ForestDweler

     Как-то гостил я у деда в деревне. Он то мне и рассказал об одном таежном озере, про которое в этих краях жутковатые слухи ходили…

     «Избушка у меня на озере том. По краям его кедрач охраняет, кустики рябины кое-где. Живая картина. Смотришь – и душа поет. И живет там дочь местного лешего. Папенька у нее, слышь-ко, прижимистый. Сроду там никто ни орех, ни ягоду не брал и не охотился. Всего полно, а не возьмешь. Кедр такой толщины, что его хоть колотом бей, что лбом собственным – все без толку. Ни одна шишка не упадет. А если и свалится, то такая корявая, маленькая и обязательно гнилая. Клюква растет – по колено в воде ходить надо, а кое-где и по пояс сыграешь. Зверь в таких крепях живет – не подберешься. Если есть утка на озере, то только на середине. Что и говорить, смотрит за своим хозяйством леший. Мужики, посмеиваясь такому обряду, кидали в огонь и соль, и сахар, и водку лили. Но леший взяток не брал, и уходили охотники из тех мест ни с чем. Мало-помалу мужики там совсем появляться перестали. Так вот, папик-то дочки этой, видать, продешевить все опасался, вот и подзадержалась девка. Рано утром, пока туман над водой стоит, любит она гулять по глади озерной. Тоскует видно о своей судьбе девичьей. И не улыбайся, сынок, истину тебя говорю. А коле сомневаешься, сходи, глянь: там у тебя ухмылка-то зараз и слетит. В такой экспедиции запасные портки – первое дело».

     Дед еще долго по-стариковски ворчал, но рассказом своим прочно «закусил» меня. Байка его не давала спокойно существовать. Девушка в сарафане с печальной улыбкой все чаще вставала перед глазами. И непонятно щемило сердце, наполняя душу ранее неведомым чувством. Через пару недель, в аккурат к концу августа стал я собирать рюкзак. Получив краткий инструктаж и точный маршрут, я выдвинулся в «Берендеево Царство». Добрался благополучно. Заготовил дровишек, сходил на озеро, поставил корчагу и через пару часов варил уху из жирных гольянов. К вечеру, напившись чаю из множества лесных компонентов, лег спать. За окном туман давно уже укутал все своим одеялом почти по самые верхушки. Еще с вечера приметил я пенек и прикрыл его ветками. Теперь, дотащившись до озера, убрав мокрые от росы ветки, сел на сухой срез, не забыв похвалить себя пару раз за предусмотрительность.

     Сижу один, черт знает в какой глуши и жду того, чего быть не может. Мысли мои метались из крайности в крайность. Из-за каждого куста ко мне тянулась костлявая рука лешего. Но наконец-то заиграли первые лучи на далеком востоке. И примчался откуда-то ветер. И вот тут-то я увидел… Липкий холод пополз вверх по спине. Силуэт несомненно женский, по первости неясно, потом все отчетливее стал проявляться из тумана. Не было никаких сомнений: она - дочка лешего. По озерной глади у другого берега ходила девушка. Первым желанием было встать и дать стрекача, но не мог, глядел не в силах оторваться. К этому времени воздушный хулиган – ветер стал клочьями рвать марево. Дивчине это видно не понравилось, и она исчезла прямо на глазах, так же неожиданно, как и появилась. Это было последней каплей для расшатанных нервов. В одну секунду пень лишился утреннего друга, а еще через пять я уже был в лесных пенатах. Хотя весь отрезок и занимает метров сто, я как-то умудрился не запачкать сапоги. Такого мерзкого состояния мне больше испытывать не доводилось. По мере того, как всходило солнце, во мне упругой волной поднималась уверенность в себе. К обеду я даже отважился выйти из жилища и крадучись направился к озеру. Хотелось при свете дня осмотреть это жуткое место. На противоположном берегу, там, где прогуливалась молодая особа в добром десятке метров от берега, прямо в воде торчал обломок кедра. Все стало ясно. Озерная мгла рассеивалась не сразу, а постепенно. И в первую очередь видел я этот обрубок, плавающий в пелене. А чуть позже начиналась просматриваться стена леса, когда туман уходил полностью. Вот и получалось: серый силуэт обломка сразу сливался с темным фоном тайги. А с моей позиции казалось, что кто-то ушел с озера в чащу леса. Плавающая картинка, да и только. Ну и дед, он все знал заранее! Но я ему благодарен. Где бы я еще в наше время так натурально побывал в давно забытой сказке. Перед выходом из «нечистых» мест я еще раз сходил к обломку. Вблизи ничего схожего с человеком. Возвращаясь домой я думал: «Уж лучше бы все же девка была! Все интереснее жить было бы!».

