Ksenotsefal

Настойчивая мелодия звонка все-таки пробилась сквозь уютное одеяло сна. Виктор Сергеевич заворочался, не открывая глаз нащупал телефон. - Виктор Сергеевич, беда!

За тридцать лет работы сторожем, Пётр звонил ночью всего один раз. Когда пьяные подростки забрались в клетку к Грише, самцу гориллы. Но даже тогда в его голосе не было столько волнения. Директор зоопарка все-таки открыл глаза, щурясь, посмотрел на время на экране. Без пятнадцати четыре утра.

- Что случилось? - промычал Виктор Сергеевич.

- Их нет! - едва не срываясь в фальцет сказал сторож.

- М-м.… кого, нет?

- Зверей, Виктор Сергеевич. Клетки заперты, но все пустые. Во всем зоопарке. Зверей нет.

- Началось… Еду.

***

Луна, бледная, как обглоданный ветрами череп в степи, лишь изредка выглядывала из-за рваных туч, заливая пустые вольеры призрачным, неверным светом, который, казалось, не столько освещал, сколько подчёркивал зловещую их пустоту. Виктор Сергеевич, ещё не оправившийся от неожиданного ночного пробуждения, ступал по бетонным дорожкам следом за Петром, чей фонарь выхватывал из мрака лишь холодные прутья и нетронутые кормушки, где аккуратно лежали куски мяса и овощи вчерашней вечерней кормёжки. Следов не было. Зверьё словно растворилось в воздухе, оставив после себя лишь запах сырой шерсти. Они обошли все павильоны: клетка гориллы зияла пустотой, пол был усеян соломой, но ни одна ветка не была сломана, ни одна стена не носила следов борьбы; вольер с волками хранил полную тишину, и Пётр, дрожа, указал на тушку кролика, лежащую на камне – звери не притронулись к пище, они покинули логово не по вековечному зову голода, а по иной, более значимой, причине. Чем дальше они углублялись в безмолвные ряды, тем явственнее директор ощущал, как подошвы его кожаных туфель скользят по плитам, будто по покрытым мелкой, серебристой ледяной крошке, хотя ночь стояла душная, и ни малейшего ветерка не колыхало ветви столетних дубов, окружавших зоопарк со всех сторон.

В павильоне рептилий, где воздух был особенно спёртым и тёплым, а стёкла террариумов покрылись изнутри влагой, похожей на слёзы, Петр вдруг вскрикнул и отшатнулся, ибо в дальнем углу, на каменном возвышении, на котором обычно возлежал удав, его фонарь выхватил нечто, совершенно не вязавшееся с этим местом. Там, на массивной гранитной глыбе, лежала книга – не современный томик в переплёте, а древний фолиант, переплетённый в кожу тёмного, почти чёрного цвета. Когда пальцы его коснулись переплёта, по спине его пробежала необъяснимая судорога отвращения.  На обложке был вытиснен герб, который он никогда не видел ранее, но который, тем не менее, пробудил в нем неясный, пугающий отзвук: дракон с распростёртыми крыльями, держащий в когтях человеческое сердце, пронзённое мечом, а вокруг вилась латинская вязь, столь ветхая и неразборчивая, что буквы сливались с тёмным фоном. Надев перчатки, дрожащими руками он раскрыл книгу – кожаные страницы, побуревшие от времени, испещрённые готическими литерами и отвратительными средневековыми маргиналиями, изображавшими обряды, в которых люди в масках приносили жертвы у алтаря, окружённого гадами и летучими мышами; запах пергамента, смешанный с тонким ароматом сандала и ещё чего-то неуловимого, ударил в ноздри, наполнив сознание образами древних, возведённых из грубого чёрного камня капищ.

