Невеста колдуна⁠⁠

часть 1

часть 2

часть 3

финал

Пока Настя была без сознания, ее связали. Руки развели в стороны, притянув тряпичными жгутами к основанию кровати, ноги раздвинули и привязали к спинке. Теперь она лежала в позе морской звезды, почти неспособная пошевелиться. Впрочем, сил на это у нее и так не оставалось. Придя в себя, Настя смогла порадоваться лишь тому, что плод в ее чреве успокоился, а боль утихла.

Откровением стало появление в комнате еще одного персонажа — сухой, высокой старухи в глухих, черных одеждах, что делали ее похожей на монахиню. Открытым оставалось лишь лицо — бледное, морщинистое, с длинным острым подбородком и губами, сжатыми в злой гримасе. Она молча и недвижно стояла в дальнем углу. Прищуренные глаза, черные как ночь, неотрывно и почти не мигая смотрели на Настю.

Та, не подав вида, перевела взгляд на старика — и содрогнулась, наконец, в деталях разглядев, как ужасающе он изменился: кожа на лице сползала лоскутами, волосы поредели, десны, лишенные зубов, сильно кровили. Отвратительное зрелище!

Василий. Лекарь, колдун и раб восставшего из мертвых чудовища. Тот, кто дал ей надежду на жизнь, чтобы затем отобрать все, ввергнув в ад. Радовало одно: теперь он и сам умирал, медленно превращаясь в ходячий труп.

Она все вспомнила. И многое поняла. Легче от этого не стало. Выть от ужаса и жалости к себе захотелось еще сильнее.

– Это повитуха, — нарушил тишину колдун. — Она поможет, когда придет время. Примет ребенка.

– Какая радость! — на ехидство ей едва хватило сил.

– Тебе придется рожать. Так или иначе.

– Иначе — это как?

Василий помолчал, взглянул на старуху.

– Я дам отвар. Он лишит тебя воли. Заставит делать только то, что я скажу. Прямое подчинение. Маниакальная преданность.

– Сдохнешь счастливой! — вдруг вступила в разговор повитуха. Ее голос был скрипучим, каркающим. Такого не пожелаешь больше услышать никогда.

– Ты же понимаешь, что это безумие? — попыталась достучаться до Василия Настя.

Колдун молчал.

– Кого я должна родить? Чудовище, которое пожрет нас всех?

Говорить было тяжело, но она продолжала.

– Останови это! Он не должен родиться! Убей меня!..

Старик молчал. Настя посмотрела на старуху — та застыла, словно злое черное чучело, насаженное на высокий, кривой шест.

– Я не смогу, — беззвучно прошептал колдун, и на его глазах выступили кровавые слезы.

А спустя мгновение его словно подкосило. Он качнулся, колени подогнулись, и он с тихим стоном осел на пол. Настя не видела, что с ним, лишь слышала сдавленные хрипы и затихающее бульканье. Затем воцарилась гробовая тишина.

– Господи... — взмолилась Настя, но не смогла продолжить.

Плод в утробе дернулся, накатила адская боль. Тело выгнулось дугой, крик застрял в горле. Последнее, что она увидела, — смазанное движение старухи, метнувшейся к ней черным вороном.

Эпилог.

Пепелище дымилось, отравляя воздух горьким запахом горелого тряпья и древесины. Пожарные, закончив работу, неспешно собирали шланги. Их лица, перепачканные сажей, выглядели усталыми и отрешенными. В глазах многих читались недоумение и… едва уловимый испуг от непонимания происходящего.

В стороне, у полицейской машины, следователь Дмитриев и криминалист Орлов молча наблюдали за финальным актом поистине драматической пьесы.

— Ну и местечко, — наконец сдавленно выдохнул Дмитриев, вновь окинув взглядом остовы брошенных домов и бурьян прошлогоднего сухостоя, заполонивший все вокруг. — Чем мы провинились, что нас занесло в такую жопу?

— Не повезло, — буркнул Орлов, снимая перчатки. — Дежурство и внезапно образовавшийся труп. Хорошо прожаренный, готовый к отправке. Сейчас дождемся труповозку, погрузимся и…

— Как считаешь, смерть естественная?

— Пока точно не скажу, сам понимаешь. Но пожарные говорят: дом сгорел очень быстро. Буквально за считанные минуты. И это как‑то… неправильно.

— Чего так? — удивился Дмитриев. — Дом небольшой, старый. Наверное, барахла всякого набито было под самую крышу?

— В том‑то и дело, что нет. Полыхнуло где‑то внутри, но следов горючих веществ не обнаружили. А горело так, что старая панцирная кровать почти вся расплавилась! Поверь мне, Саша, так при обычном бытовом пожаре не бывает.

