь. А потом? Потом тебя в коробку из-под сапог упакуют и в институт сдадут для опытов. Или того хуже, попа позовут с кадилом. Хочешь проверить, насколько крепка твоя магия против моего когтя?

Гера сглотнул. Ярость никуда не делась, но теперь к ней примешался липкий, противный страх. Он смотрел на коготь и нутром чуял: кот не блефует. В этом чёрном ублюдке действительно есть сила, старая и хитрая. И риск оказаться раскрытым, стать посмешищем или пленником в собственном доме был слишком велик.

Домовой медленно, с видимым усилием разжал кулаки. Плечи его поникли, хотя взгляд остался колючим.

– Чего тебе надо, хвостатый? – хрипло спросил он, признавая, что первый раунд проигран. – Зачем пришёл? Не просто же жрать и спать, как я погляжу.

Кот убрал коготь, снова принял расслабленную позу и довольно прищурился.

– Вот это уже другой разговор, старый. Вижу, ум у тебя ещё не совсем мхом порос. Давай договоримся по-хорошему. Ты мне не мешаешь, я тебе не мешаю. А по поводу хозяйки и её хахаля… у меня свои планы. И, возможно, наши интересы совпадут. Но об этом позже. А сейчас — иди куда шёл и не мешай мне осваивать мои новые владения.

– Не перегибай палку, Черныш! – снова закипел Гера, чувствуя, как уязвлённое самолюбие требует хоть какой-то сатисфакции. Имя, данное коту хозяйкой, вдруг показалось ему идеальным оружием, чтобы сбить спесь с наглеца.

Кот дёрнулся так, словно его ударили током. Шерсть на загривке мгновенно встала дыбом, уши прижались, а хвост нервно хлестнул по боку.

– Какой я, к Бениной бабушке, Черныш?! – возмущённо взвыл он, и в его голосе прорезались визгливые, почти истеричные нотки. – Ты совсем берега попутал, старый? Меня, чтоб ты знал, Кузьма зовут! Кузь-ма! Запомни, пока я тебе в памяти это когтями не нацарапал!

– Хозяйка Чернышом окрестила, – широко ухмыльнулся домовой, чувствуя, как на душе теплеет от маленькой, но сладкой победы. Ага, задело! Значит, есть у котяры слабое место. – В паспорт-то, поди, так и записали? Негоже поперёк хозяйского слова вякать. Так что теперь терпи, «Черныш».

– Она пусть как хочет, так и зовёт! – огрызнулся кот, постепенно успокаиваясь, хотя глаза всё ещё метали молнии. – Ей можно. Она человек, с них взятки гладки. А для тебя, леший недоделанный, я Кузьма. И никак иначе.

Гера хмыкнул, почесал узловатым пальцем за ухом и прищурился. Кот стоял на своём твёрдо, и в этом упрямстве домовой вдруг почувствовал что-то знакомое, родственное. Уважение к себе этот хвостатый бандит требовал не просто так — он действительно знал себе цену.

– Ну, тогда и ко мне обращайся как подобает, – тут же нашёлся Гера, решив ковать железо, пока горячо. – Моё имя Герасим. Запомни, Кузьма. И если уж нам с тобой выпало делить один кров, то давай договариваться о взаимном уважении. Я тебя не трогаю, ты меня не бесишь. Идёт?

В имени «Герасим» прозвучала скрытая сила. Домовые редко открывают свои истинные имена чужакам, предпочитая обходиться прозвищами. Назваться полным именем означало протянуть руку — или, в данном случае, лапу — для равноправного союза.

Кот замер. Его глаза сузились, оценивая жест. Он понял подтекст. Несколько секунд в кухне стояла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника. Затем Кузьма медленно кивнул, признавая условия.

– Идёт, Герасим, – произнёс он уже спокойным, деловым тоном. – Будем считать, что пакт о ненападении подписан. А там посмотрим, кто из нас кому больше пользы принесёт.

Он развернулся и одним плавным, текучим прыжком взмыл на холодильник. Приземлился беззвучно, словно тень, и тут же растворился в темноте. Его чёрная шкура слилась с мраком так идеально, что теперь лишь два тусклых огонька глаз выдавали присутствие кота на его «командном мостике».

Гера постоял ещё мгновение, глядя наверх, затем тяжело вздохнул и шмыгнул в узкую щель между стеной и кухонным гарнитуром. Там, в родном зазоре, было тепло, пахло пылью и спокойствием.

Устраиваясь на лежанке из старой ветоши, домовой долго ворочался, перебирая в уме события ночи. Гордость всё ещё ныла, требуя реванша, но здравый смысл, выработанный веками жизни среди людей, шептал другое. Кот оказался крепким орешком, с характером. С таким врагом можно и дом потерять в разборках. А так — договорились. Имя признал. Уважил.

– Плохой мир лучше хорошей драки, – пробормотал Гера в бороду, закрывая глаза. – Тем более, если драка с таким когтистым ублюдком может кончиться плохо для здоровья. Посмотрим, Кузьма… Посмотрим, чего ты стоишь на деле. Может, и правда от тебя хоть какой-то прок будет. А нет — так и договорённость порвать недолго.

Он уснул, но сон его был чутким. В доме появился новый жилец, и Гере предстояло привыкнуть к этому.

***

Утро не задалось с самого начала. Катя вскочила с кровати, судорожно схватила телефон, и сердце у неё ухнуло куда-то в пятки: до выхода оставалось катастрофически мало времени.

В памяти тут же всплыл образ Анны Павловны. Непосредственная начальница уже дважды делала замечания, и её настрой не оставлял сомнений: третье станет последним предупреждением перед серьёзными санкциями.

— Катенька, мы здесь не в пансионате для благородных девиц, — слышался в голове её сухой, скрипучий голос. — Пунктуальность — вежливость не только королей, но и сотрудников, дорожащих своим местом.

Работа Катю устраивала полностью: интересные задачи, дружный коллектив и, что греха таить, зарплата, позволяющая не считать копейки до получки. Терять такое место из-за собственной рассеянности было бы верхом глупости. К советам начальства стоило прислушаться, пока не поздно.

Девушка метнулась в ванную. Быстро умылась ледяной водой, наскоро почистила зубы и, глянув на часы, с тоской поняла: от завтрака придётся отказаться. Желудок недовольно буркнул, но спорить с реальностью не имело смысла. Катя вернулась в комнату и схватилась за косметичку, решив нанести макияж на бегу.

Маленькая синяя сумочка, в которой хранился весь стратегический запас современной девушки — от ватных палочек до зеркальца, — вдруг предательски выскользнула из вспотевших пальцев. Сумка с глухим, издевательским шлепком упала на ламинат. Замок расстегнулся от удара, и содержимое веером разлетелось по полу.

Коробочка с тенями звякнула, пудреница отлетела к порогу, а новенькая помада в золотом корпусе, тот самый дорогой французский оттенок «Марсала», который так ей шёл, блеснула на свету и шустро укатилась под диван.

– Да чтоб тебя! – выдохнула Катя, чувствуя, как к горлу подступает ком досады. – Опять у меня всё из рук валится! Что за наказание такое? Руки-крюки, честное слово!

Пришлось падать на колени. Катя прижалась щекой к пыльному полу, щурясь в полумрак под диваном. Там, в царстве катышков и серой пыли, маячил золотистый блик. Девушка вытянула руку, пытаясь нащупать укатившийся тюбик.