На следующее утро не смог встать, он весь горел. Потрогал щёки – они полыхали. Снял рюкзак с термосом и оттолкнул в сторону. Лишний вес. Всё же поднялся. Так было легче. Попробовал идти – бродни были неподъёмными. Он снял их и обрезал как обычные сапоги. Оглядевшись, нацелился на выбранный ориентир и побрёл.

Очнувшаяся после зимней спячки тайга аврально прихорашивалась. Но он не замечал этой красоты. Тяжёлыми сапогами топтал кусты огоньков и медунок. Шарахался в сторону от жёлтых низин, где буйно цвела куриная слепота. Знал – там вода. Этим днём он наткнулся на гнездо рябчика. Самка слетела, подпустив почти вплотную, обозначив кладку. Он не считал их. Съел торопливо, вместе с кожурой. Яснее стало в голове. Вспомнилось вдруг, как прошедшей зимой видел бомжа в райцентре. Тот волоком, в мешке, тащил ведро картошки. Часто останавливаясь и отдыхая. И снова, с невероятными усилиями, как будто это был стог сена, волок дальше драгоценный груз. А он стоял и хохотал. Открыто и нагло, с явным превосходством над опустившимся человеком. Теперь он тоже еле ползёт. Думая о том, стал ли бы сейчас смеяться над ним тот случайный человек или нет, он поплёлся дальше. Стреляли. Далеко. Кричать нет сил. Стальной обруч стянул горло. Тело трясло от непроходящего озноба. Сколько ещё ночей он протянет? Вот так, видимо, и умирают. Просто и банально. Он упадёт и уснёт. И больше не вернётся в эту боль и страдания. Вдруг стало казаться ему, что это вовсе какой-то кошмарный сон. Он вот-вот проснётся и вдохнёт облегчённо. И порой даже злился, когда возвращался в суровую действительность. Опять выстрелы. Как будто ближе.

С раннего утра ветер наносил на него непонятный запах. Тёплый, тошнотворный. Он всё чаще отдыхал, погружаясь в какое-то оцепенение, словно проваливался куда-то. Придя в себя, с тоской убеждался в жестокой реальности. А один раз, открыв глаза, увидел медведя. Тот стоял на задних лапах и с шумом втягивал носом воздух, ворочая большой башкой. Глядя на него, представил, как эта тварь будет его жрать. Это придало сил. Он хотел крикнуть, но из груди вырвался лишь какой-то клекот. Но и этого хватило. Косолапый, хрюкнув, бросился в сторону. Остаток дня он его не видел, но хищник был всегда рядом. Он чувствовал его кожей. Тот ходил кругами, подолгу стоял. Смелел с каждым часом. Слух обострился настолько, что порой он слышал, как дышит преследователь. Как щёлкают под мощными лапами мельчайшие веточки. Предстоящую ночь он думал, что не переживёт. Что может он сделать против такого зверя, даже будучи здоровым?

