LyuElSy

— Нужно быть послушным, добрым, и верить в Спасителя всей душой. Если на протяжении жизни ты не сотворишь никакого зла, ни одна дурная мысль не посетит твою голову, однажды ты обязательно попадешь в этот сад и услышишь волшебную песню синей птицы.

Клара замолкает, взгляд ее затуманен, словно она смотрит прямо на тот сад, а потом в глазах появляются слезы. Она быстро смахивает их рукой и вскакивает, громко крича:

— Кто сегодня самый быстрый?

Дети с хохотом подхватывают игру и разбегаются в разные стороны, потому что воспитательница Клара теперь хитрый лис, который пробрался в курятник, а дети — маленькие цыплята, которым предстоит спасаться бегством, чтобы не попасть в коварные лапы.

К вечеру, когда всех детей забирают родители, Клара остается в саду и наводит порядок. Она складывает игрушки, подолгу задерживаясь на одном месте, и взгляд ее снова обращен куда-то далеко-далеко.

***

— Зачем пришла? — сварливо спросила Аделаида, уперев руки в круглые бока. На румяном лице читалось раздражение. — Знаю я таких, ни за что до конца не пойдешь. Иди-ка отсюда, пока не поздно.

Клара посмотрела ей прямо в глаза и твердо сказала:

— Пойду. Я всё сделаю.

Аделаида еще с минуту смотрела на неё, прежде чем посторонилась и впустила в дом.

— Запомни, обратного пути нет.

Клара покрепче прижала к себе Сару и вошла в дом, готовая разрыдаться от облегчения. Она так боялась, что ее не впустят.

— Всё будет хорошо, моя дорогая, обещаю, я всё для тебя сделаю, — зашептала она в макушку дочери.

— Давай её мне, — грубо оборвала Аделаида и перехватила Сару.

— Осторожнее, — вскрикнула Клара, когда головка дочери откинулась назад.

Аделаида бросила на нее гневный взгляд и процедила сквозь зубы:

— Уж я с детьми управляться умею, не учи! Теперь твое дело слушаться, ни слова поперек, поняла?

Клара кивнула, оседая на дрожащих ногах. Она шла пешком с Сарой на руках девять часов, и теперь, когда дочь у нее забрали, вместе с её худеньким тельцем исчезли и силы, поддерживающие Клару в последние два дня.

— Иди умойся, и поешь. Стефания! У нас новенькая, принимай! — крикнула Аделаида куда-то вглубь дома, а сама вышла, не позволив Кларе попрощаться с дочерью.

В комнату с другой стороны вошла невысокая женщина в таком же льняном платье в пол как у Аделаиды. Она с сочувствием посмотрела на Клару и протянула руку.

— Здравствуй, я Стефания. Пойдем, все тебе покажу. И не волнуйся, Аделаида знает, что делает, будешь слушаться, и всё получится.

Клара сдержала всхлип, вытерла глаза и поднялась.

***

— Театр! Театр! У нас будет театр! Чур, я буду синей птицей!

— А я бабочкой!

— А я хочу быть цветком, можно, Клара?

Дети кричат, взволнованные новостью. Клара улыбается, смотрит на малышей и вспоминает Сару. Еще немного — и они снова встретятся.

Представление назначено через семь дней, сразу после летнего солнцестояния. Дети знают историю наизусть, но не знают движений. Клара не волнуется, времени много, пьеса совсем короткая и они всё успеют.

***

— Ты давно здесь?

Клара чистила зеленый горошек, который собрала на огороде ранним утром.

— Через две недели будет год, — радостно отозвалась Стефания. Она варила кашу из кукурузной муки.

Клара не решилась задать новый вопрос, но Стефания и так поняла.

— Марселю шесть. У него была лихорадка. Аделаида его тоже забрала. Я успела, осталась последняя, она уже здесь. Через две недели я уеду с сыном навсегда. — Она широко улыбнулась. — И у тебя всё получится, только не затягивай. В первый раз всегда сложно, но ты же знаешь, за что платишь. Иначе бы сюда не пришла.

Клара вдохнула. Руки тряслись, горошек падал мимо миски.

— А как ты узнала про Аделаиду?

— Мне про нее мама рассказала. Сразу, как увидела меня с Марселем. И отправила сюда. А ты?

— Я в книге прочитала…

— Неужто про нашу Аделаиду в книге написано? — Стефания всплеснула руками.

— Не про нее, про сад…

Стефания подобралась, лицо ее окаменело.

— Не говори об этом, слышишь? Не любит Аделаида такого. И книгу ту сожги. Пойдем, поможешь детей кормить.

Она подхватила кастрюлю с кашей, Клара взяла тарелки и ложки. В большой комнате за столом сидело трое детей, маленькая Анна, шестилетний Густав, и семилетний Карл.

Анна улыбнулась при виде Клары и потянула к ней ручки.

— Идем, моя маленькая, будем кушать кашу, — Клара подхватила малышку и усадила к себе на колени, проигнорировав рассерженный взгляд Стефании. Набрала ложку каши и поднесла её к губам девочки, приговаривая: — Ку-ка-ре-ку, кричит петушок, зернышко курочкам в клюве несет, ам!

Анна рассмеялась и проглотила кашу.

— Ты мама! — сказала она, прижимаясь Кларе под бочок.

Клара погладила ее по головке и зачерпнула новую ложку каши.

Стефания громко пыхтела и топала, расставляя тарелки перед мальчишками. Те сидели насупившись, искоса поглядывая на Анну и Клару.

— В одном лесу жили два рыжих лиса, Карл и Густав, — не смотря на мальчиков, начала историю Клара.

Мальчишки притихли, стараясь не пропустить историю про лисят с их именами.

— Однажды тетя Волчица позвала их в гости…

Клара рассказывала, не забывая кормить малышку, и скоро мальчишки смеялись так же задорно, как Анна.

— Зря ты это, — бросила Стефания, когда они мыли посуду. — Аделаиде не понравится.

— Она не запрещала, — ответила Клара. — Они же дети, что плохого в том, чтобы позволить им поиграть?

Стефания терла кастрюлю щеткой с таким усердием, что брызги летели в стороны.

— Не привязывайся. Ни к чему это, — отрезала она.

***

— Илли, ты становись тут. Ида, ты вот сюда, — командует Клара.

Дети послушно встают на свои места. Семь синих птиц с большими крыльями из ткани, которые Клара сшила сама.

Малыши нетерпеливо топчутся, машут ручками в ожидании репетиции. Клара садится за пианино и начинает играть. Цветочки кружатся посреди зала, бабочки порхают, звоня в маленькие колокольчики, а синие птицы встают в ряд и поют:

Нет места прекраснее нашего сада,

Тот, кто достоин, получит награду.

Если душа не ведает зла,

Приходи в сад волшебный, исполнится твоя мечта!

Маленький путник входит в сад и прижимает руки к сердцу, слушая пение.

— Молодцы! — хлопает Клара. — Вы замечательно справились, мои дорогие!

— Ура! — кричат малыши и окружают любимую воспитательницу.

***

В саду пахло цветами. Клара никогда прежде не чувствовала такого аромата, ей хотелось вдыхать и вдыхать его, забывая кто она, где и что ей нужно. Огромные чашечки цветов были размером с тарелку, мягкая трава опутывала ноги, словно приглашая присесть и отдохнуть от мирских забот, насладиться покоем и забыть о прошлом. В небо тянулись деревья, ровные, с налитыми соком фруктами самой разной формы и расцветки. Клара протянула руку — и на ладонь упал фиолетовый персик. Она откусила кусочек и тут же проглотила весь, настолько он был сладким.

А потом появились они. Пять синих птиц. Размером с куропатку, изящные, с отливающими индиго перьями, они кружили над Кларой и пели. От их песни слезы выступили на глазах, так печально они кричали.

— Глупая курица! — злой окрик заставил Клару подскочить.

Птицы с последним криком исчезли, а перед ней стояла Аделаида.

— Я велела тебе насыпать зерна и возвращаться!

— Простите, — отозвалась Клара, схватила ведро, о котором забыла, и высыпала крупную отборную пшеницу в кормушку, которую не заметила раньше.

— Не ходи сюда больше, — прикрикнула Аделаида и захлопнула за Кларой дверь.

Звуки, аромат и дурман как отрезало створкой. Клара стояла с пустым ведром, чуть покачиваясь. Синие птицы пели не так, как она ожидала.

Она вернулась в дом, где на неё маленьким вихрем налетела Анна.

— Мама, мама! — кричала девочка, заливаясь слезами. — Не хотю, не хотю!

Следом появилась Стефания и грубо вырвала Анну из рук Клары.

— Мама! — истошно кричала Анна.

— Что ты делаешь? Оставь ее! — Клара потянулась к девочке и замерла под разъяренным взглядом Стефании.

— Это мой ребенок! Даже не смей думать, что я тебе ее уступлю! Сегодня та ночь и она пойдет со мной, а ты, если хочешь увидеть Сару, отойди!

— Мама! Мама! — сучила ножками Анна, заходясь плачем.

— Замолчи! — прикрикнула на нее Стефания и понесла на улицу.

Кларе почудилось, что ее сердце умерло, когда Анна зацепилась за нее ручкой, а она отошла в сторону, давясь собственными слезами.