– Ну же, давай… – прошептала она, напрягаясь. Кончики пальцев коснулись гладкого металла. Ещё чуть-чуть…

– Ай!

Катя взвизгнула и резко дёрнула руку назад, ударившись локтем о ножку дивана. Боль обожгла палец мгновенно, остро и горячо. Она прижала руку к груди и разжала ладонь. На подушечке большого пальца красовался глубокий, рваный порез. Кровь выступила не сразу, а потом вдруг хлынула, быстро набухая алой каплей.

– Дорогая, с тобой всё в порядке? – послышался из спальни сонный, хрипловатый голос Вадима. В дверном проёме возник его силуэт. – Что за грохот? Ты уже убегаешь?

Катя посмотрела на палец, на разбросанные вещи, на часы, стрелки которых неумолимо приближались к роковой черте, и почувствовала, как внутри закипает бессильная злость.

Вадим продолжал стоять в дверях, почёсывая голый живот. На нём были лишь растянутые семейные трусы в блёклую клетку. Катя подняла на него взгляд и замерла. Словно невидимая рука одним резким движением сорвала с глаз розовую пелену, которую она носила последние месяцы.

Перед ней был не любимый мужчина, а чужой, неприятный тип. Нескладный, сутулый, с покатыми плечами, которые вечно тянулись вперёд, словно он хотел сжаться и спрятаться. Пивной живот, бледный и рыхлый, свисал над резинкой трусов, напоминая брюхо большой болотной жабы. Кожа отливала нездоровой синевой в утреннем свете.

В голове у Кати пронеслась шальная, пугающая мысль: «Господи, и что я в нём нашла? Как умудрилась так быстро потерять голову?»

Она попыталась вызвать в памяти то тепло, ту искру, что заставляла сердце биться чаще, но наткнулась на пустоту. В сексе он, конечно, был неплох — техничен, настойчив, знал, как доставить удовольствие. Но сейчас, глядя на его безразличную физиономию, Катя с ужасом поняла, что даже это воспоминание вызывает лишь смутное раздражение. А во всём остальном? В быту, в разговорах, в поддержке? Там зияла звенящая пустота, которую она упорно не замечала.

Додумать она не успела. Палец пронзила пульсирующая боль, возвращая сознание в реальность. Катя опустила взгляд: кровь уже переполнила рану и тяжёлыми, густыми каплями срывалась вниз, оставляя на светлом ламинате жирные алые кляксы.

– Закроешь за собой? – бросил Вадим.

Он даже не взглянул на её руку. Не спросил, что случилось, почему она вскрикнула. Просто зевнул, прикрыв рот кулаком, потёр лицо и, не дожидаясь ответа, шаркающей походкой побрёл обратно в спальню. Его интересовал только сон. Или телефон. Но точно не она.

– Ага, – ответила Катя на автомате. Голос прозвучал глухо, словно чужой.

Этот короткий диалог стал последней каплей. Его равнодушие, его эгоизм и уверенность в том, что она всё равно всё сделает сама — закроет, уберёт, сбегает в магазин — откровенно бесили. Пелена не просто упала — она разбилась вдребезги.

Мозг мгновенно переключился в режим аварийного протокола, вытесняя эмоции холодным расчётом.

«Время. Рана. Работа».

В голове за секунду сформировался чёткий график первоочередных задач: промыть палец холодной водой, залить хлоргексидином, заклеить пластырем. Косметичку бросить в сумку как есть — накраситься можно и в лифте или в туалете офиса, пока Анна Павловна не видит. Помада? Чёрт с ней. Пусть пылится под диваном до вечера. В ящике рабочего стола лежит запасная, «рабочая лошадка», дешёвая и не такая стойкая, но на подобные форс-мажорные ситуации вполне годная. Терять ещё минуту на поиски сейчас — значит гарантированно получить дополнительные проблемы.

Катя метнулась в ванную, на ходу прижимая палец к губам. Спустя пять минут дверь квартиры хлопнула, и она выскочила на лестничную клетку, на ходу натягивая пальто и чувствуя, как внутри, под слоем спешки и адреналина, зреет тяжёлое, вязкое решение. Утро не просто не задалось. Оно разом перевернуло весь её мир, казавшийся таким благополучным и ярким.

***

– Ну и что это было?

Гера стоял, уперев узловатые кулаки в боки, и сверлил кота взглядом, полным ярости. Сдерживаться стоило титанических усилий; казалось, ещё немного — и из ушей домового повалит густой печной дым.

– Ты что творишь, лишенец? – прорычал он, делая шаг вперёд. – Какого сортирного беса ты хозяйке руку до крови искромсал? Пальцы ей попортил! Она, между прочим, ими по клавишам стучит, хлеб зарабатывает! Как она теперь на своём компутере работать станет, умник?

Кот даже ухом не повёл. Он, сидя на кухонном табурете и свесив хвост, с видом абсолютного равнодушия принялся умываться. Шершавый язык методично тёр чёрную шерсть на лапе, затем лапа поднималась к уху, натирая за ним с демонстративной, издевательской аккуратностью.

– Пустяковая царапина, – заявил Кузьма, прерывая процедуру лишь на секунду, чтобы избавиться от попавшей в пасть шерсти. – Царапина, Герасим. Кровь остановится, кожа заживёт. А ты сразу панику развёл, словно дом горит. Старый ты, нервный.

– Но зачем? Объясни мне! – Гера скрипнул зубами.

Кот прекратил умываться, медленно опустил лапу и уставился на домового своими жёлто-зелёными, бездонными глазами. В них отчётливо читалась насмешка.

– Поражаюсь я тебе, Герасим. Ты вроде не одну сотню лет живёшь, дух древний, а дальше своего носа, похожего на старую, сморщенную картофелину, не видишь.

– И чего это я не вижу? – вскипел домовой. Оскорбление попало в цель, задев профессиональную гордость. – Я очень хорошо вижу, что в дом пустили неблагодарное животное, не способное платить добром за добро. Хозяйка спешила так, что даже позавтракать не успела — волосы на бегу расчёсывала! Но про тебя, обормота, не забыла: корм насыпала, водички подлила!

Гера резко махнул рукой в сторону дальнего угла кухни. Там, на подстилке, стояли две миски. В одной виднелась налитая до краёв вода. Другая же, стараниями кота, сейчас ярко блестела первозданной пустотой. В ней даже намёка на крошки не осталось.

– Это да, – протянул Кузьма, лениво прищурившись. Его голос снова стал тягучим, довольным. – Заботливая попалась. Это хорошо. Маловато, конечно, насыпала — порция как для воробья, а не для благородного зверя. Но думаю, со временем мы ситуацию исправим.

– А ты ей за заботу кровь пустил, сволочь такая! – рявкнул Гера, не в силах больше терпеть этот цинизм. – Выходит, она тебе добра желает, а ты её когтями? Где совесть, шерстяное ты недоразумение?

Кот замер.

Изменения произошли мгновенно. Лёгкая, расслабленная поза исчезла. Кузьма медленно, с пугающей плавностью повернул голову к домовому. Вся его ленивая благостность слетела, как шелуха. Шерсть на загривке чуть приподнялась, уши развернулись вперёд, а глаза сузились, превратившись в две узкие щёлочки, в которых плескалась древняя, нечеловеческая сила.

– Ты и правда ничего не замечаешь странного, хранитель очага? – спросил кот.

Голос его изменился. Исчезли визгливые, дворовые нотки, исчезла наигранная лень. Теперь это был низкий, вибрирующий баритон, от которого по спине Геры пробежал холодок.