Стемнело. Лёгкий ветер донёс, что опасность рядом. Он проваливался куда-то. То ли спал, то ли терял сознание. Очнувшись, он услышал, как зовёт его мать: «Сын-о-о-о-к»! – неслось по тайге. «Сын-о-о-о-к!» Он попытался вскочить, но упал. От радости перехватило дыхание. Это мать с мужиками ищет его. И он из последних сил, падая, поплёлся на зов. Почему он не видит свет? «Сын-о-о-о-к!» – не переставала звать мать. Слёзы радости текли по щекам, он не замечал их, торопился как мог. «Мама, мамочка моя! Иду, я здесь!» – шептали губы. Споткнувшись, упал. Удачно. На поросший мхом бугор. Решив отлежаться и набраться сил для очередного рывка, затих. Почему молчит мать? Скрипит только где-то дерево. Сын-о-о-о-к! – заскрипело оно. Сын-о-о-о-к! – повторилось вновь. Крика не получилось. Уткнувшись в лесную подушку, выл утробно.

Как уснул, не помнил. Очнулся, когда вовсю светило солнце. Впереди виднелся открытый пятак. Он выполз на него, подставив солнцу спину. Лёжа на боку, он иногда открывал глаза, это было очень трудно и тяжело. Перед ним стоял пень. Обычный берёзовый. В очередной раз открыв глаза, он осознал вдруг, что пень рукотворный. Спиленный пилой. Срез был, по всей видимости, прошлогодним. Это придало какую-то радость и немного сил. Солнце слегка припекало, и он даже уснул. Очнувшись, он увидел, что на пне сидит старичок. Не торопясь, внимательно, он стал его разглядывать. Одет в цветастую рубаху. Простые ситцевые штаны. На них отчётливо были видны две аккуратные заплаточки. Ещё подумалось – как ловко вписываются они в общий колоритный вид. Волосы и борода цвета пакли. Всклокоченные, но видно, что ухоженные. Опоясан простой верёвкой. Её кончики были завязаны на узелки. По всей видимости, чтобы не распускались. С этими узелками и возился дед, болтая босыми ногами. Он что-то бормотал при всем этом себе под нос. И все бы ничего. Ростиком дед был не больше его локтя. Первая мысль была – вот и галлюцинации начались. Дед закончил с верёвкой и, как ему показалось, как будто только увидел его. Чистые, голубые глаза смотрели с какой-то успокаивающей теплотой. Он представления не имел, что глаза могут вызывать и передавать такие эмоции. «Блудишь, сынок?» – спросил дед. А ему вдруг показалось, что не вопрос он слышит, а жёсткий состоявшийся факт. И он зарыдал. Слёзы текли сами. Совершив над собой усилие, он перевернулся и упал ничком. Уткнувшись в багульник, завыл. Содрогалось тело. Слезами выходило всё, что он пережил за эти дни. Он не мог сдержать себя. Нутром чувствовал, как что-то отвратительное покидает его тело. Медленно, нехотя, мучая напоследок, особенно изощрённо. И вдруг он увидел себя со стороны. Бьющегося в припадке подростка и сидящего рядом на пеньке деда. Мгновенье – и видение пропало. Он потерял сознание.

Очнувшись, теперь с удивлением обнаружил, что дед никуда не делся. Лучились глаза. «Хозяйство моё не забижал ли когда часом?» – опять спросил дед. Что можно сильно сотворить в шестнадцать лет. И он отрицательно замотал головой. Дед вздохнул облёгченно. «Ну, иди тогда», – и махнул рукой в сторону. Он скосил глаза туда, куда указал дед, а когда вернулся взглядом назад, того уже на пне не было. И он пополз. Где на четвереньках, где на животе. Часто отдыхая, и, стараясь не сбиться от указанного дедом направления. Порой лёжа в полузабытье, думал, что, может, и не стоит так цепляться за жизнь, остаться здесь навсегда, уснуть – и уйдут все страдания. Понимая, что так и может произойти, если он перестанет двигаться, вновь начинал ползти. Добрался до лога. В него скатывался, как небольшое брёвнышко. Приходя в себя, после двух, трёх переворотов, достигнув низины, обнаружил там хорошо натоптанную тропинку. Сердце радостно заколотилось. Люди. Про себя уже решил: умрёт, а с тропы уже не уйдёт. Долго думал, в какую сторону податься, но вовремя вспомнив, куда указывал дед, – пополз наверх. День уже подходил к вечеру. Порой он двигался с закрытыми глазами. Потеряться здесь негде, да и тропу он чувствовал руками и щеками, когда от усталости лежал на ней.