— Прости, прости меня, — говорила она, но Анны уже не было в доме, крики доносились со двора, а потом мгновенно стихли.

***

Клара играет на пианино, дети старательно исполняют свои роли, родители и зрители громко аплодируют и кричат «браво!». Пьеса удалась.

Семь синих птиц подбегают к Кларе с объятиями. Она собирает их в кружок и шепчет: «Хотите увидеть настоящих синих птиц? Хотите загадать свое желание?»

— Да! — кричат дети. Они не понимают, почему любимая воспитательница плачет.

«Тише! Это большая тайна, слышите? Никто из взрослых не должен об этом узнать!».

Дети затихают и раскрывают рты, предвкушая тайну.

«Я скажу, что мы должны будем сделать», — Клара вытирает глаза и обнимает своих малышей.

— Наша воспитательница такая милая, — делятся друг с другом родители. — Дети ее обожают. Как хорошо, что она сюда переехала. Смотрите, как она за них болеет, плачет и плачет от счастья!

***

Клара не могла уснуть. В ушах стоял крик Анны, сердце так и не вошло в обычный ритм и стучало редко и глухо.

Через час после полуночи она услышала шум и выскользнула из кровати. В коридоре стояла сияющая Стефания, прижимая к себе бледного мальчика лет шести. Мальчик сонно улыбался, а она все гладила и целовала его, повторяя:

— Спасибо! Спасибо-спасибо!

Аделаида стояла рядом, вытирая грязные руки о фартук. Впервые Клара видела ее довольной.

— Ты честно заслужила, — сказала она. — А теперь уходите. Вам больше не место в моем доме.

Стефанию не пришлось просить дважды. Подхватив сына в одну руку, а чемодан в другую, она быстро вышла и затопала по дворовой плитке.

— Спать иди, — прикрикнула Аделаида, Клара вздрогнула и быстро вернулась в кровать.

Утром за столом сидели только мальчики. Клара не решилась спросить, куда делась Анна. Она боялась, что ответ ей не понравится.

***

Клара стоит под окнами дома Илли. Рядом тихо сопят шестеро малышей. Каждый из них тайком ускользнул из дома. Каждого она подобрала на улице, тепло закутала в шаль и повела за собой. Последней осталась Илли.

Ночь отступает, скоро станет совсем светло. Клара нетерпеливо стучит пальцами по оконной раме. Еще минута — и она уйдет с шестью малышами вместо семи. Но Илли не подвела. Окошко открывается, и девочка с пыхтением выбирается наружу.

Клара с облегчением выдыхает. Она строит свой небольшой отряд и тихонько выводит их из деревни, далеко и близко, прямо в волшебный сад.

***

— Семь, — веско проронила Аделаида. — Саре было семь лет. Ты должна привести семерых детей.

Клара забыла дышать.

— Пути назад нет. Дочь ты не получишь, так и знай. Пока не приведешь мне семь невинных душ. Время тает. Сроку тебе девять месяцев. Как и где ты их достанешь, меня не волнует. На кону не только ее жизнь, но и душа. Помни, ты сама отдала ее мне!

— Я приведу, — ответила Клара. Ее голос дрожал, а сердце умерло в третий раз.

Утром она собрала свой нехитрый скарб и отправилась в путь. Маленькая деревня недалеко от ее родного города, куда когда-то давно ее звали работать воспитателем. Там она решила искать малышей. Как Гамельнский крысолов она увлечет их музыкой и уведет за собой.

***

Дети не успевают устать, когда они уже на месте. Аделаида встречает их у порога, с радушной улыбкой провожает в дом и усаживает за стол.

Малыши галдят, обсуждают путешествие, делятся желаниями, которые загадают в волшебном саду.

— Не ожидала, — говорит Аделаида, лицо ее маслится как у кота от сметаны. — Рада, что ошиблась. Но это еще не всё, главное ночью. Готовься.

Клара тяжело прислоняется к стене. Малыши зовут её, спрашивают про птиц, она силится улыбаться и отвечать, а сама считает пульс. Он стал совсем редким.

Аделаида развлекает гостей. Угощает невиданными фруктами, поит вкуснейшим компотом и укладывает спать в маленькие кроватки.

В доме появилось две новых женщины и трое детей, но Клара не хочет с ними знакомиться и раздумывает, приходят ли сюда мужчины? Её муж точно бы не пришел. Он сдался сразу.

— Где Густав и Карл? — спохватывается она.

— Где надо, — отрезает Аделаида. — Иди приляг, силы к ночи понадобятся.

Клара ложится, но уснуть не может. Ей страшно. Она ждет эту ночь с надеждой и ужасом. Она думает о родителях, которые сейчас сбились с ног в поисках пропавших малышей. Думает об Анне. Думает, что станет с Илли, Идой и остальными. Думает, что ей никогда нельзя заходить в волшебный сад, за такое Господь должен покарать ее прямо на месте. И думает о Саре. Своей маленькой Саре, воспоминания о которой не стираются несмотря на много-много дней. Думает о ее холодных ладошках и приоткрытом ротике, из которого больше не доносится ни звука. Думает об ужасной ране на спине, переломавшей ее девочку пополам. Думает, что без нее жизнь бессмысленна. А самое страшное, она знает, что отдаст семь сотен детей взамен одной Сары, если потребуется.

Ночь приходит неожиданно. Клара всё-таки задремала. В комнате пахнет цветами из сада. Должно быть, у них дурманящий аромат, решает Клара. Малыши спят, так ни разу и не проснувшись. Маленькие чистые души.

Аделаида велит перенести их в сад.

— Не будем будить, так проще.

Клара бережно переносит одного ребенка за другим, пока они все не оказываются в саду. Там всё так же ярко светит солнце, только цветы теперь пахнут удушающе, сладко, гнилостно. Птиц нет, бабочки не летают, трава как сеть опутывает ноги. Аделаида прикрикивает и трава замирает.

Дети лежат в ряд. Бездвижные, тихие. И вдруг начинают шевелиться. Клара зажимает рот рукой, чтобы сдержать крик. У малышей отрастают перья, руки превращаются в крылья, а ноги в лапы. Вместо детей перед ними синие птицы, красивые, с темными перьями, отливающими индиго.

Они просыпаются и печально смотрят на Клару. Из их глаз стекают голубые слезы.

— Красота, какая красота, — разевает рот Аделаида. И сует Кларе нож в руки. — Идем! — зовет она.

Клара идет за ней, и птицы плетутся следом, словно им на шею надели веревку.

Они приходят к раскрытой могиле. Там, на дне, лежит Сара. Точно такая же, какой Клара принесла ее сюда год назад. Клара кидается к дочери и сильнее ощущает гнилостный запах. Там, в могиле она видит корни цветов. Каждый растет из мертвого ребенка.

— За этих выкуп не дали, — поясняет Аделаида, хватает одну синюю птицу и кидает ее Кларе. — Режь горло!

Клара мотает головой, она не может дышать, птица выскальзывает из рук и падает в могилу.

— Режь! — страшно кричит Аделаида. — Их уже не спасти, а свою дочь ты еще можешь забрать!

Клара наклоняется над могилой и трясущимися руками поднимает птицу.

— Давай! Горло! — кричит Аделаида.

Клара втыкает нож. Птица трепещет, жалкий клекот доносится из ее клюва, и горячая кровь течет по рукам Клары прямо на Сару.

— Хватит! — Аделаида вырывает у нее птицу и припадает к ране, жадно высасывая кровь. Отбрасывает птицу в сторону и кидает Кларе новую. — Теперь эту!

Клара не чувствует своих слез. Гнилостный запах смешивается с запахом крови. Она размазывает ее по лицу, а потом видит что-то в могиле. Сара открывает глаза!

— Быстрее!

Клара судорожно втыкает нож в следующую птицу, ей уже неважно, кто это и что, она не видит их слез и не слышит их жалобных криков. Все ее внимание на Саре.

Новые капли крови — и девочка шевелит пальцами.

— Сара! — плачет Клара и режет новую птицу.

Аделаида выпивает их до дна. Обмякшие тушки падают на землю и пропадают в зарослях травы.

— Вкусно-вкусно-вкусно, — слышит Клара тихий шелест. Но она слышит и другой звук — Сара садится в могиле и тянет к ней руки.

Когда кровь седьмой птицы орошает ее, Сара выбирается наверх и прижимается к матери.

— Доченька, моя любимая доченька! — Клара покрывает ее поцелуями, не веря глазам. Ощупывает личико, ручки, ножки, добирается до спины и видит, что раны больше нет.

Сытая Аделаида издает утробный звук и тянет ее к выходу.

— Пора!

Сара сонно хлопает глазками и улыбается, прижимаясь к Кларе.

— Мама, мамочка, я так скучала.

— Спасибо! — говорит Клара Аделаиде, ни на секунду не выпуская дочь из объятий. — Спасибо-спасибо-спасибо!

— Теперь вы должны уйти, — ворчит Аделаида, и Клара радостно кивает.

Подхватывает дочь на руки и уходит в ночь, отстукивая последние шаги в волшебном саду на дворовой плитке.