– Ты о чём? – растерянно пробормотал домовой, чувствуя, как гнев внутри сменяется смутной тревогой.

– О том, что происходит в твоём доме, Герасим. О том, что творится с твоей хозяйкой. И о том, почему я вынужден был пустить ей кровь.

Кузьма плавно, текуче спрыгнул с табурета и приблизил свою морду к самому лицу домового. Расстояние сократилось до критического. От кота пахло не только кормом, но и чем-то резким, грозовым, словно озоном после удара молнии.

Гера опешил. Он невольно отступил на полшага, быстро заморгал, не зная, что ответить и как вообще реагировать. Перед ним стоял не наглый котяра-матершинник, а кто-то другой. Кто-то, кто видел то, что ускользало от глаз хранителя. И это пугало больше, чем любая драка.

– Объяснись, Кузьма, – тихо, уже без прежней ярости потребовал домовой. – Если ты знаешь что-то, чего не знаю я… Говори.

Кот выдержал паузу, сверля Геру тяжёлым взглядом.

– Кровь — это не просто травма и боль, старый. Иногда это единственный способ снять морок. Чтобы человек смог увидеть то, что скрыто. Твоя хозяйка в опасности. И царапина, которую я ей оставил, — это ей не во вред. Это метка. Защита. Или предупреждение. Зависит от того, что именно прицепилось к ней и пьёт из неё силы. Прямо у тебя под носом, хранитель очага.

Гера почувствовал, как пол уходит из-под ног.

«Морок? Пьёт из хозяйки силы?»

Он вспомнил, как Катя в последнее время стала другой – раздражительной, болезненной и нервной. Как без причины сохли комнатные растения, как по ночам в квартире слышались странные шорохи, которые он списывал на трубы. Неужели он, хранитель, действительно прозевал беду?

– Что ты такое придумываешь… – прошептал он, но уверенности в голосе не было.

– То, что ты услышал, – отрезал Кузьма. – А теперь решай, Герасим. Будешь дальше ко мне цепляться, предъявляя за царапины, или наконец откроешь глаза и поможешь мне спасти и хозяйку, и этот дом? Потому что в одиночку я могу и не успеть.

– А что делать-то? – растерянно пробормотал Гера. Ярость сменилась липким страхом: если в доме завелась нечисть, которую он, хранитель, не разглядел, то грош ему цена.

Кузьма медленно повернул голову. В его глазах полыхнула такая ядовитая насмешка, что домовой невольно вжал голову в плечи.

– Сиамской кошке хер приделать, – отрезал кот с убийственной серьёзностью. – Вот и думай пока над этой задачей, стратег хренов. А я пока – помолчу и понаблюдаю.

Он развернулся и, не дожидаясь реакции, двинулся в большую комнату. Его походка изменилась: исчезла вальяжность домашнего питомца, уступив место текучей, бесшумной грации хищника. Каждое движение мышц под чёрной шерстью говорило о готовности к мгновенному броску. Кот шёл не просто так — он патрулировал территорию, словно тигр, вышедший на охоту.

Гера несколько секунд колебался, переминаясь с ноги на ногу. Гордость требовала остаться, послать наглого кота куда подальше и попробовать самому во всём разобраться. Но интуиция, та самая, что годами помогала ему хранить дом, вопила об обратном. Скрипнув зубами, домовой сжал кулаки и поспешил следом.

В большой комнате Кузьма одним прыжком взлетел на широкий подоконник. Устроился там, опустив голову на передние лапы и прикрыв глаза. Со стороны могло показаться, что кот просто дремлет, греясь в лучах утреннего солнца. Но Гера, затаившись в тени за тяжёлой бархатной шторой, не сомневался: Кузьма всё контролирует. Уши кота, чуть повёрнутые в сторону спальни, подрагивали, улавливая малейший шорох, а кончик хвоста нервно дёргался, выдавая внутреннее напряжение.

Прошло не менее получаса. Тишина в квартире давила, нарушаемая лишь тиканьем часов и гулом холодильника. Гера уже начал ёрзать от нетерпения, но тут дверь спальни наконец скрипнула.

На пороге возник Вадим. Всё такой же сонный, вялый, с отпечатком подушки на щеке и мутным, ко всему безразличным взглядом. Он постоял секунду, шумно почесал задницу, зевнул, не прикрывая рта, и прошлёпал босыми ногами в сторону ванной. Его движения были тяжёлыми, лишёнными энергии, словно он был чем-то болен и каждое действие давалось ему с великим трудом.

Через минуту в ванной зашумела вода, заглушая остальные звуки в квартире.

– Как давно сей добрый молодец подкатил свои бубенцы к нашей несравненной Катерине? – раздался голос Кузьмы.

Кот не шевельнулся, не открыл глаз, но в его тоне не было и намёка на праздность.

– Это ты о чём? – не сразу понял Гера, выглядывая из-за шторы. Мысли домового всё ещё путались между обидой на кота и тревогой за молодую хозяйку.

Кузьма приоткрыл один глаз. Щёлка зрачка быстро нашла домового и пронзила его холодным, оценивающим взглядом.

– Я спрашиваю, когда это вялое недоразумение поселилось в твоём доме? – уточнил кот, чеканя каждое слово. – Этот… «гость». Когда он заехал в квартиру, перетащив сюда весь свой небогатый скарб?

Гера замер. Слова кота ударили в сознание, словно молот.

– Так это он, что ли? – выдохнул домовой, чувствуя, как по спине бежит ледяной холод. Глаза расширились, мохнатые брови полезли на лоб. – Ах он… погань какая! Я-то думал… Я-то надеялся!

Он схватился за голову, теребя спутанные волосы. Как он мог прозевать? Как мог, хранитель очага, впустить в дом угрозу и даже не почуять её?

– Так как давно он здесь живёт? – повторил Кузьма, и в его голосе послышалось нетерпение.

– Да почитай с месяц уже, – ошарашенно произнёс Гера, голос его дрогнул. – А я радовался, дурак старый. Думал, наконец-то у Катюхи личная жизнь наладилась. Одиночество девку грызло, я же видел. А тут он появился — весь такой улыбчивый, вежливый, заботливый.

Гера начал загибать пальцы, перечисляя детали, которые теперь казались подозрительными:

– Поначалу-то он шёлковый был. Цветы дарил чуть не каждый день, конфеты заграничные, в золотых обёртках. Кате на работу звонил и голосом сладким заливался. И ночью… – домовой запнулся, покраснел до корней волос. – Ночью кровать так скрипела, что я думал, ножки отвалятся. Чуть ли не каждый вечер на прочность её испытывали. Мне даже сосед снизу, дед Митрофан, через трубу стучал, замечание делал. Мол, чего это у тебя, Герасим, молодые никак не угомонятся? Словно кошки в марте. Я ещё посмеивался тогда, гордился даже. Думал, любовь у них, страсть. А оно вон как…

Гера замолчал, тяжело дыша. В горле у него стоял ком. Воспоминания о первых днях Вадима теперь виделись как насквозь фальшивые, наигранные. Слишком много внимания, слишком много подарков, слишком много обещаний. Вадим старательно создавал видимость идеального кавалера, усыпляя бдительность. А стоило ему закрепиться в доме, как маска начала сползать. Цветы завяли, конфеты кончились, а на смену страсти пришла эта странная, липкая вялость, которая теперь исходила от Кати.