Поднявшись из лога, он оказался на краю просёлочной дороги. Выполз на её середину и повернулся набок. Последнее, что он помнил, была машина. Простой «Москвич 412» тихо катился по лесной дорожке. Теряя сознание, он уже твёрдо решил для себя: теперь он уже не будет прежним – никогда.

Черемша

И вот получается, что он заблудился. Это было даже интересно. В местах, где он уже не в первый раз собирает дикий чеснок. Началось всё с самого начала скверно. Поссорился с отчимом. С ним мать сошлась, когда ему было шесть лет. Родной батя пил по-чёрному. Месячными запоями. Какая женщина такое выдержит? Отчим трезвенником тоже не был, но он хотя бы не орал дурниной и не бил его и мать. В остальном достоинств больших он не видел. Понимал, что матери нужен какой-никакой мужик. Бабушка всё любила говаривать – одинокая баба, что репей у дороги. Всяк прошедший ущипнуть норовит. Да и он не лучше. По нему пословица практически прошла катком, придавив всей тяжестью, – где крови ни ложки, жалости ни крошки. После того как мать родила сестрёнку, про него вообще забыли. Рос брошенным. Ходил с детства, где хотел и сколько душа желает. Любые поездки к дальним и ближним родственникам не только не возбранялись, но даже и приветствовались. Условие было одно – не загреметь в тюрягу. Прошедший девятый класс прошёл в кошмаре. Отчим ещё с осени стал подсовывать всякие рекламации о поступлении в военные училища с полным гособеспечением. Расписывал цветные перспективы будущего полковника. Приёмный папаша не скупился на краски. После очередной бомбардировки генеральскими погонами он выскочил из дома и, забившись на сеновале, рыдал от бессилия. Было мерзко от того, как красиво он хочет от него избавиться. Помнится, была тогда мысль уйти в лес, заблудиться и сдохнуть там. Чтоб новый папаша наконец-то успокоился.

И вот мечта, похоже, сбылась. Как получилось, что он оказался здесь? Он быстро глянул по верхушкам. Увидев солнце, он мгновенно сообразил бы, куда идти. Научил его ориентироваться в лесу отец одноклассника. Вместе с ним они не единожды были в глухой тайге у него в избушке. Бесконечное счастье. Почему у него нет такого бати? Он всегда завидовал тем, у кого были родные отцы. Они не ведали своего счастья, относясь к этому как к должному. Глупцы.

Небо, как на зло, затянули низкие кучевые облака. Казалось, что солнце везде – куда ни глянь. Решил сделать круг пошире, в надежде наткнуться на знакомую местность. И собирая по пути мясистые кустики колбы, потянул по лесу воображаемый маршрут. Так прошло около часа. Он достал сотовый. Четыре часа дня. Связи не было. Но здесь её и не было никогда. Она появится только на бугре, где он оставил мотоцикл. Старенький «ижик» с коляской. Специально для таких целей он денно и нощно стоял у двора. В глухой деревне ни у кого не было ни прав на технику, ни номеров. Как говаривал отчим – полное отсутствие советской власти. С собой рюкзак, термос с чаем и кусок хлеба с сыром. Нож за голенищем бродней. Ружья у него не было. Почти у всех подростков в его возрасте были двустволки. Свои, или свободно ходили с отцовскими. Как-то заикнулся об оружии отчиму. «В армию пойдёшь – дадут автомат – там и настреляешься», – был такой вот оптимистический ответ. Больше не заикался. Решил, что купит себе сам.

