Дед Агап трудился на заимке. Спина затекла. Он встал, выпрямился и отклонил голову назад, подпирая поясницу руками. В глазах заиграли искры, шум в голове, резкая боль в затылке. Летняя кепи слетела с головы, позади на землю глухо что‑то упало. Стараясь не упасть, он медленно развернулся и увидел на земле надкусанное зелёное яблоко. И как громко заорёт матом!
— Ах ты, паршивец! Недоносок ко…ный, е…й! — поднял с земли яблоко и кинул в заливающегося смехом рыжего мальчишку, подпиравшего забор.
Хулиган ловко увернулся, прыгнул на велосипед и укатил вдаль, насвистывая прилипший к нему мотив новой песенки «Лулу, моя Лулу».
Дед Агап потёр затылок, достал платок и вытер пот со лба. Ещё продолжая злиться, он со всего размаха пнул огромную тыкву, так что она разлетелась на куски, а часть сочной мякоти попала в галошу.
— Ты что орёшь? — со стороны соседского дома послышался голос Зои Фёдоровны, четвёртой супруги деда Агапа.
— Внук этой клетущей, негодяй Антошка, мне по затылку съехал яблочной кочерыжкой, — выругался он и сплюнул.
— Внук? Как ты её назвал — клетущей? Екатерины Мстиславовны? И твой внук тоже, — Зоя Фёдоровна тоже плюнула и зашла в дом.
— Не внук он мне, а правнук, процедил дед Агап.
Екатерина Мстиславовна, шестая супруга деда Агапа, называла такие выходки своего внука отсутствием заботы и ласки со стороны прадеда.
Дед Агап был одним из трёх долгожителей городка Пустограда, ему было целых шестьдесят пять. Кто‑то приговаривал, что целых шестьдесят пять веков, а кто‑то — и столетий, но на самом деле — только лет. Но дед Агап славился не только отменным здоровьем и долголетием, но и своей неуёмной страстью к женитьбе, рыбалке и слегка пригубить.
Небольшое, но всё же целого города население было наполовину потомками деда Агапа; вторая половина, как было принято считать, были его родственниками. Он даже как‑то требовал, чтобы в его честь назвали улицу, но об этом в другой раз.
Костик — нет, Константин Макарович, гордость нашего Пустограда, учёный! Поступил на третий курс международных отношений и изучал иностранные языки. Шёл вдоль проспекта Парикмахеров и Булошных, держа под руку нежную, привлекательную собой особу. Все встречные горожане с интересом изучали парочку, так как спутницу молодого гения ни разу не видели в городе.
— Иностранка, — тихо шептали они, проходя мимо.
— Я слышал, она из Индии, индейка, значит, — шлепок ладонью о затылок, и молодой паренёк схватился за голову.
— Сам ты индюк, — с негодованием сказала взволнованная пустоградка.
Константин Макарович и его визави медленно прогуливались и наслаждались летней погодой.
— Учёёный! — вдруг позади послышался приближающийся крик. — В штаны мочёёный!
Молодой будущий дипломат резко сложился пополам на глазах у изумлённой спутницы, и над его головой пролетело надкусанное зелёное яблоко. Через мгновенье мимо них промчался рыжий задира Антошка. Он старался ехать на своём новеньком велосипеде так близко к тротуару, чтобы окатить грязью из лужи, как только последняя повстречается на его пути.
— Как ловко! — восхитилась девушка.
— Это Антошка, брат мой, — с любовью сказал он. — Тебе необходимо уже привыкать, дорогая моя, с Антошкой нужно быть настороже. — И Константин вновь взял под руку спутницу, и они продолжили путь.
— Это так волнительно, — пролепетала она. — Мы даже не попросили богославления родителей, а уже подали заявление в ЗАГС.
— Не переживай, моя ненаглядная. Мои против не будут, а только наоборот — закатят свадьбу, да такую, чтобы гостей побольше. Тем более к маменьке мы уже идём знакомиться.