– Месяц, значит, – протянул Кузьма, и его хвост резко хлестнул по подоконнику. Кот медленно поднял голову, и в его глазах полыхнул зелёный огонь. – Вполне достаточно, чтобы пустить корни, опутать жертву и начать ею питаться. Твоя хозяйка не просто устала, старый. Из неё силы тянут. Медленно, аккуратно, чтобы не спугнуть. И я подозреваю, что этот «добрый молодец» — вовсе даже не человек. Или не совсем человек. Он паразит. Инкуб, эмпат, подменыш — суть одна. Он жрёт её жизненный сок, и, если не предпринять меры, достаточно быстро выпьет её до дна.

Гера почувствовал, как внутри закипает такая ярость, какой он не испытывал уже лет сто. Ярость на Вадима, на тварь, обманувшую его. И ярость на себя — за слепоту, за глупость, за то, что большой беде под видом счастья позволил проникнуть в дом.

– Что делать будем, Кузьма? – хрипло спросил он. – Говори. Я этому гаду сейчас устрою жизнь райскую! Я ему сейчас кипяточка в воду добавлю, чтобы он на собственной шкуре почуял моё к нему отношение!

– Это не сработает. Хотя твой подход к проблеме мне нравится, – заметил кот. – Нужно бить его по-настоящему, прямо в его тёмную сущность. Важно понять, что это за существо. Нужна конкретика, если ты понимаешь.

Домовой растерянно моргал, но в бой больше не рвался.

***

Вадим вышел из ванной комнаты только спустя сорок минут. Вода перестала шуметь гораздо раньше, и всё это время из-за двери не доносилось ни звука. Словно он просто стоял там в темноте и сырости, ожидая чего-то или прислушиваясь к чему-то. Что он делал там так долго, оставалось только гадать. Воздух вокруг него стал тяжелее, наполнившись странным запахом, похожим на прелые водоросли, выброшенные на берег водоёма со стоячей, затхлой водой.

С повязанным на поясе полотенцем, сырой и лохматый, он прошлёпал босыми ногами на кухню. Капли воды стекали с волос на плечи, падали на пол, оставляя на нём тёмные следы.

Вадим рывком открыл холодильник. Холодный свет упал на его лицо, сделав кожу восковой и безжизненной. Он что-то неразборчиво пробормотал себе под нос — звук походил на бульканье воды в засорившейся трубе — и начал вытаскивать продукты. Движения были резкими, жадными. Быстро, почти судорожно, он соорудил монструозный бутерброд: толстые ломти колбасы, пласты сыра, и всё это обильно, до стекающих белых потёков, залито майонезом.

Вадим впился в бутерброд зубами, отхватив добрую половину. Жевал тяжело, с влажным чавканьем, едва не давясь. Со стороны казалось, что он ничего не ел в течение нескольких дней.

Спустя некоторое время он двинулся в комнату, продолжая есть и обильно роняя хлебные крошки. И тут его взгляд наткнулся на следы на полу.

Кровь.

Несколько потемневших, уже подсохших клякс на светлом ламинате. Катина кровь.

Вадим мгновенно замер. Бутерброд застыл у рта, челюсть перестала двигаться. Он тупо, не мигая, уставился на пятна. Прошла секунда, другая, третья… Он простоял так не менее минуты, превратившись в статую. По его остекленевшим глазам невозможно было понять, о чём он думает. Зрачки расширились, заполнив радужку чёрной бездной, а лицо разгладилось, потеряв всякое выражение. Маска человека сползла, обнажив пугающе безжизненную пустоту.

Гере стало страшно. Это был древний, инстинктивный ужас. Шерсть на загривке у домового встала дыбом, а нутро, веками чувствовавшее пульс дома, завопило: «Чужой! Хищник! Смерть!»

Гера невольно вжался в стену, понимая, что перед ним не пьяный дебошир и не вороватый сожитель. Перед ним была сильная нечисть, тварь, искусно притворяющаяся человеком.

Вадим дёрнулся. Резко, словно марионетка, за ниточку которой потянул неумелый, криворукий кукловод. Бутерброд выскользнул из пальцев и шлёпнулся на пол, размазав майонез по ламинату. Но Вадим, похоже, этого даже не заметил.

Он упал на колени. Тяжело, глухо, не заботясь о том, что может больно удариться. Склонился над пятнами, приблизив лицо к самому полу. Его голова дёрнулась вбок, ноздри раздулись, жадно втягивая воздух. Он стал похож на уродливого, больного стригущим лишаём пса, почуявшего след. Кожа на лице пошла мелкой рябью, уши едва заметно заострились и прижались к черепу.

И вдруг он лизнул пятно на полу.

Язык, слишком длинный и шершавый, медленно прошёлся по засохшей крови. Вадим замер, смакуя вкус. Веки опустились, губы растянулись в гримасе болезненного, извращённого наслаждения. Из горла вырвался низкий, утробный звук, похожий на мурлыканье огромного, голодного зверя.

Тело Вадима содрогнулось. По мышцам прошла волна судорог, искажая пропорции. Руки и ноги начали расползаться в стороны, пальцы растопырились, а суставы выгнулись под невозможными углами. Казалось, он стоит на очень скользкой поверхности и тщетно пытается удержать равновесие. Его кости стали мягкими, текучими.

Когда живот коснулся пола, раздался сухой, тошнотворный треск. Суставы выворачивались с хрустом ломающихся веток. Руки изогнулись локтями вверх, предплечья вывернулись наружу. Ноги подогнулись, колени выгнулись назад, ступни распластались. Шея начала удлиняться, позвонки один за другим выпирали под кожей, щёлкая и растягиваясь, пока голова не задралась вверх на неестественно длинной, гибкой опоре.

Вадим перестал быть человеком. Теперь это было нечто ломаное, многоногое и текучее. Он напоминал уродливую каракатицу, слепленную из гнилых палок, слизи и тьмы, которая корчилась на полу, жадно втягивая ноздрями запах крови и готовясь к чему-то.

Гера зажал рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на тварь, в которую превратился «добрый молодец», и понимал: Кузьма был прав. Он впустил в дом смерть. И теперь эта смерть утратила терпение и ползает по полу, вынюхивая следы своей жертвы.

– Каков красавчик! – процедил Кузьма сквозь зубы.

Шёпот был тихим, но в напряжённой тишине комнаты чудище его услышало. Мгновенно. Его рыхлое, текучее тело вдруг сжалось, подобно тугой пружине. Конечности, выгнутые под безумными углами, впились когтями в ламинат, и тварь приподнялась, возвышаясь над полом горой скользкой плоти. Голова, больше похожая на уродливый нарост, дёрнулась и завертелась, выискивая источник звука. Широкие ноздри, похожие на жабры, с шумом втянули воздух, фильтруя запахи. Чёрные, выпученные, как у паука, глаза забегали из угла в угол, сканируя пространство с пугающей, неестественной скоростью.

Кот не стал таиться. Он спрыгнул с подоконника, приземлился на четыре лапы и замер, вперившись в чудище немигающим взглядом.

И тут Гера моргнул, не веря своим глазам. Ему показалось, словно Кузьма налился тяжестью и силой, а его силуэт стал крупнее, массивнее. Теперь перед тварью стоял не просто чёрный котяра, а нечто древнее, хищное и опасное. Плечи кота казались шире, а в позе читалась готовность сокрушить врага.

– И кто же это у нас здесь такой «красивый»? – голос Кузьмы прозвучал ровно, хоть в нём и чувствовалась дрожь напряжения. – Явно какая-то водная нечисть. От тебя тиной, гнилью и лягушками за версту разит.