Когда дом исчезает из виду, она слышит как оживает ее сердце. Оно стучит быстро, громко, и живо. Синие птицы исполнили ее мечту — вернули ей дочь.

— А? — бабушка потерянно посмотрела на неё, но взгляд прошёл мимо и вернулся к экрану. Всё её внимание поглотили титры турецкого сериала. Она удобнее уселась на высокой кровати, свесила ноги и заболтала ими, чуть раскачиваясь и мыча вступительную мелодию.

Олеся вздохнула, натянула сорочку на торчащие бабушкины коленки, и вышла, тщательно закрыв на замок звуконепроницаемую дверь. Брови непроизвольно хмурились, пока она поднималась по лестнице.

Тщательно заперев наружнюю створку, она с упреком обратилась к сестре:

— Ты опять ничего не закрыла! Она же могла выйти!

Эвелина жевала бургер, сидя на диване и уткнувшись в телефон.

— Олесь, оставь её в покое. Выпусти уже, сколько можно издеваться над старухой! Погуляет пусть хоть по дому-то, ну!

— Я не издеваюсь! А здесь ей быть нельзя, и ты это прекрасно знаешь!

— Издэваэшься, — промычала Эвелина, запихав остатки булочки в рот. — Думаешь, ей нравится сидеть одной в комнате без окон и света? Сама так попробуй! А ещё там воняет...

— Ведро выноси вовремя! Я не могу водить её в душ и в туалет, когда мне вздумается, — зашипела Олеся, — если Артëм узнает, что я держу её здесь, он со мной разведётся!

— И правильно сделает, между прочим, — Эвелина залпом допила колу и кинула банку на пол. — Ты нарушаешь закон, вообще-то. И если кто узнает, что ты заперла бабку в подвале, Артём тоже будет отвечать. А он, бедняга, и не в курсе.

— Тогда и ты будешь отвечать. Ты-то знаешь, — разозлилась Олеся, — я не забуду рассказать, что это ты помогла мне её спрятать! И в квартире бабушкиной живёшь тоже ты! Так что ты первый кандидат на наказание.

— Ладно-ладно, чего завелась-то? Квартира итак бы мне осталась, не надо вот. Просто говорю, что жалко ба. Не заслужила она такого на старости лет.

— Вот именно, не заслужила!Так что закрывай долбаные двери, и не забывай кормить ба и выносить ведро, как мы договаривались!

— Пффф, ладно, релакс, окей? Начала тут, — сестра насупилась и встала с дивана, запихивая телефон в задний карман джинс. — Я пошла. Завтра не жди, у меня дела.

— Какие ещё дела? — взвилась Олеся, — я на работе, кто за ба присмотрит?

— Придумай что-нибудь, ты же умная, — бросила Эвелина и открыла дверь, собираясь уйти.

Олеся подлетела к сестре, схватив её за плечо, развернула к себе и закричала:

— Ну уж нет! Её нельзя оставлять одну, а я не могу уйти с работы, придёшь завтра как миленькая!

— Да пошла ты со своей ба! У меня своя жизнь, не собираюсь присматривать за сумасшедшей старухой и ждать пока она сдохнет! Сама решай свои проблемы, я больше сюда не приду! —

Эвелина оттолкнула Олесю и вылетела на улицу.

— А ну вернись! — заорала Олеся, но сестра уже скрылась за углом дома, зато занавески на соседском окне отодвинулась и показалась любопытная физиономия Алексея Георгиевича — занудного и весьма любопытного айтишника.

Захлопнув дверь, Олеся издала рык, вцепилась в волосы и плюхнулась на диван.

Смятая банка и упаковка от бургера валялась под столом вместе с парой грязных салфеток — Эвелина, как и в детстве, никогда не убирала за собой, оставляя эту обязанность другим.

Где-то в районе сердца привычно заныло, мысли пошли по неизменному кругу: "Может, Эвелина права? Может, надо было сделать всё как положено? Но как потом жить? Как простить себе?".

Преступать закон оказалось сложнее, чем она думала. Но больше всего её волновало, что из-за её решения пострадает Артëм.

Глубоко вдохнув, Олеся встала и принялась за уборку. Муж скоро вернется, а ей надо успеть помыть и покормить ба, дать ей снотворное, чтобы она не бродила ночью, и проследить, чтобы ба не выплюнула таблетки и заснула.

— Ба, — Олеся легонько потрясла бабушку за костлявое плечо. — Просыпайся, пора купаться!

Бабушка тяжело разлепила мутные глаза. Она продолжила лежать, а её взгляд блуждал по Олесе, словно ба пыталась опознать непонятный объект.

— Ба! Пойдём, моя хорошая, помоем тебя, потом поешь и спать, — Олеся потянула её за руку, но ба продолжила безучастно лежать, только губы вдруг затряслись.

— Отпусти меня, Лесенька, — ба говорила куда-то в сторону, — я устала, отпусти меня.

По морщинкам у глаз потекли слëзы, и бабушка принялась вытирать их иссохшейся ладошкой.

— Я не могу, ба, ты же знаешь, — Олеся с трудом проглотила ком в горле.

— Я на солнышко хочу, на травку посмотреть, пусти!

— Нельзя, ба, — голос прерывался, пришлось сжать губы, чтобы не зареветь. — Пойдём, искупаю тебя, покормлю, а потом включу сказки, хочешь, ба? Там и солнышко, и травку показывают.

Бабушка прикрыла глаза и помотала головой.

— Я так не хочу, Лесенька. Не надо, прошу тебя. Отпусти.

Её слова камнями падали в сумраке комнатушки. Олеся глубоко вдохнула, схватила ба за руку, и зло зашипела:

— Быстро вставай, проклятая старуха! У меня нет на это времени!

Ба съежилась, поджала губы и послушно встала.

— Хорошо, Лесенька, не ругайся только, я иду-иду...

Уложив бабушку спать, Олеся поправила одеяло и, нежно проведя по пергаментной щеке кончиками пальцев, поцеловала её.

— Прости, ба, — шепнула скорее для себя. — Я люблю тебя.

Веки ба беспокойно подрагивали, руки комкали край одеяла, а мерное дыхание моментами прерывалось, будто бабушка пыталась перестать дышать.

Олеся еле успела закрыть наружную дверь в подвал, когда вернулся Артём.

— Лесь, представляешь, сегодня Карлова забрали, помнишь, работал у нас, уволился потом, — не успев разуться, крикнул он с порога.

Каждый раз, когда Олеся слышала такие новости, у неё холодели руки.

— Почему? Как ты узнал?

— Сегодня приходили с проверкой, оказывается он давно из отпуска вернулся, но на этом своём диком острове подцепил какую-то лихорадку, там название мудреное, я не запомнил. И мозги ку-ку, — Артём покрутил пальцем у виска.

— Но как? Его же должны были сразу забрать?

— У него жена медик, она сразу поняла, что там нечисто и, представляешь, решила его спрятать. Закрыла дома, собиралась увезти куда-то, а на работу заявление от его руки написать. Отчаянная баба, конечно. И ведь получилось бы! — муж сказал это с долей восхищения.

Олеся застыла на месте.

— А как они узнали?

— Карлов, пока жена на работе была, из дома сбежал. Мозги у него хоть и ку-ку, но мужик он умный, сообразил как замки без ключей открыть. Говорят, она его чуть ли не на цепи держала. О чём только думала? — задумчиво закончил Артëм, снимая рабочий пиджак и переодеваясь в домашнюю одежду. — Теперь на отработки поедет. Жизнь себе сломала, горе-баба.

— А ты не думаешь, — осторожно начала Олеся, — что она не могла по-другому? Она, наверное, очень его любит.

Артём усмехнулся:

— Считаешь, это того стоит? Ты видела, что творится на тех заводах? Никому бы не пожелал там оказаться. И уж точно не хотел бы такого для своей жены, — он повёл плечами, будто стало зябко.

— Кхм, а если бы это я сошла с ума? Или сломала позвоночник и стала бесполезной? Ты бы смог...?

Муж недовольно поморщился.

— К чему ты это начинаешь? Система придумана не просто так, это жизнь. Естественный отбор. Да что я тебе говорю, сама всё знаешь! — его тон стал раздраженным. — Да, мне будет тяжело, плохо, и, скорее всего, я уже не смогу жить с кем-то еще. Но разве лучше быть с инвалидом? Или стариком? Смотреть, как ты не можешь самостоятельно есть, мочиться и даже говорить? Или пускаешь слюни и живёшь в своём мире, наполненном кошмарами и болью? Нет, такого я бы не хотел. И для себя я бы тоже предпочел смерть.

— Но ведь раньше такие люди жили и многие из них были счастливы...

— Чушь! — Артём прикрыл глаза. — Ты снова начинаешь... Знаешь, иногда мне кажется, что твоя бабка не ушла из дома и потерялась, а это ты её спрятала.

Олеся вздрогнула, чувствуя ледяной холод внутри.

— Что ты такое говоришь?

— Ничего. Я просто не понимаю, почему ты так против системы. Жизнь стала лучше, признай это. Никто не мучается и не страдает. Все в равных условиях, нет больных и неполноценных, никто не собирает миллионы на лечение, никто не привязан к умирающим родственникам. Разве тебе плохо? Твои родители спокойно ушли, когда почувствовали, что больше не хотят жить. Как и мои. И я уверен, твоя бабка тоже хотела уйти. И если бы не потерялась где-то в лесу, то пошла бы в один из пунктов ликвидации.