— Я вся не в себе, я ещё ни разу не знакомилась с родителями, — девушка взяла в руки веер, который болтался на запястье, и стала себя обмахивать.
— Не волнуйся, грация моя, просто будь собой, — он остановился и смущённо поцеловал её в щёку, и залился пунцовым цветом.
Маменька, она же Аглая Петровна, жила на краю города в Царском тупике. Тупик начинался с прекрасных дворцового типа домов, но чем глубже проникаешь, тем обветшалее и убогие здания тебя встречают. В дом под номером семь, над парадной дверью которого красовался одноголовый двуглавый орёл, потерявший державу, но скипетр держал крепко, позвонили. Борис испугался и выронил рюмку: горячительный напиток впитался в штаны. Он вскочил и завертелся по комнате.
— Да не суетись ты, — проговорила Аглая Петровна. — Сейчас посмотрю, кто это, и вообще, может, ты ко мне за солью зашёл.
Хозяйка подошла к зеркалу, поправила шиньон и обновила губы помадой — итальянской, санкционной.
— Сыночка, — раздалось в прихожей. Борис ещё усиленнее закружил по комнате, спрятался за занавеской, понял, что это глупо, стал выпутываться, наступил себе на ногу, свалился и, увлекая за собой весь карниз, распластался на полу, завёрнутый в занавеску.
— А кто это с тобой, Костик?
— Пройдём в гостиную, сейчас всё расскажу.
Втроём вошли в гостиную, и Костик оторопел. Хотя нет, не совсем верно: Аглая Петровна тоже оторопела. Всё недоумение вызвала картина, представленная взору: посреди комнаты Борис, обёрнутый в красные шторы, как Цезарь и держащий в правой руке карниз, с взъерошенными волосами. Костик смерил взглядом недотёпу и фыркнул. Аглая Петровна не нашлась в словах.
— Я вашей маменьке помогаю вешать новые шторы, — запинаясь, произнёс Борис.
Что произошло далее, описывать страшно: были и угрозы, и гонения с вилкой за Борисом, и перевёрнутый стол, и разлитая бутылка настоящего рыжего коньяка. Несчастный выбежал из дома номер семь и пустился наутёк.
— Костик, ну нельзя же так, — поправляя вновь перед зеркалом, сказала Аглая Петровна. — Он же всё‑таки родной отец.
— Он мне не отец, он бросил тебя! — Константин Макарович встал в закрытую позу и повернул голову к потолку.
— Ну хватит, Костик! Давай поставим стол на место, и ты представишь мне нашу гостью: ты же был такой радостный в дверях.
Визави нашего учёного стояла белая, как молоко, в углу и молча хлопала своими огромными глазами. Взглотнув, она кое‑как на негнущихся ногах, после уговоров возлюбленного, присела на край роскошного шёлкового, слегка потёртого и немного латанного дивана. Костик выдохнул, посмотрел на родителя и стал говорить:
— Маменька, знакомься: твоя будущая невестка Ангела. Мы с ней познакомились на практике в немецком посольстве. Её родители, — он важно поднял указательный палец вверх, — очень любят германскую культуру. Они даже взяли фамилию Габсбург и мечтают там побывать.
— Но это же авс… или нет, а неважно, — родительница весело всплеснула руками и принялась целовать невестку. Та только потеряла дар речи.
Последний солнечный зайчик прыгнул на бутерброд с тремя икринками красной, неимоверно дорогой икры, добывающейся в реке Пустоградке чуть выше по течению города, и скрылся за окном. Бутерброд уплела Ангела, захлебнув рюмкой рыжего коньяка.
— А свадьбу сыграем на площади, там как раз базарные дни. Палатки убирать не будем, прилавки сдвинем, — Аглая Петровна очень обрадовалась за старшего сына и уже распланировала всю свадьбу.