И тут в голове Виктора Сергеевича, словно из туманной глубины, всплыли слова, которые он много лет назад слышал от старого, перебравшего винца, смотрителя: «Здесь, Витюш, так-то – не место для развлечений. Здесь из-под земли доносится гул, такой, будто там, внизу, бьётся огромное сердце», – он и тогда не отмахнулся, не посчитал это бреднями пьяного старика, но сейчас, стоя в пустом павильоне среди пустых террариумов, он наконец связал древние предания о пришлых племенах чужеродных дикарей и воспоминаниях о закладке фундамента, в которых строители натыкались на кости неизвестных тварей, имевшими наросты, напоминающие рога, и как эти находки тогда были вывезены якобы для исследования серьёзными дядьками в серых костюмах. Теперь, сжимая в ладонях древний фолиант, герб которого словно оживал на свету фонаря, излучая зловещее багровое сияние, директор осознавал, что всё это было цепью знаков, предвестием чего-то более значительного, чем он когда-либо мог вообразить, и что книга, найденная в логове рептилий, станет ключом к грядущим событиям.

Виктор Сергеевич всё ещё держал в руках тяжёлый фолиант, когда сзади раздался тихий, но отчётливый шорох, непохожий на шелест листьев или шаги Петра. Он обернулся, и сердце его на миг остановилось, когда из густой тени, что сгущалась за гранитной колонной, бесшумно выступил человек. Рост его был необычайно высок, почти неестественен, и длинный чёрный плащ, ниспадавший с плеч, казался выкроенным из ткани самой ночи, поскольку не отражал даже того скудного света, что сочился сквозь застеклённую крышу павильона. Лицо его было белее алебастра, с резкими, точно выточенными скулами и тонкими бледными губами, но более всего поражали глаза – бездонные, тёмные, почти чёрные, но в глубине их будто мерцал багряный отсвет, словно в зрачках горели угли, и этот взгляд, устремлённый на директора, пронзал всё его существо ледяным, всепроникающим холодом, от которого кровь стыла в жилах. Незнакомец сделал шаг вперёд с такой благородной плавностью, что ни один смертный не мог бы ей подражать, и лёгкий полупоклон, который он отвесил, показался Виктору Сергеевичу поклоном иноземного аристократа из хорошего старого кино.

– Прошу простить моё вторжение, господа, – произнёс незнакомец голосом низким и тягучим, в котором слышался странный акцент, не то венгерский, не то турецкий, и каждое слово он произносил с расстановкой, точно взвешивал его на древних весах. – Но час пробил, и я не мог долее медлить, ибо звёзды встали в тот же ряд, что и в ночь, когда была подписана первая скрижаль.

При этих словах он выпрямился и окинул взглядом пустые террариумы, и на его бескровных губах мелькнула тень улыбки, которая не коснулась глаз, но, напротив – придала его облику что-то хищное, опасное. Пётр, стоявший позади, попятился и истово перекрестился, бормоча молитву, но незнакомец лишь качнул головой и, повернувшись к нему, промолвил с лёгкой насмешкой:

– Оставь знамения, добрый человек. Символ этот силён лишь для того, кто носит его в сердце, а не на шее. – Затем его пронзительный взгляд вновь устремился на Виктора, и он на шаг приблизился, и от его плаща повеяло запахом тлена. – Позвольте представиться, – произнёс он с той же изысканной учтивостью. – Меня зовут Владислав, я из династии владетелей тех земель, на которых вы воздвигли ваше… заведение. Я явился за тем, что по праву принадлежит мне.

Виктор Сергеевич сглотнул вязкий ком в горле, и пальцы его судорожно сжали книгу. Он хотел было заговорить, но голос его пресёкся, и тогда гость, чуть склонив голову набок, точно прислушиваясь к незримой музыке, продекламировал тихо, нараспев:

– De profundis clamavi ad te, Domine, – но в этих словах не было молитвенного смирения, скорее насмешливый вызов, обращённый к небесам. – Вы, быть может, удивитесь, но те четвероногие и пернатые, что населяли ваши вольеры, некогда были моими верными слугами и спутниками, их души, заложенные в обличье зверей, охраняли врата, о которых вы не имели и малейшего понятия. И ныне, когда луна вошла в ту самую фазу, что отмечена на страницах вашей находки, пришёл срок освободить их от цепей, кои наложили на них те, кто боялся тьмы и пытался запечатать её молитвами церковников.