— Не пошла бы! — зло выкрикнула Олеся. — И ты бы не пошёл! И я бы тебя не сдала, — рукам стало больно, Олеся так стиснула кулаки, что ногти впились в кожу.

Артём подошёл и прижал её к себе.

— Тише, Лесь, спокойно, — он мягко поглаживал её плечи, — я знаю, что ты бы не смогла. Поэтому написал доверенность на Эвелину.

— Что? — Олеся отстранилась, потрясенно, — как ты мог?

— Так, Лесь! Я не хочу чтобы ты, в случае чего, заперла меня в подвале, как ба, ты не понимаешь?

— Что? — повторила Олеся, она не понимала, ей показалось или муж действительно сказал, что знает её секрет.

— Брось, Леся, неужели ты правда решила, что сможешь спрятать в доме человека, а я не замечу? И не задамся вопросом, почему твоя сестра торчит у нас каждый день?

Олеся попятилась, прикрыв рот рукой, мысли прыгали, но зацепить хоть одну не удавалось.

— Я всё ждал, когда ты одумаешься. Думал, со временем ты поймёшь как это глупо, как ты рискуешь нашей налаженной жизнью. Но прошло почти полгода, Леся! И каждый день ты выбираешь безумную старуху вместо нас. Это ты называешь любовью? Так ты меня любишь?

— Я просто... — залепетала Олеся, но Артёму не нужны были её слова.

В дверь позвонили и его губы расползлись в холодной улыбке.

— Ты же не...?

— Прости, Леся. Но я не хочу быть преступником, — он неторопливо направился к двери, а Олеся просто считала его шаги, отмеряющие последние секунды её нормальной жизни.

Меньше чем через минуту в комнату ворвались ликвидаторы. Артём больше не смотрел на жену, её увели в машину, а скоро вывели ба. Она подслеповато щурилась и улыбалась, вдыхая свежий воздух и глядя на солнце, несмотря на то. Заметив Олесю за стеклом машины, ба помахала ей и послала воздушный поцелуй.

Когда машина отъезжала, Олеся увидела Эвелину. Сестра спешила к её прежнему дому, с радостной улыбкой провожая взглядом кортеж ликвидаторов.

От него пахло кондиционером для белья, который Вики использовала при стирке. Свежий запах альпийских лугов, как гласила надпись на упаковке, всегда вызывал в ней чувство тревоги.

"Только этот, милая, запомни хорошенько," — с улыбкой поучал её муж на третий день после свадьбы, когда она постирала вещи своим любимым кондиционером с запахом лилий. "Ты точно запомнила?" — продолжал он, когда она лежала в ванной, скрючившись от боли, и поливал её из двухлитровой бутыли концентрированным средством. Сильный запах мешался с запахом ее крови, въедаясь в мозг.

— Все в порядке? — голос Олега вырвал из воспоминаний.

— Д-да, — Вики сглотнула, стараясь придать голосу уверенности и изобразить улыбку.

— Прости, что меня так долго не было, — муж обошел вокруг стола и сел напротив.

Вики посмотрела ему в глаза, ожидая увидеть издевку, но вместо этого нашла лишь искреннее раскаяние.

— Обещаю, больше так надолго я тебя не оставлю.

А вот теперь в его голосе зазвучала привычная угроза.

"Теперь ты всегда будешь моей," — шептал он в первую брачную ночь, пока она задыхалась под его рукой, уткнувшись в подушку. "Слышишь, милая? Теперь ты никуда не денешься! Я никогда тебя не оставлю!"

Она убедилась в этом на следующее же утро, когда выскользнула из кровати, наспех собрала вещи и уехала из дома. И вдруг осознала, что деваться ей некуда. За два года, которые они были вместе, Олег ограничил все её контакты. Не осталось ни подруг, ни коллег. "Я хорошо зарабатываю, милая, увольняйся с этой несносной работы, я хочу видеть тебя счастливой" — ласково целуя её, говорил он.

На похоронах мамы он всегда был рядом, говорил за неё, уводил от сочувствующих, прикрывая всё заботой.

"Зачем тебе карты, милая? Возьми мою, можешь тратить сколько захочешь. Так мне будет удобнее, и тебе не придется просить", — решилась проблема с финансами.

"Простите, у неё нервное расстройство, смерть матери сильно её подкосила", — объяснял он в полиции, когда она написала заявление.

Полицейский сочувственно кивал, пока она плакала и кричала, что её муж монстр. А потом отпустил его.

Вики понимала. Разве можно было заподозрить в нём жестокость? Ухоженный мужчина под сорок, с мягкими чертами лица, обходительной улыбкой и манерами, разве похож он на тирана? Она сама узнала его настоящего только после свадьбы.

— Ты кажешься рассеянной, — Олег снова прервал её мысли.

Вики внутренне собралась, стараясь угадать, что он придумал на этот раз.

— Знаешь, милая, а давай-ка сходим куда-нибудь, я жутко проголодался. В "Листопад"? Я помню, тебе там нравилось, — он протянул руку и взял её ладонь, нежно провел пальцем по изгибу кисти и поцеловал. — Ты очень красивая, моя Вики. Обещаю, теперь всё будет по-другому.

По телу от его прикосновений побежали мурашки, Вики прикрыла глаза, слушая его дыхание. Сейчас оно не было прерывистым, муж не задерживал его и не втягивал воздух, стараясь уловить ее страх. Она открыла глаза и кивнула.

"Листопад" был небольшим ресторанчиком, куда они любили выбираться после ее рабочего дня. Сразу после свадьбы они перестали туда ходить, посещая только те места, которые выбирал Олег.

Вики нервничала, после отсутствия в течение пяти дней муж вернулся другим. Незнакомым, и оттого еще более страшным.

— Наденешь то фиолетовое платье? — снова уйдя в свои мысли, она едва заметила, как он подошел ближе и осторожным движением убрал локон ей за ухо. — И прости за это, — шепнул, касаясь шрама на затылке, перемещаясь назад.

— И за это, — продолжал, спускаясь по спине к шраму у лопатки. Он прильнул к нему поцелуем, аккуратно сняв лямки сарафана.

Вики стояла напряженная, боясь вдохнуть. Каждое его касание обжигало кожу, заставляя внутренне съеживаться от неопределенности и страха. Лучше бы он просто ударил ее снова. Но в этом был весь Олег — он наслаждался её страхом, пил его, смакуя каждый глоток.

Вдруг он остановился и развернул её к себе. Участливый взгляд вызвал непрошенные слезы.

— Ты мне не веришь? — сожаление сквозило в его тоне. — Боишься меня, милая?

Чувствуя, как дрожат губы, Вики помотала головой.

— Пожалуйста, — сказала она, не сдержалась и всхлипнула. Она надеялась прекратить эту пытку скорее, гадать, что будет дальше было невыносимо.

Его лицо изменилось. Хорошо знакомая ей маска холодного равнодушия встала на место. Он поднял руку, Вики инстинктивно дернулась, предчувствуя удар, но он лишь провел по своим волосам и тяжело сел на стул.

Она стояла, не зная, как следует сейчас себя вести. Муж сидел перед ней, склонив голову, всей позой выражая раскаяние. Он посмотрел на нее и сказал:

— Мне так жаль, милая. Очень жаль. Если ты дашь мне шанс, я всё исправлю, обещаю.

Что-то в его голосе стало другим. Так же, как шаги, так же, как дыхание и морщинки, что-то в нем поменялось за те дни, что он отсутствовал, Вики чувствовала это, хотя не могла объяснить.

Она сделала шаг и прижалась к нему, принимая другого, которого увидела в мужниных глазах.

* * *

— Я дома, — Вики кинула ключи на полку. Блюдце, вызывающее плохие воспоминания, она с удовольствием расколотила два года назад.

— Олеж? — позвала она, с облегчением скидывая туфли.

Муж не ответил. Вики бросила сумку, и прошла в гостиную. Олег лежал на диване, бледный, с капельками пота на лбу.

— Олеж? — Вики подлетела к мужу и положила руку ему на лоб. — Заболел? Я же говорила что надо идти к врачу! — запричитала она.

Муж схватил её за руку и до боли сдавил, заставляя склониться к самому его лицу.

Вики вскрикнула когда увидела в его глазах того, прежнего Олега, которого не было больше года. Она попыталась вырваться, но второй рукой муж уже держал ее за волосы, злобно глядя в глаза. Его губы шевелились в попытках что-то сказать, но изо рта доносился только хрип.

Когда Вики решила, что сейчас останется без волос и с поломанной рукой, он откинулся на подушку и расслабил руки.

Вики отскочила, со слезами уставившись на мужа. Её колотило, руки тряслись, пока Олег лежал, закатив глаза, и не подавал признаков жизни.

Она побоялась подходить к нему снова, вышла в коридор, вызвала скорую и стала ждать приезда машины, прислушиваясь к звукам из гостиной.

— Милая, — слабый голос был еле различим. — Вики, пожалуйста...

Она вернулась в комнату, остановившись в метре от мужа.