Тварь, в глубине которой ещё теплились жалкие ошмётки личности Вадима, отреагировала мгновенно. Она недовольно защёлкала хитиновыми пластинами, из горла вырвалось низкое, булькающее урчание. Быстро, с пугающей ловкостью перебирая кривыми конечностями, чудище сместилось в центр комнаты, освобождая пространство для манёвра. Прижалось брюхом к полу, мышцы под скользкой шкурой перекатились буграми. Оно готовилось к броску. Ламинат под ним потемнел, покрываясь влагой.

– Где же Катя тебя подцепить умудрилась? – продолжил Кузьма, плавно смещаясь вбок и при этом не сводя глаз с врага. Его хвост нервно дёргался, выписывая в воздухе сложные фигуры. – На старом, гнилом болоте или в канализации откопала? Не поделишься? Любопытно так, что в кончике хвоста зудит.

Чудище замерло на долю секунды. Его пасть, усеянная мелкими, как иглы, зубами, вдруг расползлась в стороны, образуя жуткую пародию на улыбку. Слюна тягучей нитью капнула на пол.

– Хранитель… – прошелестело оно.

Голос был двойным: поверх булькающего рыка прорезался скрипучий, почти человеческий тембр Вадима, искажённый болью и ненавистью. Тварь говорила с трудом, словно слова обжигали ей глотку.

– Ты-то что здесь забыл, страж? Думал, я не учую тебя под этой облезлой кошачьей шкурой?

Гера вздрогнул, словно его ударили током. Он выглянул из-за шторы, глаза его расширились от изумления, брови полезли на лоб.

«Хранитель?»

Мысли в голове домового заметались, сбиваясь в хаотичный рой. Хранитель? Из тех самых, что следят за порядком на тонкой грани между Явью и Навью? Те, кто не пускает древнее зло в мир людей и возвращает заблудшие души обратно в тьму? О них слагали сказки, их именами пугали, и Гера всегда считал их выдумкой, байками, которые шепчут у печки, чтобы успокоить собственные страхи перед бездной.

«Хранители ушли, — говорили старики. — Мир стал слишком тесным для магии, люди разучились верить, и стражи растворились в тенях. Остались лишь легенды».

– Какой подкованный, – кот хищно оскалился. – Старый ты, хитрый. Но знаешь, что здесь говорят о таких, как ты?

Кузьма выдержал небольшую паузу и громко выдал:

– «На любую хитрую жопу всегда найдётся болт с левой резьбой»!

Бежать, как планировали раньше, они даже не пытались. План «бодрой рысцой» рассыпался в прах после первых же шагов – криминалист шёл с большим трудом, сильно припадая на повреждённую ногу. Его походка становилась всё более неровной, он то и дело шипел сквозь зубы, когда приходилось переносить вес на левую ногу. Похоже, что-то Семён себе всё-таки сломал. Либо раздробил сустав – в любом случае, бежать с такой травмой было нереально. Щукин сбавил шаг, подстроившись под темп коллеги, и начал мысленно считать оставшиеся метры. Тридцать пять. Тридцать. Двадцать пять. Каждый шаг давался с трудом.

Ватрушев начал опираться на трубу как на трость, и металлический стук при каждом его шаге казался оглушительным в мёртвой тишине цеха. Кашин нервно оглядывался по сторонам, вскидывая пистолет при каждом подозрительном шорохе. Гриша плёлся сзади, вертя головой как заведённый, но взгляд его был пустым – парень явно находился на грани истерики и двигался на чистом адреналине.

Заметили их, когда прошли уже большую часть пути. Метров десять-двенадцать до ворот оставалось, когда Щукин краем глаза уловил движение справа. Он резко повернул голову и замер.

Серые тени возникли буквально из ниоткуда. Только что пространство между станками было пустым, а сейчас там уже стояли они. Три, нет, четыре фигуры. Они замерли в некотором отдалении от прохода, неподвижные и молчаливые, словно изваяния. Свет, сочившийся сверху, не мог разогнать тьму, в которой они прятались, и разглядеть детали не получалось – только общие очертания, смутно напоминающие человеческие силуэты.

– Твою мать... – выдохнул Кашин.

– Не стреляй! – одёрнул его Щукин шёпотом, хотя сам едва сдерживал желание вскинуть пистолет и начать палить во всё, что шевелится. – Пока не нападают – мы их не трогаем.

– Чего они ждут? – голос Гриши дрожал, срываясь на фальцет. – Почему так стоят?

Ватрушев замер, опираясь на трубу, и тоже уставился на тени. Видимо боль в ноге отошла на второй план, вытесненная липким, леденящим страхом.

– Не знаю, – со злостью в голосе признался Щукин, не сводя глаз с фигур. – Может, ждут команды. Может, просто вышли проводить. Но мой тебе совет: не надо задавать тупые вопросы и провоцировать собеседника послать тебя на хуй!

Он лихорадочно соображал. До ворот – метров десять, не больше. Если рвануть, то можно успеть. Но Ватрушев не побежит. Не сможет. Да и отстанут ли твари после того, как группа выскочит на улицу? С чего они решили, что сразу окажутся в безопасности, переступив границу проклятого цеха?

Тени стояли неподвижно. Ни одна не шелохнулась, не издала ни звука. И было совершенно неясно, что у них на уме. Что они решат: больше не рисковать или, что отсюда сегодня никто живым не выйдет?

– Идём дальше, – приказал Щукин, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Медленно, спокойно. Не бежим. Не делаем резких движений. Смотрим на них, но не сверлим взглядом. Илья, поменьше дёргай своей пукалкой – от неё всё равно мало толку. Гриша, не вздумай стрелять без команды.

Они двинулись дальше. Каждый шаг давался адски сложно – ноги будто налились свинцом, спина покрылась холодным потом. Ватрушев хромал сильнее прежнего (да что там у него с его дурацкой ногой?!), но старался не стонать, только зубы сжал до скрежета. Щукин краем глаза следил за нечистью, ожидая, что вот-вот кто-то из них сорвётся с места.

Но тени не двигались. Они просто стояли и смотрели. Молча. Неподвижно. И это становилось страшнее любого крика, любой агрессии. Потому что неизвестность – худшее, что может быть с человеком, у которого нервы натянуты как канаты.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё; да придёт Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе… – быстро, не своим голосом, в котором бились ужас и паника, забормотал криминалист. Слова молитвы, которую он не вспоминал со времён бабушкиных похорон, сами срывались у него с губ, смешиваясь с хриплым, как у астматика, дыханием. Ватрушев даже не осознавал, что говорит – просто на язык само собой падало то единственное, что хоть как-то могло противостоять этому кошмару. Труба в его руке дрожала, но он продолжал ковылять вперёд, не смея остановиться.

– Давайте вернёмся. Нам лучше спрятаться и дождаться, когда придёт помощь, – прошептал Кашин, сжимая рукоять своего травматического пистолета так, что побелели костяшки пальцев, а в кисти появилась тупая ломота. Голос его сорвался на сип, в нём не осталось ничего от старшего смены, который совсем недавно так уверенно раздавал указания подчинённым.

Ему никто не ответил.

Щукин медленно шёл вперёд, не спуская взгляда с ворот. Они были почти невидимыми в полумраке большого, закрытого со всех сторон тамбура – просто тёмный прямоугольник на фоне чуть более светлой стены. Но капитан знал – там, за ними, свобода. Шанс выжить. Вернуться домой к жене, которая, наверное, уже завтрак собирает старшим детям в школу, не подозревая, что её муж чьей-то злой прихотью оказался в самом настоящем аду.