— Я… а… Ладно, — кивал Костик. — Но может… Хорошо, маменька. — Костик не смог противоречить натиску маменьки и в конце концов просто стал махать головой в знак согласия. Ангела тем временем уплела последний заморский мандарин, забрызгав белоснежную скатерть соком. Тёща кинула на неё косой взгляд, но быстро позабыла об этом и дальше причитала о предстоящей свадьбе.
Пустоградцы быстро разнесли весть о том, что гордость их малого, но очень славного городка будет играть свадьбу. Местные торговцы на следующий день повысили цены на всё, объясняя это сложной геомагнитной или геополитической обстановкой или как там её.
— Неужели вы не возьмёте у меня эту брошь‑заколку? — хлопотал Семён Моисеевич перед полной дамой, крутя в руках небольшое резное зеркало.
— Семён Моисеич, вы же знаете, что я присматривала эту брошь вчера и хотела купить, но у меня не хватило с собой трёх медяков, и я сказала, что приду завтра. Я взяла с собой четыре сребряных и три медяка, но вы утверждаете, что сегодня брошь уже стоит шесть сребряных и дюжину медяков. Это как? — возмущалась полная дама.
— Мы все зависим от обстоятельств, и сегодня с утра они изменились, — уклончиво произнёс Семён Моисеевич. — Но если вы не можете себе позволить, я отложу её для Натальи Скавриды — она смотрела эту брошь вчера после вас.
— Скаврида?! — чуть не взвизгнула полная дама.
— Да, сказала, возьмёт, чтобы блистать на свадьбе нашей гордости и надежды, и, кстати, вашего племянника… — Семён Моисеевич не успел договорить, как ему на стол высыпались из тугого кошеля шесть сребряных и двенадцать медяков.
Подорожало всё: огурцы, помидоры, мясо, табак. Мужики бегали по улицам и выпрашивали друг у друга папиросы, так как их жёны урезали бюджет из‑за предстоящего события, и нужно было ещё придумать подарок. Но беглецы только хлопали друг друга по пустым карманам и неловко поднимали плечи.
Голубков сразу же разделили: по всем обычаям жених не должен видеть невесту до свадьбы. Несмотря на все их протесты, напор Аглаи Петровны они усмирить не смогли.
— Маменька, но ещё целых полторы недели, — пытался спорить Костик, ум и гордость нашего Пустограда.
— Вот именно, всего полторы недели, времени нет совсем. Костюм тебе найди, галстук найди, блюда придумай, гостей позови, — причитала будущая тёща.
— А как же Ангела? Кто ей поможет? Её папенька и маменька приедут только за день до свадьбы.
— Тётя Зина, она всё сказала, возьмёт на себя. Тем более её очень далёкий прапрапрадед воевал с немцами — им будет о чём поговорить.
Все полторы недели Пустоград стоял на ушах: приготовления к свадьбе взбудоражили всех. Дядя Степан Ефкратович даже привёз верблюда и деятеля циркового искусства, как он утверждал, из столицы. Деятель целую неделю показывал на главной площади фокусы всем желающим за один серебряный с каждого, а потом пропал вместе с дядей Степаном Ефкратовичем — остался только верблюд. Тамара Никифоровна бегала по всему городу и искала пропажу.
— Вы моего Стёпку не видывали? — Но в ответ лишь мотание головой, Стёпка канул в Лету.
Пустоград был некриминальным городом, поэтому местные не закрывали двери, а торговцы не всегда убирали товар с прилавков, если только продукты. Каково же было удивление цветочника Сергея Гавриловича, когда он с утра, в приподнятом настроении, напевая под нос «Лулу, моя Лулу», подходил к лавке и обнаружил лишь перевёрнутые вёдра и разбитые кувшины.
— Ограбили! — вопил он на утреннюю, залитую солнцем площадь. — Украли, всё украли!