— Прости меня, я думал, что смогу продержаться подольше, если выпущу его...

— О чем ты говоришь? — Вики смотрела на Олега и снова видела того, другого, который появился в глазах мужа год назад, и с которым она была наконец-то счастлива.

— Ты ведь понимаешь, — тихо ответил он, — ты видишь. Я не Олег и никогда им не был. Твой настоящий муж умирает внутри своего тела, умирает, потому что я питаюсь им. И теперь его почти не осталось, а значит, скоро не останется и меня.

— Что ты такое говоришь? — тупо повторила Вики, ни капли не сомневаясь, что это правда.

* * *

— Виктория? — бледная женщина в серой, незаметной одежде, остановила её у перехода.

Вики пришлось напрячь память, чтобы узнать её.

— Что вы хотели? — вежливо поинтересовалась она.

Женщина замялась, а потом выпалила:

— Я не знаю, как вы с ним живёте, но вы должны знать, он псих! Настоящий зверь, он только прикидывается хорошим, он... — женщина говорила очень быстро, словно боялась, что её прервут.

Вики мягко взяла её за плечи и улыбнулась.

— Я знаю. Вам без него будет лучше. А мне нужен именно такой.

— Но... — женщина растерянно смотрела ей вслед, а Вики торопилась домой, где её ждал любимый монстр в новом обличье. Нового тела ему должно хватить надолго.

Новичок сразу опустил взгляд и на миг Сеньке показалось, что он ухмыльнулся. Но уже в следующую секунду лицо его выражало только робость.

— А мамка не заругает? — почти со злостью спросил Сенька, — ты вон какой чистенький, запачкаться не боишься? — Сенька демонстративно обвел взглядом грязный подвал, в котором они сидели, кучу тряпья, служившего постелью, гору мусора в углу, от вони которого все страдали, но всем было лень выносить.

Новичок мотнул головой.

— Нет у меня мамки. И папки тоже. Один я.

Сенька присвистнул, новичку на вид было лет пятнадцать, не больше.

— А где старшие? Или детдомовский?

В их компании были разные ребята, но никто, кроме Сеньки и Валеры, надолго не задерживался. Вмешивалась опека или вдруг объявлялись протрезвевшие родители. Да и такие взрослые, как Митя, были редкостью. Обычно к ним прибивались пацанята от шести до двенадцати лет, иногда появлялись совсем малыши, но с такими проблем было больше и Валера сразу их уводил. Иногда он уводил и проблемных постарше, Сенька никогда не спрашивал, куда он их девает, Валеру он всегда немного боялся, хоть тот никогда ничего плохого ему не делал. Друг всегда возвращался довольный и с деньгами. У него была особая чуйка на разные делишки и на ребят, которых можно к ним привести. Сенька, как ни старался, так и не научился сразу определять кого можно звать, а кто через день-два побежит плакаться, а оставшимся придется искать новое убежище или ночевать несколько ночей где придется, чтобы их не поймали и не определили в детдом, а то и куда похуже.

Сейчас в компании их было пятеро, считая Сеньку с Валерой. Марат, Гена и Пашка с утра убежали на "охоту", попрошайничать, воровать, или просто играть, будто они нормальные дети. Валера привел новичка и тоже ушел, хлопнув Сеньку на прощание по плечу.

— Нет, я один живу. Бабка была, только померла недавно. Я, пока ее хоронили, из дома ушел. А потом вернулся, ключи то есть, а там никого сейчас. И меня никто не ищет, живу пока.

Сенька присвистнул, вот бы ему так свезло, целая хата в распоряжении, ни пьяного бати, ни орущей мамки.

— А к нам тогда чего пришел? — не удержался он.

Новичок заметно расслабился, руки убрал в карманы, губы уже не дергались. И смотрел уже с превосходством взрослого, скривив рот.

— Скучно мне одному. Друзей нет, родных тоже. И страшно. Знаешь, как страшно по ночам в пустой квартире одному? — он понизил голос, пригнулся к Сеньке и зашептал: — Иногда мне кажется, что бабка и не умерла, а лежит там, в своей постели, и зовет меня. Мне в такие моменты хочется сбежать подальше и никогда больше туда не возвращаться.

Сенька недоверчиво взглянул на новичка, прикидывая, говорит он серьезно или заливает. Тон новичка совсем не вязался с историей. Да и не малой уже, а призраков боится? Сенька бы подружился с этой бабкой, будь у него возможность спать в нормальной кровати.

— И ты решил хату на наш подвал сменить? — недоверчиво спросил он.

Новичок дернул головой и ухмыльнулся.

— Не хотелось бы. Я думал вас к себе позвать.

Сенька даже рот закрыть забыл от открывающихся перспектив. Ну Валерка, нашел же дурака. Удивительно, что сам его не обчистил.

— И что, прямо всех к себе приглашаешь?

Новичок напрягся, вытащил руки из карманов и принялся хрустеть пальцами, о чём-то раздумывая.

Сенька терпеливо ждал, никуда эта дылда уже не денется, но проще было бы по-хорошему.

— Всех нет, — наконец, ответил новенький. — Или не сразу. Понимаешь, мне тяжело к чужим привыкать, я и в школу из-за этого не ходил, с ума схожу, когда много народу. А вот одного, двоих да. Вот тебя, ты мне нравишься, ты на моего братишку похож.

— А где твой братишка?

Новичок насупился, сжал руки в кулаки.

— Пропал, давно еще, мы маленькие были. Мама потом с ума сошла, а папа...

Он замолчал, уставившись куда-то за спину Сеньке.

— А папа? — не выдержал Сенька.

Новичок вдруг улыбнулся, как блаженный, снова расслабился, и, прислонившись к стене, вместо ответа спросил:

— Так ты пойдешь со мной?

Сенька почти не думал, просто кивнул.

— А Валерка как же?

Новичок снова ухмыльнулся.

— Валеру тоже заберем. Попозже. Сейчас его все равно нет, а домой надо попасть пока соседка не вернулась. Если увидит нас, сразу позвонит куда-нибудь, любопытная она. Пойдём? — повторил он настойчивее.

Сенька встал с картонки, на которой сидел, отряхнул куртку и шагнул к выходу.

* * *

Квартира находилась совсем рядом, всего пара кварталов. Второй этаж в старенькой хрущевке, подъезд был украшен ажурными занавесками и цветами. Пока новичок возился с ключами, дверь напротив открылась и на площадку вышла молодая полная женщина в халате.

— Здрав-ствуй, Ми-тя! — по слогам произнесла она, — Ты сно-ва при-вел гос-тей?

Новичок пригнул голову и усерднее загремел ключами.

— Ми-тя! — она направилась к ним, шлепая резиновыми шлепанцами. — А где твой дед?

— Здрасть, тетя Марина, — зло прошипел он, распахнув двери, и практически впихнул Сеньку внутрь. — Нам некогда, извините! — крикнул он, захлопывая дверь перед носом женщины.

— Это та соседка? — Сенька уловил странный запах в квартире, но сейчас его интересовало другое.

— Нет, это другая, она ненормальная, не обращай внимания...

— Про какого деда она спрашивает?

— Сказал же, она ненормальная! — резко оборвал новичок, включил свет в прихожей, грубо стянул с Сеньки куртку и подал ему тапки. — Сними обувь.

Сенька без разговоров скинул потрепанные кеды и надел мягкие тапки. Было приятно почувствовать что-то настолько домашнее.

— Есть хочешь? — деловито спросил новичок, показывая дорогу на кухню.

Скоро они сидели за маленьким столом и Сенька уплетал яичницу с колбасой, запивая горячим чаем.

— Слушай, а откуда у тебя деньги на еду? — спросил он, добавляя сахар в чай.

Новичок хмыкнул. Сам он не ел, только смотрел на Сеньку задумчивым взглядом. Сейчас он необъяснимым образом выглядел старше, Сенька даже поморгал несколько раз, чтобы убрать этот странный эффект.

— Бабка прятала в шкафу накопления. Там много, надолго хватит.

Сенька поразился бестолковости новичка, прикидывая, когда и как можно будет стянуть деньги, но сейчас ему было так сыто и хорошо, что он решил отложить эти мысли на потом.

— Всё, больше не могу, — похлопал он себя по животу. — Показывай, где там твой призрак обитает.

Новичок криво усмехнулся, раскачиваясь на стуле.

— Еще рано. Она ночью приходит. Пока сходи в душ, от тебя воняет.

— Ты за словами то следи, — обиделся Сенька. Принять душ он и сам был не прочь, уже и забыл, когда мылся в последний раз, а вот тон новичка ему не понравился. Дома Митя изменился, голос стал уверенным, даже властным, и в движениях теперь чувствовалась скрытая сила. Слабо верилось, что он может чего-то бояться. Сеньке стало не по себе и вдруг захотелось оказаться в своем привычном подвале.

— Да ты не дуйся, от тебя правда воняет. Сейчас полотенце дам и одежду. Идем.

Они прошли через комнату с цветастым ковром на полу, раскладным красным диваном и старой стенкой, заставленной хрусталем. Сенька хотел поближе рассмотреть фотографии на полке, но Митя схватил его под локоть и потащил дальше, в маленькую спальню с единственной широкой кроватью и большим шкафом.