Он старался не смотреть по сторонам. Боялся увидеть бледные лица замерших неподалёку чудовищ. Боялся понять, что замыслили эти твари, и почему они стоят неподвижно и просто смотрят. Потому как если это случится – он потеряет последнее, что у него осталось – надежду на спасение.

Сорвётся. Начнёт палить во все стороны, расходуя последние патроны. Наделает глупостей, кинется бежать, подставив спину под удар. Погибнет сам и погубит пошедших за ним людей. А они пошли. Поверили ему, когда он сказал «за мной». И теперь эта ответственность давила на плечи тяжелее бронежилета, которого у него не было.

Сзади хрипло дышал Ватрушев, продолжая бормотать молитву. Кашин что-то неразборчиво шипел сквозь зубы. Гриша молчал, и это молчание настораживало больше всего. Щукин покосился назад – парень шёл, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом. Карабин висел на плече стволом вниз, пальцы даже не касались спускового крючка. Похоже, Гриша отключился от реальности, ушёл в себя, спасаясь от кошмара таким единственным доступным ему способом. Хорошо это или плохо – капитан не знал. Может, так он случайно не выстрелит в спину. А может, просто рухнет в обморок в самый неподходящий момент.

Ворота приближались. Метр за метром. Тени справа стояли всё так же неподвижно, но теперь их стало больше – или просто показалось? Щукин не решался повернуть голову и пересчитать. Пять метров. Четыре. Три.

– Господи Иисусе... – выдохнул кто-то сзади.

Капитан протянул руку к металлической ручке ворот. Пальцы коснулись холодного железа. Один рывок – и они снаружи. Один рывок отделял их от жизни.

Он потянул.

Ручка подалась с привычным скрипом, но створка даже не шелохнулась. Щукин дёрнул сильнее, вложив всю массу тела, – ноль реакции. Жёсткий металл больно врезался в ладонь, но капитан не почувствовал боли. В голове билась только одна мысль: этого не может быть.

Надежда на спасение рухнула, рассыпавшись в прах, как сухой лист, сжатый в кулаке. Ворота оказались надёжно заперты.

– Сука! – вырвалось у капитана громче, чем следовало. Голос эхом заметался под высокими сводами тамбура. – Как так-то? Как?!!

– О, Господи, нет! – тяжело выдохнул Ватрушев. Криминалиста так повело, что он чуть не рухнул. Щукину пришлось подставить ему своё плечо.

Негромко, но зло выматерился Кашин, с размаху пнув ногой ни в чём не повинный косяк. Боль в ноге отвлекла его, но легче не стало. Старший смены зажмурился и прислонился лбом к холодной стене. Застыл, опустив плечи и тяжело дыша.

А молодой охранник Гриша как-то совсем по-детски шмыгнул носом. Раз, второй. Капитан покосился на парня: тот стоял, уставившись в пол. По его щекам текли слёзы, которые он даже не пытался вытирать. Карабин безвольно болтался на плече, готовый в любую секунду соскользнуть и упасть.

– Кто их запер? – вопрос капитана повис в тишине, густой и вязкой, как патока.

Никто не ответил. Тени за спиной, кажется, чуть шевельнулись, приближаясь. Видимо, желали насладиться зрелищем. Не пропустить ни малейшей детали спектакля под названием «боль и отчаяние».

Щукин заставил себя дышать ровнее. Паника – враг. Паника убивает. Он здесь старший, за ним люди, и, если он сейчас размажет сопли по лицу, они все тут и лягут. Рядом с этими воротами, которые отделяют их от жизни тонким листом ржавого металла.

– Где или у кого могут быть ключи от этих грёбаных ворот? – спросил он жёстко.

Старший смены Илья Кашин тут же очнулся от полуобморочного состояния. Он отлепился от стены, закрутил головой, словно ища ответ на кирпичных сводах, что их окружали. Заговорил – быстро, торопливо, в спешке проглатывая буквы и целые слова:

– На посту, в будке, где сторожа сидят. Сидели… Они там должны быть, эти чёртовы ключи. Запасные точно. Я смотрел сегодня – они там! Рядом со стеллажом полка деревянная… На ней.

– Тогда пошли, – скомандовал Щукин, помогая коллеге выпрямиться. – Держись, Семён. Ещё не всё.

Ткнул в плечо Гришу и когда тот поднял на него блестящие от слёз глаза, показал ему кулак.

– Идём назад, – сказал капитан тихо, но твёрдо. – Возвращаемся к будке. Шлёпаем тем же порядком, что и сюда. Не бежим. Не дёргаемся. И помним – нечисть только и ждёт, чтобы мы сорвались.

Они дружно развернулись, пропустили вперёд капитана, вышли из тамбура – и остановились как вкопанные.

Дорогу им преграждала одинокая фигура.

Согбенный, еле державшийся на ногах мужчина средних лет, стоял метрах в пяти, перекрывая единственный свободный проход. На нём была рваная, измазанная в крови униформа охранника. Одежда висела лохмотьями – левый рукав отсутствовал полностью, открывая взгляду предплечье, покрытое странными тёмными пятнами, больше похожими на наросты лишайника, чем на обычные гематомы. Грудь тоже была разодрана, и сквозь прорехи в куртке проглядывала кожа – неестественно бледная, с синюшным отливом.

Но лицо… Именно оно внушало наибольший ужас.

Раздутое, багрово-синее, оно изменилось до неузнаваемости. Отёк поглотил черты, превратив глаза в узкие прорези. Внутри них не угадывалось зрачков — лишь сплошь налитые кровью белки, мутные и неживые.

Губы лопнули, превратились во что-то жуткое и бесформенное – две рваные раны вместо рта. Край нижней губы, точнее то, что от неё осталось, сполз вниз, частично обнажив дёсны и зубы.

– Это кто? – произнёс Щукин, внутренне холодея от собственной догадки. Он уже знал ответ, ещё до того, как Кашин открыл рот. Просто не хотел в это верить.

– Тот второй, новенький, – задушено выдавил из себя Илья, и голос его звучал так, будто ему катастрофически не хватает воздуха. – Роман, кажется. Да, точно Роман.

– Какого хрена с ним случилось? – выдохнул Ватрушев.

Вопрос остался без ответа. Никто не знал. Да и знать не хотел.

Рома шевельнулся. Движения его были странными, рваными – он будто учился ходить заново, и сейчас каждое движение давалось ему с нечеловеческим трудом. Он приподнял голову, и щёлочки его глаз уставились куда-то в сторону группы. Хотя было невозможно понять, видит ли он их вообще. Рот открылся – медленно, мучительно, с влажным чавкающим звуком.

Изо рта вывалился тёмный, распухший до ужасных размеров язык. Он был таким огромным, что было странно, как он помещался в ротовой полости – распухший, потрескавшийся, покрытый каким-то жутким налётом. Язык свесился на подбородок, и с него потекла тягучая слюна.

– Мы-ы-ы… – промычало существо, когда-то бывшее человеком.

Звук был низким, гортанным, нечеловеческим. В нём не осталось ничего, что бы походило на обычную речь.

Пульс ударил Щукину в виски, колотя так, что в ушах зазвенело. Мир по краям зрения поплыл, теряя очертания. Он попытался отвести взгляд, чтобы не видеть весь этот ужас, но веки словно залили свинцом.