Была с собой ещё китайская сумка-баул под колбу. Он нарезал её полную. А знакомая местность всё ещё не появлялась. Тогда, повесив баул и рюкзак на одинокую осинку, чтобы было видно подальше, решил покрутиться рядышком. На сотовом было семь вечера, когда он вернулся обратно. Как так-то? Впервые замаячила перспектива ночевать на рюкзаке. Спичек с собой и то не взял. Остались в тёплой куртке в коляске, он её снял, чтобы ходить было не жарко. Решил ещё раз – теперь уже на везенье, пройти в направлении, как ему казалось, правильном. Взял сумку и шёл, пока не начало смеркаться. Поняв, что сегодня уже не выйдет точно, стал готовиться к ночлегу. Наломав побольше еловых веток, наложил на землю. Съел половину хлеба и сыра, запил чаем, и, подобрав руки под мышки и подтянув колени ближе к себе, попытался уснуть. Ничего не получилось, холод быстро пробрал распаренное тело. Пришлось приседать, отжиматься – чтоб хоть как-то согреться. Май хоть и вышел на финишную прямую, ночи ещё давали дрозда. Мог запросто бахнуть заморозок или выпасть снег. Дело в этих местах обычное. Короткий миг на полузабытье – и снова холод делал своё дело. Как только рассвело, первым делом он доел припасы и допил чай. Высыпал колбу из баула и, свернув его, положил в рюкзак. Стал думать, что делать. Солнца по-прежнему не было. Небо было одинаково серым, куда ни посмотри. Можно набраться терпения и ждать. Его уже всяко схватились. Куда он исчез, с великого психа, никому не сказал. Поехал развеяться и заработать немного денег. Сдавал колбу в райцентре бабулькам. Деньги откладывал на ружьё. Мотоцикл не иголка – в конце концов вычислят, где он. Может пройти, правда, ещё день и даже ночь. Он не мог далеко уйти. Ждать, надо ждать.

Он представил, как будут издеваться над ним сверстники, особенно отчим. Вот, скажет, учился бы в военном училище – никогда бы не заблудился. Кликуху какую-нибудь обидную пришьют – до конца дней не оторвёшь. А, – будут говорить, – это не тот ли парнишка, который в трёх берёзах всю ночь с баулом бродил. Нет уж, сам выйду. И решив сделать круг ещё шире, пошёл. Нервы стали сдавать во второй половине дня, когда уткнулся в какую-то истлевшую охотничью избушку. О её существовании он ничего не слышал. Подходные пути к ней давно заросли. На сотовом ни одного деления связи. Решил залезть на дерево. Выбрал ель с сучками от земли и, забравшись на самый верх, огляделся. Бесконечное море тайги и никакой связи. Только сейчас ему стало по-настоящему страшно. Вдали лес как бы поднимался выше. Заходя за колбой, он обильно обрызгал себя дихлофосом от клещей. Верное средство, в отличие от многих рекламируемых, работает безотказно, но, видимо, уже выдохлось. Он то и дело снимал с себя ползущих мерзавцев. Аэрозоль от этих тварей тоже надёжно лежал в коляске, в аккурат под курткой со спичками. Полный балбес. Всё, что делать не надо – исполнено с изумительной точностью. Что вдалбливал в их головы отец друга. Заблудился – прижми задницу. Не трать силы. Жди. Тебя найдут. Собираешься в лес на день – бери еды на три. Собираешься на три – готовь на неделю. Заблудишься – выходи всегда своим следом. Не срезай на прямую. Потерял след – садись. Спички, нож, компас, ружьё – должны всегда быть с собой. Чем они тогда слушали? Смысла выходить теперь своим следом вообще никакого не было. Хотелось есть. Нарвал медунок – так себе еда, но всё же.

С этими мыслями он подошёл к месту, которое видел с ёлки. Так и есть. Гора. Тянется вправо и влево. В этом месте он не был ни разу. Он полез наверх. Поднявшись, он понял, что местность здесь приподнята метров на тридцать, и дальше снова идёт ровная тайга.