— Тут твоя бабка спала? — спросил Сенька, разглядывая странные обои на стене. Рисунок состоял из маленьких рамочек, некоторые из которых были пустыми, а в некоторых были портреты множества разных детей. Только лица у них были странные, с одинаковым застывшим выражением, которое Сенька сходу и не определил.

— Какие жуткие обои.

— Тут сплю я, — отрезал новичок. — Обои мама выбирала, она художница была, сама рисовала. Не успела закончить. А бабка спала в гостиной, на диване.

— Ты же говорил, что в кровати?

— Не придирайся к словам. На вот, иди, мойся. Уже десять, времени мало осталось. Новичок протянул Сеньке полотенце и пижаму.

— Для чего мало? — удивился Сенька.

— Для призрака, дурак. Я же говорил, бабкин призрак приходит, ночью, в полночь. Сам увидишь, давай быстрее.

— Ладно-ладно, только ты сам дурак, понял?

Новичок закатил глаза и ничего не ответил.

Сенька с удовольствием принял душ, натираясь душистым мылом и не жалея шампуня. Даже зубы почистил чьей-то щёткой, надеясь, что она была не бабкиной, а когда вернулся в спальню, его так разморило, что никакие призраки его уже не волновали.

Новичок сидел с одной стороны кровати, сложив локти на колени и обхватив голову. Другая половина была расправлена и приглашала Сеньку в свои теплые объятия.

Недолго думая, он плюхнулся на подушки и зарылся в одеяло.

— Как же хорошо, — протянул он.

— Не вздумай заснуть, понял? Ты должен посидеть со мной до полуночи.

— Да понял я, — новичок начал раздражать Сеньку. Развалившись на кровати, он стал лениво размышлять, что нужно позвать Валеру и поставить этого дурака на место. Взгляд его уперся в стену, в один из пустых квадратов, смотреть на лица детей было как-то жутко.

Пока он думал, вдруг понял, что в пустоте белого пространства начинают проявляться чьи-то черно-белые черты. Сон как рукой сняло, Сенька напрягся, слыша бешеный стук своего сердца, и не сводил взгляда с проявляющейся картинки.

— Что там такое? — хрипло спросил он, указывая пальцем на квадрат.

Расплывчатые черты ребенка показались очень знакомыми.

Новичок отнял руки от лица, мельком взглянул на стену и засмеялся.

Сенька не верил своим глазам — в квадрате проявлялось его собственное лицо, испуганное, перекошенное, а с новичком происходило что-то странное. Мышцы под одеждой забугрились, словно вскипели, позвоночник скрючился, волосы поседели, а когда он повернулся и уставился на Сеньку со злобной ухмылкой, это был уже не мальчишка. Перед Сенькой сидел взрослый, даже старый, мужчина с нависшими веками и мутными глазами.

— А-а-а, — заорал Сенька и выпрыгнул из кровати, когда новичок протянул к нему морщинистую руку, покрытую коричневыми пятнами.

Не успел он сделать и шаг, как из-под кровати появилось черное щупальце и обвилось вокруг его лодыжки.

— Вот и призрак, — захохотал старик, бывший несколько минут назад Митей.

Сенька грохнулся на пол, задрыгал ногой, стараясь стряхнуть с себя непонятную вещь, но из-под кровати уже лезло второе щупальце, и третье, и четвертое, обвивая ноги, руки, а затем и шею Сеньки, лишая его возможности шевелиться и кричать. Сверху над ним навис новичок. Седой, беззубый, он жадно смотрел как Сенька мучается в захвате неизвестной твари, кивал в такт его хрипам и втягивал воздух ртом, словно пил что-то.

Тварь опутала Сеньку целиком, создав что-то вроде кокона из щупалец, и с хлюпающими звуками неторопливо потащило его под кровать. Старик на кровати выпрямился и прикрыл глаза. Когда он их открыл, на стене, в квадрате, расцветал красочный портрет Сеньки. Ужас на его лице сменился застывшим выражением смирения.

Митя, или Дмитрий Ваенский, 1867 года рождения, лёг на кровать на место Сеньки, глубоко вздохнул и заснул под чавканье личного монстра под кроватью. Завтра он снова проснется молодым и здоровым. В этот раз он с трудом успел найти мальчишку вовремя.

* * *

— Всё как договаривались, — Валера пожал руку Мите, пряча в карман деньги. — Выглядишь совсем пацаном.

— Следующий мне нужен через четыре месяца и не позже, — бросил Дмитрий, не отвечая на комплимент.

— Сделаю, — Валерка привык не задавать вопросов. Он за свою жизнь хорошо понял одну вещь — меньше знаешь, крепче спишь. Сеньку было жаль, привык он к нему. Но найти нового ненуженку в срок не вышло, а терять стабильный доход не хотелось. Дружба дружбой, а деньги важнее.

— Пришел узнать, как ты. Столько лет не виделись... Мне интересно. Тебе нет?

От его тона мне не по себе. Человек из давнего прошлого с которым я не хочу иметь никаких дел в настоящем бесцеремонно врывается в мою устаканившуюся жизнь. Он изменился. Расплывшаяся фигура теперь выглядит крепкой, рубашка и классические брюки подчеркивают узкую талию. Прическа сменилась на более длинную, и очки. Теперь его глаза прячутся за затемненными стеклами.

Рывком прохожу мимо, задев его плечом, дыхание сбивается, когда он хватает меня за руку.

— Постой, — теперь в голосе лишь мягкость. — Извини, я не хотел тебя напугать, — продолжает, заметив мой взгляд, убирает руки и выставляет ладонями наружу, показывая, что не собирается причинить мне вреда.

— Поэтому врываешься в шесть утра в мою квартиру? — вопрос срывается с губ прежде чем я успеваю подумать. Замерев, жду его реакции.

— Ты права, — в его глазах печаль. Он снимает очки и трет переносицу, чуть наклонив голову. — Если хочешь, я уйду.

Хочу! Очень хочу, но мне страшно произнести это вслух. Я одна, никого нет рядом, а он проник в квартиру, легко вскрыв замок так, что я даже не услышала.

— Молчишь... Это значит, что у меня есть шанс?

Внутренне кричу "нет! Никогда и ни за что!", но на этот раз успеваю остановить себя. С ним так нельзя. Или только с ним прежним так было нельзя? Боюсь рисковать.

Накидываю халат, всей кожей ощущая его взгляд, сажусь на диван, плотнее запахивая полы. Он без спроса пододвигает стул, поставив его спинкой ко мне, и садится, раздвинув ноги и обхватив спинку руками. Свет я так и не включила и в комнате царит полумрак, едва разбавленный занимающимся рассветом. Я вижу отблески на стеклах очков, его полуулыбку, чувствую запах. Парфюм всё тот же. Мой любимый прежде запах.

— Что... — Голос дрожит, приходится начать заново. — Что ты хочешь узнать?

Он молчит какое-то время, чуть склонив голову, разглядывает меня, как диковинку под микроскопом.

— Всё, Саш, абсолютно всё. Но сначала... — Он протягивает руку и касается моего лица. Непроизвольно дергаюсь, ловя на его лице боль? Не успеваю удивиться, он опускает руку. — Сначала я хочу извиниться. За всё, что сделал.

Я судорожно вздыхаю. Эти воспоминания я много месяцев старательно прятала от себя, а теперь они лезут наружу, одно за другим, заставляя тело сжиматься.

"Видишь, что ты наделала? Это всё из-за тебя, грязная сука!" — его крик в моей голове звучит всё так же громко, как и тогда. Слышу свой всхлип и его вздох.

— Я правда не хотел, слышишь? — тихо говорит он, не сводя с меня глаз. — Я виноват перед тобой и перед...

Я быстро киваю. Если об этом не говорить, ещё можно будет представить, что ничего не было.

— Я тогда был так зол, понимаешь... Я был не в себе.

Хочется заткнуть уши, чтобы не слышать. Поднимаю ноги и прижимаю коленки к груди, обхватив их руками. Качаюсь, прикрыв глаза, а память подкидывает новые сцены.

В груди саднит от бега и крика, в босые ступни впиваются камушки, руки ободраны от того, что я молотила по всем закрытым дверям в доме. "Помогите! Пожалуйста, помогите!" — я сама не слышу своего крика. Он уже рядом. Совсем рядом. Слышу его дыхание за спиной. А потом вижу её.

— Что ты на самом деле хочешь? — скулю, чтобы прервать картинки в голове, чтобы суметь запихнуть их обратно, в тот чулан, в который я их поместила.

— Объяснить, — отвечает он. — Ты должна меня понять, Саша. И простить.

В комнате стало намного светлее, я вижу мелкую клетку на его рубашке, вижу новые морщинки у губ. Руки. Тонкие, изящные пальцы — я всегда удивлялась, как на таком теле могут быть такие пальцы. Теперь они ему очень подходят. Красивые и пугающие. Я знаю их силу.

— Так что, ты сможешь?

Выныриваю из мыслей и не понимаю, чего он хочет. Прощение. Что такое прощение? Зачем оно ему и, главное, за что именно я должна его простить? Вопросы снова остаются при мне. Я хочу, чтобы он ушел, чтобы его не было здесь. С каждой минутой он будто проникает в мою жизнь снова, всё плотнее, просачивается в каждый уголок моей квартиры, чтобы не дать мне спокойно дышать.