Он указал тонким бледным пальцем на книгу, и Виктор Сергеевич, сам не понимая как, протянул её графу, и тот принял фолиант почти с нежностью, словно обнимал давно потерянного друга.

– Здесь, в этой хартии, – продолжал Дракула, перелистывая тяжёлые пожелтевшие страницы с удивительной осторожностью кончиками длинных пальцев, – записан договор, заключённый меж моим предком и жрецами древнего капища, на месте коего вы воздвигли ваш зверинец. Животные, что содержались здесь, были не просто зверями, но стражами, привязанными к этому месту кровными узами, и теперь они возвратились ко мне, ибо срок заклятия истёк. Не ищите их следов, не надейтесь вернуть их – они переродились и ушли туда, где их голоса звучат в унисон с шумом ветра и шелестом листьев, и каждый из них обрёл свободу, дарованную издревле.

Он закрыл книгу и, вперив испытующий взгляд в директора, добавил с ледяной, но учтивой улыбкой:

– Я пришёл не за тем, чтобы сеять страх, Виктор Сергеевич, но чтобы завершить то, что было начато до нашего рождения. А теперь, если позволите, я удалюсь, ибо ночь коротка, а путь мой лежит в земли моей родни. Запомните же: всё, что вы видели сегодня, есть лишь тень великого замысла, и распространяться о ней – не в ваших интересах.

С этими словами он вновь отвесил безупречный поклон, и, сжимая фолиант, прежде чем кто-либо из поражённых мужчин успел произнести хоть слово, он шагнул назад, в тень, и растворился в ней, словно его никогда и не было, оставив после себя лишь прохладу в воздухе и запах тлена, смешанного с сандалом.

Виктор Сергеевич всё ещё стоял, сцепив онемевшие пальцы в замок. Пётр сзади тихо заскулил.

– Виктор Сергеевич, Вы видели – он тень не отбрасывал, я фонариком специально светил – свет сквозь проходит! Дракула, что ли? Тот самый?! В жизни бы не поверил!

Пётр всхлипнул и бухнулся на колени, бормоча молитву Кресту, но Виктор даже не взглянул на него. Сквозь молитвенное бормотание насмерть перепуганного сторожа отчётливо послышался далёкий, многоголосый вой, полный тоски и торжества одновременно, от которого у Виктора Сергеевича в груди бешено забилось сердце. Он чуть склонил голову, прислушиваясь к этому звуку, и на его лице промелькнуло выражение, которое приходит к тем, кто слишком долго ждал.

– Они ждут, – тихо прошептал он, и в его голосе вдруг проступила странная мягкость, почти сострадание.

Виктор Сергеевич ощутил нечто, чему не мог найти объяснения, – нечто, что родилось не в рассудке, но глубоко в самой сердцевине его существа, там, где кровь пульсирует в такт с древними, забытыми ритмами. Это началось с лёгкого тепла в груди, но в следующий миг тепло обернулось жаром, и жар этот разлился по жилам с такой стремительной силой, что директор пошатнулся и ухватился за холодную решётку, чтобы не упасть.

Он поднял взгляд на молящегося Петра, и впервые за эту долгую ночь страх, сковывавший его сердце, уступил место иному чувству – тёмному, торжествующему и упоительному, от которого перехватывало дыхание.  Виктор Сергеевич медленно, почти театрально, поднёс руку к своей шее, где на тонкой серебряной цепочке висел крест – тяжёлый, массивный, с распятием, который он, по словам его покойной матери, носил с самого детства и никогда не снимал. Пальцы его сжали тёплый металл, и в тот миг он понял с внезапной, ослепительной ясностью, что нужно делать.