— А кто у нас труп?

Криминалист достал из пачки сигарету, закурил и лишь после этого ответил:

— Тело мужского пола. По предварительным данным — хозяин, весьма преклонных лет.

— Может, дедушка арсенал с войны хранил? Канистру с напалмом, например?

— Вряд ли. От напалма, как и от любой другой подобной дряни, всегда следы остаются. А у тебя как успехи? Нашел в этой забытой богом дыре хоть одну живую душу?

— Нашел, — поморщился следователь. — Одинокую старуху на другом конце улицы. Похоже, единственный на данный момент житель этой славной деревушки.

— И что сообщила бабуля?

— Бабуля? — Дмитриев невесело усмехнулся. — Видел бы ты ее. Натуральная ведьма! Зыркнула так, что я чуть непроизвольно не перекрестился.

— Шутишь? Ты же вроде атеист.

— Какие уж тут шутки! — следователь выразительно сплюнул. — Сказала, что ничего не видела и не слышала. Что в доме давно никто не жил. Но могли залезть бомжи — дом стоял незакрытый.

— Ну, может, так оно и есть. Разберемся. Наверное…

— Наверное, — повторил Дмитриев и вдруг добавил: — Знаешь, что меня еще в этой истории напрягает? — Он медленно провел рукой по лицу, словно стирая налипшую копоть. — Тишина. Слишком тихо тут. Не по‑хорошему тихо.

Орлов затянулся, выпустил струйку дыма, прищурился:

— В смысле?

— В прямом. Ни собак, ни кошек. Это еще ладно — деревня нежилая. Но птицы! Даже в городе гвалт стоит, весна на дворе. А здесь… Деревня будто вымерла задолго до пожара. И эта старуха… Она врет. Чувствую нутром — врет. Говорила, не видела ничего, но глаза отводит, прячет. И на порог меня не пустила. Встала у калитки, как глыба каменная, — не своротишь. А из дома звуки странные: словно кто‑то поет уныло, и плач детский… Младенческий.

Криминалист задумчиво постучал пальцем по сигарете, сбрасывая пепел:

— То, что врет, — допустим. Но что она может знать? И зачем ей врать? А звуки… Телевизор, наверняка. Сейчас по нему какую только чушь не показывают.

— Вот это и надо выяснить. — Дмитриев достал блокнот, перелистнул несколько страниц. — Она упомянула бомжей. Вроде видела не так давно пару маргиналов. Но, со слов пожарных, на пепелище нет следов чужого присутствия: ни упаковок, ни бутылок, ни окурков. А дом сгорел так, что даже кости нашего покойного едва уцелели.

Орлов нахмурился:

— Ты на что намекаешь? На мистику?

— Ни на что не намекаю. Просто отмечаю несостыковки. — Следователь захлопнул блокнот. — Давай так: ты дожидайся машину и присматривай здесь, а я еще раз наведаюсь к старухе. Попробую поговорить с ней… по‑другому.

— А надо ли? — спросил Орлов, бросая окурок под ноги и кончиком ботинка вминая его во влажную землю. — Вдруг окажется, что старуха действительно ведьма? Начнешь давить — а она тебя в ответ проклянет. Я слышал, что деревенские ведьмы скоры на расправу. Нашлет бессилие мужское — что делать станешь?

Следователь, уже собравшийся идти, замер в нерешительности. Смерил напарника тяжелым взглядом, прикидывая: шутит или говорит всерьез? Затем вспомнил черные, словно осенняя ночь, глаза старухи — всего лишь раз глянувшие на него, но, казалось, проникшие прямо в душу. И понял: коллега прав. Ну ее к черту. Было бы из‑за чего рисковать. Сейчас подъедет машина, санитары погрузят все, что осталось от неизвестного старика в свою кибитку — и они вернутся в город. Напишут отчет и уже к вечеру забудут об этой деревне и о странном пожаре.

— Коля, ты прав. Нет ничего хуже истины, если она не на нашей стороне. А в неведении — счастье.

— Да ты философ! — удивленно присвистнул криминалист.

— Это не я. Кто‑то из древних. Давай‑ка лучше закурим.

Они стояли, курили и смотрели, как пожарная машина, валко переваливаясь, медленно ползет по деревенской улице. Она не без труда разминулась с въезжающей на окраину санитарной «буханкой», затем выбралась на оперативный простор и заметно прибавила скорость.

— А вот и падальщики едут. Значит, и мы скоро отсюда свалим.

— Поскорее бы, — негромко сказал Дмитриев и невольно поежился. Ему показалось, что он видит на крыльце самого крайнего дома одинокую фигуру в черном — и даже чувствует на себе недобрый взгляд таких же черных глаз.

Конец.