— Могу, — шепчу я еле слышно. — Прощаю. Я тебя прощаю.

Это всё? Я сделала, как он хотел, сказала, что он просил, теперь он уйдёт?

— За что ты меня прощаешь? — вкрадчивый голос будто раздается прямо в моей голове.

— За всё, — делаю я попытку, слабо надеясь, что это сработает.

Он хмурится, откидываясь чуть назад, ноздри чуть расширяются при дыхании, зубы стиснуты. Когда он говорит, голос звучит громче, с нарастанием.

— Саша, Саша. За что ты меня прощаешь? Скажи! Скажи это целиком!

Её голова похожа на цветок. Из зеленой шапочки волос распускается красный бутон, разливаясь на асфальте. Открытые глаза смотрят в небо. В такое же небо, как сегодня. "Видишь, что ты наделала?".

Я попросила её помочь. Я думала, при ней он меня не тронет. "Видишь, что ты наделала?"

— За что ты меня прощаешь, Саша? Скажи! — Я не заметила, когда он встал со стула и навис надо мной. В следующую секунду он хватает меня за плечи и трясёт. — За что? За что?

— За Алекс! Прощаю за Алекс! — кричу я, плач рвется из груди, когда Алекс снова встает перед глазами — ей было одиннадцать. Соседская девчонка просто выгуливала собаку. Зеленые пряди волос, тонкая, с задорной улыбкой. Я успела заметить, как гаснет ее улыбка, сменяясь удивлением, а потом страхом, когда я хватаю её за руки и прошу помочь. А потом нас догоняет он. "Видишь, что ты наделала?".

— Очень хорошо, Александра. Ты прощаешь?

— Да-да! Прощаю! — кричу сквозь слëзы. Красный цветок выполз из тайника, разлился по серым стенам, теперь мне ни за что их не отмыть.

— А теперь вернемся к началу. — его голос снова спокоен и холоден.

* * *

— Как это будет работать? — Александр оторвался от экрана, где Саша снова сидела на балконе, спустив босые ноги сквозь решетку перил.

— Нам удалось спрятать воспоминания пациентки и разделить её разум на несколько личностей, — менторским тоном начал профессор, — как вы знаете, в каждом из нас присутствует несколько несхожих черт характера. В каких-то ситуациях мы бываем смелыми, а где-то трусим, можем поступить подло, но в то же время быть хорошим, и так далее. Но всегда есть доминирующая черта, под которую подстраиваются остальные. Именно она определяет, каким будет человек. Бывает, что доминанта меняется и тогда мы наблюдаем полный переход личности из одного состояния в другое. Например, исправившиеся преступники. Но у некоторых людей доминант больше, чем две, и даже три. И тогда человек нестабилен. Как Саша. Её разум уникален, нам уже удалось создать три личности, постепенно возвращая воспоминания, дальше — больше. Она пока единственная, кто продержался так долго, но, уверен, не последняя.

— А что потом? Какова цель?

— Я слышу осуждение в вашем голосе, — усмехнулся профессор. — Потом мы избавим мир от преступности. И вы потеряете работу, — хлопнув по плечу следователя, хохотнул профессор. — Саша убила девочку и убедила себя, что это не она. Если наша методика оправдает себя, мы сможем убирать такие наклонности с юности, понимаете? Построим идеальный мир!

Александр скептически улыбнулся, и, выходя за дверь, спросил:

— А кто будет решать, какой мир идеальный?

— Дура Мици, получай! — кричали мальчишки, швыряли мелкие камни, и смеялись.

А Мици бежала домой, где её ждала мать с кучей поручений и работы. Мици уже одиннадцать, она должна зарабатывать на своё содержание.

Из-за занятий в школе она часто не успевала закончить дела по дому и мать сильно её за это ругала, твердя, что знания ей ни к чему, а вот мясо само себя от мясника не принесёт. Мици и рада была бы не ходить в школу — всё равно она там ничего не понимала, а ещё эти гадкие мальчишки. Но отец настаивал — ему нравилось похваляться перед друзьями тем, что его дочь единственная ученица в школе.

— Чего ты так долго? — закричала мама, не успела Мици переступить порог. — Господин Винду ждёт заказ, скорее бери корзину и беги к нему!

Мици, уже державшая в руках корзину с ароматным хлебом — её мать была умелой кухаркой — застыла на месте.

Про господина Винду ходили самые разные слухи — говорили, что он съедает на завтрак только что отрубленную свиную голову, потому и лицо и кожа у него покрыты белесой щетиной, а нос напоминает свиное рыло. Ещё говорили, что он умеет колдовать и делает золото в своём подвале, в который никого никогда не пускает.

Мици видела его всего лишь раз несколько лет назад, но запомнила так, будто это было вчера. Господин Винду в своём чёрном одеянии, похожем на платье, тогда впервые пришёл к ним в дом договориться о поставке хлеба. Мици помогала матери замешивать тесто, когда господин Винду вдруг шумно втянул воздух своими огромными ноздрями и посмотрел на неё из-под нависших мешками кожи век бордовыми зрачками глаз так страшно, что Мици выронила миску из вмиг похолодевших пальцев. А господин Винду протянул к ней широкую ладонь, покрытую белыми волосками, и легко коснулся её волос.

Мици почудилось, что она слышит его голос у себя в голове.

— Ты слышишь? Слышишь меня, Мици? — спрашивал он, а сам господин Винду продолжал буравить её взглядом.

Мици открыла рот и отшатнулась от страшной руки. Голос тут же исчез, а господин Винду раздражённо выпустил струю воздуха как разгоряченный бегом бык, и отвернулся. Более он не обращал внимания на Мици, да и не приходил сам.

И вот теперь Мици предстояло пойти к нему в дом, чего она совсем не хотела и очень страшилась. Но перечить матери бесполезное занятие, только получишь палкой пониже спины, вот и весь спор. И Мици смиренно отправилась в дом господина Винду.

Ей пришлось обойти половину города и выйти к самой его окраине — у господина Винду не было соседей. Его дом стоял на отшибе, окруженный высоким кирпичным забором, какого не было даже у богачей.

"Наверное, этому человеку есть что прятать" — думала Мици, вспоминая все жуткие истории, связанные с господином Винду. Она уже не надеялась вернуться домой живой — ведь господин Винду ел детей, а еще, по слухам, никто, вошедший в ворота его дома хотя бы однажды, не прожил потом больше года.

Когда Мици постучала в деревянные створки, её коленки стучали друг о друга, как и зубы. Она было решила оставить корзину на пороге и сбежать, но тогда мама все равно заставит её вернуться за корзиной.

Тогда Мици постаралась себя приободрить. Кто знает, может, господин Винду не будет её есть, если заказал столько хлеба?

Как только её рука опустилась для стука в третий раз, массивная дверь отворилась и показался господин Винду.

Выглядел он неважно — черное платье похоже давно не стирали и сейчас от него несло стариковским запахом, совсем как от Бенни, бордовые глаза с белесыми ресницами почти скрылись между кожистыми наплывами век, а тело будто усохла в два раза. Когда он протянул дрожащие руки за корзиной, его ладонь коснулась Мици и она снова услышала в голове его голос, хотя могла поклясться, что господин Винду не раскрывал рта.

— Когда это закончится? — продребезжал голос, а лицо господина Винду осталось непроницаемым, только взгляд был направлен куда-то вдаль, за спину Мици.

— Что закончится? — спросила Мици, не успев подумать.

Господин Винду перевёл на неё удивленный взгляд и, выпустив корзину из рук, отчего хлебцы покатились по траве, и схватил её за плечи.

— Ты слышишь? Отвечай мне! Слышишь? — вопрошал голос в голове, пока господин Винду тряс обезумевшую от страха Мици. — Скажи девять! Повтори! Девять!

Пальцы господина Винду впивались в плечи, казалось, готовые продырявить её насквозь, плотно сжатые губы вдруг раздвинулись и Мици увидела острые колья зубов.

— Девять! — крикнула Мици, ожидая, что эти зубы сейчас вонзятся ей в горло и отгрызут голову.

Но господин Винду вдруг выпустил её и прислонился к двери.

— Ты слышишь! Это ты! Всё это время, пока я искал среди сотен мальчишек одаренного, ты была рядом! И я ведь почувствовал это тогда, три года назад! Но ты девчонка, и я решил, что мне почудилось, старый дурак!

Мици хлопала глазами имея лишь одно желание — поскорее сбежать отсюда, и совершенно не понимала о чем говорит господин Винду.

Тем временем он пришёл в себя и твердой походкой перешагнул порог, властным жестом приглашая Мици за собой.

Мици посмотрела на разбросанный хлеб и принялась собирать его обратно в корзину, но господин Винду велел ей оставить это и немедленно идти за ним.

Мици переступила порог, мысленно распрощавшись с миром, но в то же время лелея надежду выбраться отсюда живой.

За забором находился сад — Мици ни разу не видела таких диковинных растений, какие росли там. Она подивилась, почему снаружи не видны эти высокие деревья, уходящие ветвями в самые небеса. Но её внимание уже переключилось на дом — он был небольшим, но весь отделан золотом. Значит, это правда — господин Винду умеет делать золото, иначе откуда бы он его столько взял? А значит, и всё остальное тоже правда и сейчас господин Винду её съест как свинью на завтрак.