Сергей Владимирович, страж порядка, сквозь сон услышал «Ууууууууу!». Он поежился и перевернулся на бок. Ещё раз раздалось «Уууууууу!», Сергей Владимирович накрыл голову подушкой, попытался уловить свой сон, но этому уже не суждено было случиться — в дверь забарабанили.
— Украли! Всё украли! — взвывал и молил о помощи Сергей Гаврилович. — Тёзка, родненький, выручай, их надо брать по горячим следам!
— Уссспокойся, — слегка тянул букву «с» Сергей Владимирович. — Найдём и всссех накажем. — Он разглаживал на себе китель. — Но сссначала завтрак, дорогая!!!
— Какой завтрак? Уйдут же…
— Такой: омлет из трёх яиц и крепкий чай. На пуссстой желудок дела не делаются, — резюмировал страж порядка. — Дорогая, готово уже наконец?
Только сев за стол и заправив салфетку, он услышал, как в дверь вновь забарабанили. Цветочник сидел рядом и ёрзал на табурете напротив.
— Да что ж такое?! Сссегодня приёмный день, что ли? — начал нервничать Сергей Владимирович.
— Дорогая, сссегодня среда?
— Да, среда, — не выдержал Сергей Гаврилович.
— Да, среда, приёмный день, — послышалось из прихожей. Раздался звук открывающейся двери.
Осматривая место преступления, страж порядка ходил взад‑вперёд и делал пометки на бумаге.
— Так, значит, вчера всё было на месте?
— Да‑да, каждый цветочек перед уходом я полил и укрыл, где‑то земли подсыпал, — нервничал Сергей Гаврилович.
— А Степан с этим… клоуном, извините, деятелем циркового искусства, пропали вчера вечером, значит? — Тамара Никифоровна молча кивала. — Хм, кстати, этот клоун мне рассказал такой анекдот… Как же там было… — Страж порядка почувствовал на себе неодобрительные взгляды. — Ну да ладно, не до анекдотов сейчас, — поправил он сам себя. — И так, всё ясно. У нас есть две основные версии.
— Слушаем, — одновременно произнесли потерпевшие.
— Итак, первая: Степан и клоун, извините, деятель циркового искусства, с целью личного обогащения вчера украли все цветы, чтобы перепродать их.
— Но…
— Тихо, я не закончил. Вторая: вы, Сергей Гаврилович, с целью получения страховки уничтожили все свои цветы и устроили разгром, чтобы выдать его за грабёж.
— Но у меня нет страховки, — пытался противоречить огорошенный Сергей Гаврилович.
— А Стёпка мой?
— А Стёпка ваш — соучастник. Он с клоуном и устроил погром, чтобы подозрения не пали на него, — и страж порядка указал пальцем на цветочника.
Так как Пустоград был вовсе некриминальным, компетенция Сергея Владимировича со временем иссякала, и он находил себя в различных других направлениях. Одним из новых, и, как ему казалось, самых перспективных, было страхование. Когда он оглядел потерпевших ещё раз, он немного замялся и произнёс:
— Но есть ещё и неосновные версии. Будем работать над ними. — Он достал маленькую визитку и сунул её обоим. — Вам, голубчик, рекомендую застраховаться: и нервы сбережёте, и капитал. — Отчеканил он заученную фразу и попробовал ретироваться.
Отступая спиной, его чуть не сшибло огромное животное. Это пронёсся верблюд. Верхом восседал Антошка и гоготал во всё горло. Из‑под толстых массивных губ гордого двугорбого животного торчал букет. Страж порядка, цветочник и Тамара Никифоровна помчались за верблюдом с криками:
— Стой! Кому говорю? Стой!
— А Стёпка‑то? Стёпка‑то мой? — поспевала позади Тамара Никифоровна.
Мальчишник
В субботу, в день свадьбы, с самого утра готовили площадь для торжества.
Здесь более менее осмысленный и оформленный отрывок заканчивается....