Рома рванул правую руку. Движение вышло дёрганым, будто суставы скрипели от ржавчины. Он прижал ладонь к лицу и медленно, с нажимом повёл вниз. Ногти вспороли кожу, сдирая её, как горячую кожуру с варёного картофеля. В углу левого глаза что-то лопнуло с тихим влажным хлюпаньем. По распухшей щеке поползла густая тёмная сукровица. Зато открылся правый глаз. То, что увидели в нём мужчины, не требовало слов: чистый, концентрированный ужас, смешанный с безумием.

– Ы-ы-ы… — выдохнул Рома.

Его затрясло мелкой дрожью. Тело выгнуло дугой, рот разъехался неестественно широко. Казалось, кожа на скулах вот-вот треснет от натяжения.

– Вам… не… уйти.

Голос, вырвавшийся из горла охранника, прозвучал глухо, словно из глубокого колодца. В нём не было ничего человеческого — только скрежет костей и безэмоциональная пустота.

– Срань небесная! — вырвалось у Ватрушева.

– Я… вас… предупреждал.

Романа качнуло, будто под порывом ветра, но он устоял.

– Нужна… жертва. Вы… выбираете… сами. Пока… только… один.

Тишина сгустилась. В ней отчётливо прозвучал шлепок: тяжёлая капля чего-то чёрного и вязкого упала с подбородка охранника на пол.

– Ты что несёшь, мразь? — голос капитана сорвался на хрип. Оцепенение отступило, уступая место холодной, отчаянной злости.

– Один… из… вас… пойдёт… со мной. Решайте… кто.

Щукин обернулся. Ловко, чётким движением забрал у молодого охранника карабин. Развернулся обратно и вскинул «сайгу» к плечу. Выдержал паузу — ровно настолько, чтобы палец нашёл спуск. Плавно надавил.

Грохнул выстрел. В замкнутом пространстве цеха звук показался оглушительным, многократно усиленным эхом, заметавшимся между высокими стенами.

Голова охранника разлетелась словно переспелый арбуз. Брызги чёрной, густой жижи веером разошлись в стороны, орошая пол и ближайшие станки. Тело Романа грузно рухнуло на пол – безжизненное, наконец-то мёртвое по-настоящему.

Наступила тишина. Абсолютная, звенящая.

По цеху прошла волна, тяжёлая, как выдох. Тени существ, лишь отдалённо напоминающих людей, колыхнулись в едином порыве, но с мест не сорвались.

– Идём, – негромко бросил Щукин. Ладони предательски вспотели, оружие стало скользким. Он вернул карабин Грише. – Наша цель – пост охраны. Там ключи, там связь. Главное – никаких резких движений. Не провоцировать… их.

Сам же подумал с холодной ясностью: «Уже спровоцировали. Отсюда нас не отпустят».

Они широкой дугой обошли тело охранника и, постепенно набирая скорость, двинулись дальше. На миг капитану даже привиделось, что у них есть шанс.

Гриша вдруг остановился. Сдавлено охнул и попятился. Через секунду его дёрнуло, будто в грудь ударила пуля, и он рухнул на колени.

– Не надо! – взвыл он. Голос его звучал чуждо, страшно, в нём чувствовалась накатывающая волной истерика.

– Боец, отставить! Что с тобой?

К нему кинулся Кашин, но отлетел в сторону. Гриша встретил его мощным ударом головы прямо в солнечное сплетение.

И в этот момент тени шагнули вперёд. Обрели плоть.

– Нет! – крикнул Щукин и выстрелил в ближайшую тварь.

Высокий, худой как жердь парень в нелепом чёрном костюме — то ли жениха, то ли покойника, – дёрнулся, зашипел и нырнул за станок. Кашин, быстро сообразив, что дело плохо, перевернулся на живот и на карачках пополз к группе. На его перекошенном от боли лице особенно выделялись глаза, неестественно широко раскрытые. В них, словно муха в янтаре, застыл чистый животный ужас.

А Гриша продолжал дёргаться и выкрикивать что-то несвязное. Пока вдруг не замер, внезапно успокоившись. Затем он проворно вскинул «Сайгу», уперев дуло себе под подбородок. Мгновение — и грохнул выстрел. Кровавый туман, ошмётки мозга и костная крошка взмыли в воздух грязным фонтаном.

– А-а-а! – заорал Ватрушев и бросился бежать. Он всё так же сильно хромал, нелепо размахивая руками. В левой руке он продолжал сжимать кусок трубы.

Добежав до поворота, он резко свернул, видимо, намереваясь добраться до закутка возле слесарного участка, где они прятались совсем недавно. Пару секунд спустя там послышался глухой удар, предсмертный хрип и лязг упавшей на бетон трубы.

Отбегался Сеня!

Щукин заскрипел зубами, сдерживая жгучее желание заорать во всё горло. Выплеснуть из себя ужас этого безумия. Потом, словно почуяв неладное, резко обернулся, ища взглядом Кашина.

Тот уже стоял рядом. И молча целил ему в лицо из своего травмата.

В жизни случается всякое. Столько дикой чертовщины вокруг происходит, что остаётся только удивляться: как же так вышло? Почему пуля легла так, а не иначе? Кто решает, кому встать, отряхнуться и пойти дальше, а кому лечь навсегда?

Ответов нет.

Выстрелы грянули одновременно.

Щукина мотнуло. Резиновая пуля чиркнула вскользь, вспорола щёку и обожгла обрубок уха. Кашин тоже дёрнулся, но пуля, метившая в живот, ушла чуть в сторону и угодила в печень. Оба взвыли от боли и отскочили в разные стороны. Капитан вскинул пистолет, намереваясь добить гада, но не смог. Мир поплыл, в ушах стоял такой гул, что он испугался, что вот-вот отключиться.

Как он добрался до кондейки — бывшей диспетчерской, где раньше сидело начальство, а позже обосновались охранники, — Щукин не помнил. Ввалился внутрь, дрожащими, липкими от крови пальцами задвинул засов. Упал на ближайший стул и позволил себе несколько секунд тихо выть, сдавливая горло ладонью, чтобы заглушить собственные боль и страх.

Наконец, немного отпустило. Он выдохнул, пересилил слабость и потянулся к телефонному аппарату.

В трубке гудела тишина. Он бил по рычагам, давил на кнопки — без толку. Телефон был мёртв. Щукин поискал взглядом и нашёл тревожную кнопку на стене. Кто-то уже прошёлся по ней тяжёлым предметом, превратив в кучку бесполезного пластика.

Не помог капитану и чей-то смартфон, лежавший на соседнем столе. Подключённый к розетке, он, тем не менее, не держал заряд и всё, что мог, –это отображать на чёрном экране символ пустой батарейки.

Щукин тяжело опустился на стул. Взгляд застыл в одной точке. В голове стало пусто и звонко. Даже боль отступила, освобождая место для холодного спокойствия. Осталось сделать единственное, что ещё имело хоть какой-то смысл.

В дверь кондейки постучали. Громко. Настойчиво.

Щукин вздрогнул. Рука, сжимавшая пистолет, медленно, но уверенно поднялась.

Стук повторился.

Эпилог.

Большой, чёрный седан бесшумно вкатился на узкую подъездную дорожку, мягко шурша гравием, и замер у крыльца единственного в городе круглосуточного кафе с неамбициозным названием «Астра». С водительского места тотчас выскочил молодой спортивный парень, привычно настороженно окинул взглядом пустынную улицу, шумно вдохнул утренний воздух, обошёл машину и распахнул заднюю дверцу.