Это было озарение, прозрение. И в тот же миг его тело охватила дрожь, похожая на лихорадку, но лихорадка эта была сладостной, желанной, ибо вместе с ней приходило прозрение, разрывающее пелену тридцати лет обмана. Он поднял руки к лицу, и с удивлением увидел, что ногти его, доселе обычные, человеческие, начали удлиняться и заостряться, принимая ту хищную, изогнутую форму, что на старых гравюрах приписывают оборотням. Мышцы его удлинились и наполнились звериной мощью, и окружающий мир обрёл новые краски – он вдруг стал видеть тепло, что исходило от остолбеневшего Петра, и холод, что струился от следов вампира, и в ушах его зазвучали голоса, которые он никогда прежде не слышал: шелест крови в жилах спящих в соседнем городе людей, биение сердец за три квартала, шёпот листьев и шорох спящих птенцов в гнёздах. Мимо ошалевшего от вида оборотня Петра он бросился по следам извечного врага, читая их с ясностью в ночном тумане и скоро нагнал его у ворот зоопарка.

Дракула, впервые утратив свою ледяную невозмутимость, замер, и в его взгляде, устремлённом на Виктора, зажглась искра узнавания – смесь гнева, недоумения и того странного почтения, которое испытывает старый воин, встретив достойного противника. Он поднял бледную руку, будто желая сотворить знак, но Виктор опередил его, метнувшись вперёд с лёгкостью, которой не обладал ещё минуту назад, и голос его, низкий и рычащий, прозвучал в ночи с такой властной силой, что даже сам князь ночи вздрогнул:

– Ты думал, Басараб, что я жалкий смертный, что задрожит перед тенью твоего имени? О, как же ты ошибся! Я ждал тебя три десятка лет, скрывая свою природу под личиной слабости и благочестия, кормил твоих слуг и чистил их клетки, терпел насмешки и унижения, но всё это было лишь маской охотника. Я – из дома, что соперничал с твоим ещё в те времена, когда дикари бежали сюда от копыт татарских коней. Зверинец, который ты почитаешь темницей для своих зверей – капкан для тебя, ибо я знал, что рано или поздно ты явишься за реликвией, ибо такова природа кровососа, и ты не можешь бросить то, что однажды назвал своим.

Он оскалился и приблизился ещё на шаг, и теперь уже Дракула попятился, и в его лице мелькнула тень, отбрасываемая не луной, а собственным смятением.

– Я заманил тебя сюда, Владислав, – продолжал Виктор, приближаясь, и в голосе его издевательски зазвучала та же архаичная напевность, что недавно слышалась в речи графа, но теперь она была окрашена торжеством победителя. – Я знал, что ты не удержишься и придёшь, когда луна встанет перед созвездием, отмеченным в твоей книге. И ты, напыщенный гордец, клюнул на эту дешёвую приманку. Теперь ты в моей власти, и мы закончим старый спор – здесь и сейчас.

Дракула выпрямился во весь свой огромный рост, в его глазах полыхнула ненависть, но в глубине их читалась уже не угроза, а изумление – ибо он понял, что в эту ночь не просто охотник и жертва поменялись местами – ловушка, которую он считал своей, сомкнулась вокруг него, и сомкнул её тот, кого он почитал ничтожным смотрителем зверинца. Вампир охнул – из груди валахского князя вылез окрашенный чёрной кровью заострённый обломок черенка от граблей, и старик-сторож за его спиной с отвращением просовывал его всё глубже в рану, вокруг которой уже искрились первые прогары святого огня от осинового дерева.

Раздосадованный оборотень издал долгий тоскливый рык.

– Ну, Петя, ну, в душу тебя, ну как так можно … Я ж этой охоты тридцать лет ждал…