Господин Винду тяжело ступая, вошёл в дом, и позвал Мици:

— У меня мало времени, нам надо торопиться, Мици. И я не буду тебя есть.

Мици вздрогнула, а на губах господина Винду промелькнуло что-то вроде улыбки.

— Я знаю что обо мне болтают в городе. В основном это неправда, Мици. Но есть и правда — я действительно колдун. Но не просто колдун, Мици, я передержец. Знаешь, что это, Мици?

Она помотала головой.

— Я держу магию между поколениями. Не всегда у мага есть преемник. Иногда его приходится ждать столетиями. Но магия должна быть в чьих-то руках, как и знания как её использовать, понимаешь? Для этого нужны передержцы. Мы не маги, хотя частица дара в нас есть. Но его недостаточно для настоящего колдовства. Мы умеем лишь делать маленькие фокусы — насылать морок, ставить защиту, делать золото, — господин Винду усмехнулся. — Но ты, Мици, сможешь намного больше. Если, конечно, согласишься стать моей ученицей.

Мици казалось это шутка. Она ученица колдуна? Но что если это правда? Что тогда она сможет? Перед глазами встал старикашка Бенни с его гадкими пальцами. Мици подумала как было бы хорошо переломать их по одному, а затем сломать его кресло и ноги, чтобы он больше никогда не смог загородить кому-то проход. А мальчишки? Что бы она сделала с ними?

Мици так увлеклась, что подпрыгнула, когда господин Винду щелкнул пальцами у неё перед носом.

— О чём бы ты сейчас ни думала, ты сможешь всё это осуществить, маленькая Мици. Ты согласна?

Мици задумалась лишь на секунду и кивнула. Дура Мици скоро будет главной в их городишке.

Там, за последней дверью, когда-то давно, она сама сидела за партой и ждала учителя, так же, как сейчас ждут её.

Дети сидят, пригнув головы, и с любопытством смотрят на неё. Их глаза светятся в полумраке, красные, фиолетовые, оранжевые, а ручки с черными когтями скребутся о парты.

— Здравствуйте, класс! — она ставит портфель на стул и снимает пальто. — Дежурный, журнал.

Девочка с белыми глазами швыряет ей на стол тетрадь.

— Кто отсутствует? — Спрашивает Анна, не смотря на класс. Ей все еще жутко смотреть на эти мертвые, выжженные лица.

— Все на месте, — скрежещет та же девочка.

Анна сама это знает. Каждого поименно. Завтра всё повторится снова. А потом еще и еще, пока она не отбудет свое наказание.

Внутри нее все трясется и дрожит, но она не позволяет себе выдать страх.

— Что мы вчера прошли? — задает она новый вопрос.

— Как правильно поджечь класс, — хором отвечают дети.

— Ка... — голос ее всё же дрожит. Анна откашливается, и продолжает: — Как поджечь класс?

— Вы нам расскажите, Анна Васильевна!

— Надо убедиться, что все пройдет как надо, — говорит Анна, а в голове всплывает картина как она осторожно поливает сворованным у деда бензином деревянные полы под каждым стулом, смачивает тряпкой парты. И ждет, когда прозвенит звонок и класс наполнится учениками. Последний урок, вторая смена, единственный класс, оставленный на дополнительное занятие.

— Да-да, Анна Васильевна, убедиться, что все пойдет по плану, — в унисон кивают дети.

— Потом... — она снова кашляет. Там, давно, в класс вбегают гадкие одноклассники, а следом входит учитель, молодая, сразу после института. Злобная стерва. Она морщится от запаха, сразу идет к окну и безуспешно пытается его открыть. Ана бежит к выходу, запирает снаружи дверь. Как непредусмотрительно оставлять ключи на виду! И достает спички. "Куркина! А ну вернись! Открой дверь, дура! Я же тебя..." Аня улыбается. Как дети сейчас напротив неё. И чиркает спичкой.

Класс горит ярко. Дети внутри кричат, толкают двери, ломают стекла. Но за ними решетки. Сторож прибегает слишком поздно.

— Потом убедиться, что никто не выжил.

— Никто, никто! — кивают дети. — Только ты!

— Только я, — шепчет Анна.

Там, давно, она сидит на мраморном крыльце и улыбается. Стерва учительница больше не будет ее обзывать. Тупые одноклассники не смогут над ней издеваться. Теперь она будет лучшей ученицей. Папа будет ею гордиться, она смогла дать отпор, как он ей говорил, сама разобралась с проблемами. Аню переполняет радость от криков и треска огня. Пахнет горелым мясом и костром. Пахнет новой жизнью.

— А теперь мы! — кричат дети.

— А теперь вы, — обреченно соглашается Анна.

Дети срываются с мест единой волной и хватают её острыми когтями. Их зубы впиваются в ее плоть и рвут от нее кусочки. Анна отбивается, кричит, задыхаясь без воздуха, но их слишком много. Ее ложат на пол и поливают бензином. Раны жжет, в рот заливается пахучая жидкость, дети пляшут вокруг, сцепившись руками, и поют:

"Что дала, то и возьмешь, что дала, то и возьмешь, что дала, то и возьмешь!"

Анна кашляет, пытается встать, но её пинают десятки ног. Окна захлопываются, звеня стеклами, в дверь входит та самая белобрысая стерва. Ее лицо обожжено, глаза цвета огня, челюсть обнажена, видны ровные белые зубы в вечном оскале. Она плотно прикрывает дверь, пока Анна барахтается на полу, вынимает один глаз и бросает в неё.

Глаз взрывается искрами, бензин на Анне вспыхивает и она горит. Горит, как чучело на масленицу, кричит от боли, задыхаясь от запаха собственной плоти, а дети пляшут вокруг, смеются и поют, поют, пока их пение не сливается в единый вой.

***

Анна открывает глаза.

— Пора, — говорит голос.

Она уже не спрашивает и не спорит. Только готовится, собирает себя внутри по кусочкам, ищет ту часть, которая может и должна ее спасти. И снова не находит.

Она поднимается по мраморному крыльцу с отбитой плиткой...

Она понимает. Пальцы уже не стискивают дермантин, походка стала плавнее, дыхание успокоилось.

Уже через пару часов мы нашли свою первую жертву. Мужчина красив, он возвышается над Линой на целую голову даже когда наклоняется, чтобы помочь ей сесть в автомобиль. Лина пьяна, она не понимает, что происходит, глупо хихикает и просит отвезти ее домой. Мужчина усмехается и кивает. Я слышу его мысли, они черные и тягучие, как я люблю. Он предвкушает. Как и я.

Лина откидывается на сиденье, запрокидывая голову, и закрывает глаза. Ее мутит. Мужчина не смотрит на нас, он оглядывается по сторонам, убеждаясь, что никто нас не видит, садится, заводит мотор и едет, полностью сосредоточенный на дороге. Его губы плотно сжаты, взгляд прямой и жесткий, ноздри чуть раздуваются. Сегодня он тоже вышел на охоту. Люблю такие совпадения.

Мы приезжаем в какую-то глушь. Здесь нет фонарей, есть только разбитая дорога и с десяток покосившихся домов. Лина давно спит, а я жду.

Он тормозит у одного дома, выходит и возится с замком на воротах, пропадает во дворе, гремит ключами там, и возвращается. Наклоняется к нам и грубо будит Лину.

— Приехали, детка, вылезай.

Лина пугается, смотрит по сторонам, ее сердце стучит чаще в два раза. Она не выходит, срывающимся голосом спрашивает, где мы. Он только смеется. Хватает ее за руку и легко вытряхивает наружу.

— Не надо, не надо! — кричит Лина.

Глупая, глупая Лина! Он только усмехается и волочет ее во двор, потом в дом, бросает на пол. Она ерзает, растирая слезы по щекам, пытается встать, но он пинает её и хватает за волосы. Тянет за собой, тащит на кровать. Его пульс тоже учащен, как и дыхание, он так рад, в таком предвкушении. Как и я.

Опутываю его руки и ползу вверх, к горлу. Заколки, что сдерживали меня, падают, разворачиваюсь во всю длину своего малинового тела, стягиваю его шею, заползаю в нос, уши, рот. Он дергается, хрипит, но уже ничего не может сделать. Где-то позади воет Лина. Мне пока не до нее, поймет все позже, когда я поделюсь с ней вкусным. А мужчина очень вкусный, такой черный внутри, как я и думала. Прогнивший, настоянный на грязных делишках, настоящий деликатес.

К утру он превращается в безжизненное бледное тело. Лина перебирает мои пряди пальцами и молчит, глядя на уродливое лицо — после смерти они все становятся уродливыми.

— Что ты такое? — тихо спрашивает она.

Я не отвечаю. Я тварь, что питается тварями. Паразит, что кочует с головы на голову и заставляет носителя искать для меня пищу. Взамен я дарю им силу и молодость на тот срок, который выдерживает их душа. А потом ухожу к другому носителю. В последнее время это почти всегда женщины. Мужчины гораздо реже вплетают в волосы малиновые пряди.