Из салона выбрался высокий статный господин — в дорогом твидовом костюме, фетровой шляпе и с лёгким плащом, небрежно накинутым на плечи. Он брезгливо оглядел скромный фасад заведения, дождался, пока помощник откроет перед ним дверь, и шагнул внутрь.

В кафе царила утренняя пустота. Только один столик и был занят — у окна, в дальнем углу. Там, в одиночестве, сидела женщина. Возраст её угадывался с трудом. На некрасивом, грубоватом лице, тронутом оспинами, без капли косметики, застыли усталость и безразличие. Пальцы её равнодушно теребили ремешок часов, а перед ней на столе, покрытом белоснежной скатертью, стыла нетронутая чашка кофе.

За барной стойкой лениво возился молодой симпатичный парень в форменной белой рубашке. Слащавое лицо украшала модная бородка. Он рассеянно переставлял с места на место стеклянные бокалы, которые уже и без того блестели отполированной чистотой. На стене большой телевизор тихо гнал картинку новостного канала — звук был выключен почти под ноль, но бармен, не прекращая своего монотонного занятия, нет-нет да и косился на экран. Где-то на кухне едва слышно шумела вода.

Вошедший мужчина снял шляпу, обнажив глянцевую лысину, огляделся и скептически хмыкнул — скромность обстановки его явно разочаровала. Заметив женщину, он плавной, уверенной походкой человека, привыкшего к подчинению, направился к ней. Водитель, бесшумно ступивший следом, остался стоять возле дверей.

– Какая встреча, – наигранно оживился мужчина и, не дожидаясь приглашения, сел напротив.

– Как всегда, нерадостная и неприятная, – парировала она.

– И так же, как и в прошлый раз, о ней просила ты. Так что не выёживайся, выкладывай, зачем звала. У меня нет времени на пустую болтовню. Тем более с тобой.

Женщина улыбнулась — хищно, с нескрываемым злорадством. Крупная родинка на её подбородке, казалось, налилась чернотой, стала больше.

Лысый напрягся. Уголки тонких губ дрогнули — то ли в улыбке, то ли в зверином оскале.

– И как к тебе обращаться на этот раз? – женщина чуть подалась назад. – Кто ты теперь? Под какой личиной ходишь?

– Зачем тебе? – он мгновенно остудил эмоции, спросил ровно, без интонаций.

– Просто интересно. Ты же знаешь, мы, бабы, до неприличия любопытны. К тому же неудобно называть тебя здесь, – она небрежно махнула в сторону окна, – твоим настоящим именем.

– Герман Петрович. Зови так.

– Как брутально и пафосно. Сам придумал?

– Сам. Я всегда и во всём доверяю только себе. А твоё имя? Оставила прежнее — Эльвира? Помню, оно тебе так нравилось.

– Зови как хочешь, – отрезала она.

– Ну уж нет. Дай угадаю, – мужчина потёр холёными пальцами тяжёлый подбородок и усмехнулся: – Может быть Антонина?

Женщина и бровью не повела, лишь равнодушно пожала плечами.

– Прекрасное имя. Старое. Наверное, значимое, – кивнул он. – К тому же неплохо подходит к твоей нынешней должности. Заводская уборщица.

Злость, сверкнувшая в её глазах, порадовала мужчину. Он с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться ей в лицо. Она правда думала, что он не узнает, где она и чем занимается, пытаясь ему помешать? Наивная.

– Так зачем позвала, старый и давно надоевший враг? – спросил он, вмиг став серьёзным.

Антонина криво, очень недобро усмехнулась, обнажив белоснежные зубы. Слишком острые. Слишком хищные для обычного человека.

– Что же, я не могу пригласить на рандеву старого знакомого?

– Не крути хвостом, Антонина. Ты знаешь, я не люблю ходить вокруг да около. Говори, что нужно, и разойдёмся. Как я уже сказал, дела не ждут. Да и тебе, наверное, пора. Нужники сами себя не отмоют.

Женщина проигнорировала издёвку. Напротив, в её взгляде мелькнуло что-то весёлое, почти радостное. Она мило улыбнулась и небрежно бросила:

– Я только хотела тебя предупредить: на завод больше не суйся. Там всё кончено. Ты опять проиграл, Герман Петрович.

– О чём ты? – изобразил он искреннее недоумение.

Женщина подалась вперёд, почти легла грудью на стол. Глядя ему прямо в глаза, негромко, чеканя каждое слово, добавила:

– Те, на кого ты рассчитывал, — ушли. Нажрались и свалили из этого мира. Знай: пробой отныне закрыт.

Повисла тишина. Только телевизор продолжал негромко бубнить что-то из последних новостей.

– Сука, – сквозь зубы процедил мужчина.

Он с хрустом сжал кулаки. В тёмно-карих, почти чёрных глазах всколыхнулась кровавая пелена — не предвещавшая никому вокруг ничего хорошего.

Антонина откинулась на спинку стула. На губах заиграла сытая, торжествующая улыбка. Она наслаждалась победой.

– Что ж, – Герман Петрович мгновенно взял себя в руки. – Считай, в этот раз тебе повезло, гадина. Не буду пытать, как ты этого добилась, — твоё коварство мне известно. Скажу только: долго радоваться не получится. Я знаю способ быстро стереть эту ухмылку с твоего лица. Запомни: если перед тобой закрылась дверь, всегда можно постучать в другую.

Он встал, надел шляпу и, не сказав больше ни слова, направился к выходу. Водитель услужливо распахнул перед ним дверь.

– И тебе вечного забвения, – бросила женщина вслед, когда дверь уже закрылась.

Последние слова старого врага почему-то её задели. Попали точно в цель, приглушив торжество холодной водой. Неужели чёртов демон уже замыслил следующий ход? Или всё это время крутил дела параллельно, позволяя ей выиграть мелкую битву, чтобы проиграть войну?

Мысли путались, натыкаясь на монотонный голос из телевизора. Слова вползали в сознание, выстраиваясь в жуткую картину.

«…Спустя всего три недели после предыдущей аварии в Тогучинском районе… новое происшествие… очередной пассажирский самолёт местных авиалиний потерпел крушение в районе сопки Большая…»

Бармен прибавил громкость, уставившись в экран. Антонина замерла, вслушиваясь.

«…Местные жители посёлка Горный утверждают, что стали свидетелями странного природного явления… раскаты грома и большой столб белого света, бьющий в небо строго вертикально… Учёные затрудняются объяснить…»

Столб света. Вертикально в небо. К сожалению, она хорошо знала, что это значит.

«…Эксперты МАК пока не могут назвать причину… как и в первом случае, на месте трагедии спасатели не смогли обнаружить тела пассажиров и членов экипажа… Продолжаются поиски выживших… Некоторые журналисты уже называют сопки Большая и Мохнатая зонами аномальной активности…»

Экран телевизора вдруг зарябил, картинка поплыла, потускнела — и через секунду погасла. От задней стенки к потолку потянулась тонкая струйка сизого дыма.

– Вот чёрт! – бармен от неожиданности чуть не выронил бокал.

– Если бы, – одними губами процедила женщина.

Она резко поднялась, бросила на стол мятую купюру и, не оглядываясь, пошла к выходу. На ходу прикидывая, сколько времени займёт дорога до Горного. И успеет ли она раньше него.

Конец.