Решил идти по вершине горы. Но она была изрезана глубокими логами, и потому он спустился к подножью и пошёл вдоль неё. Там оказалась звериная тропа. Идти было легче, но опаснее. Он вытащил нож, так и шёл полдня, перекладывая из руки в руку. Устав, засунул обратно за голенище. Ночь прошла, как и первая. Он прыгал на месте, приседал и отжимался. Место ночёвки выбрал у ёлки с низкими ветками, чтобы в случае опасности можно было быстро влезть на вершину. Сотовый разрядился. Сколько случайностей собралось воедино. И не в его пользу. Утром пошёл дождь. Он разрезал баул по боковым швам и, развернув его, как мог, приладил на сучья ели над собой. Дождь шёл весь день и ночь, к утру перешёл в мелкую морось. Тогда он снял сумку и, прорезав в её днище дыру, просунул в неё голову. Одевшись в импровизированный плащ, раскатал бродни и побрёл по тропе. Часто останавливался и слушал. Ему казалось, что стреляют. Поднявшись на возвышенность, сидел ещё около часа. Стреляли. Но так далеко, где-то у горизонта. Теперь, уже не сомневаясь, повернулся спиной к горе и пошёл на далёкие выстрелы. В эту ночь у него не было уже сил греться. Он просто трясся. Зубы стучали. Наступило утро и выглянуло солнце. Он стал рисовать в голове карту. Выходило всё плохо. Он даже приблизительно не знал, где он находится от исходной точки. Куда он успел уйти? Дорога до районного центра от их посёлка шла в аккурат с юга на север. Представив своё примерное местоположение, он пошёл по теперь уже намеченному маршруту, делая постоянные поправки, как учил их настоящий охотник, на движение солнца.

Клещей уже не скидывал. Сидя на отдыхе, прислонившись спиной к кедру, безразлично наблюдал, как членистоногий ползёт по рукаву куртки.

Мать была всегда занята собой или совместно нажитой с отчимом дочерью. Он не испытывал к сестре никаких чувств. Порой даже брезгливость, видя, как родители с ней сюсюкаются. Алкоголь попробовал первый раз в пятнадцать лет. На танцах. Не зная, сколько надо, чтобы было ништяк, глотал отвратительную жидкость большими глотками. Развезло и нахлобучило его основательно. Мир вокруг качало и переворачивало. Он еле дошёл до дома. Очнулся ночью в постели. Тошнило. Бегом выскочил во двор. Нагретая внутри брага с шумом стала покидать тело. Было отвратительно. Тело передёргивало от мерзости происходящего. На летней кухне горел свет. Он тихонько подкрался к окну. На табурете сидела мать. Плечи её тряслись. Уткнувшись в полотенце, монотонно раскачиваясь, мать беззвучно рыдала. Иногда ей не хватало воздуха и тогда отдельные всхлипы вырывались наружу. – Господи! – давилась мать слезами. – Господи! Он поймал себя на том, что он сейчас тоже сидит, монотонно раскачиваясь и постукиваясь затылком о ствол. «Какая же ты тварь!» – обозвал он сам себя. До него только сейчас дошло, что испытывала тогда мать. Бесконечное пьянство и связанная с ним мерзота. Порочный круг. Бессильная обречённость происходящего. Как он не видел этого раньше? «Прости меня, мамочка», – сорвалось с губ. Как она там? Как можно есть и спать, не зная, где её сын? В этих тревожных мыслях он провалился в сон.

Зима. Искрятся и переливаются сугробы в лунных дорожках. Склонили вековые ели свои лохматые лапы. Замерли дремучие великаны кедры. Спит тайга, заботливо укутанная снежным покрывалом. Спит и наш медведь в выложенной белым мхом берлоге. Не тревожат его ни вьюги, ни мороз. Остановилось время для косолапого. Ждет внутренний будильник весны. А она уже рядом. Зашагал март по тайге. Срывает озорник пуховые одеяла с деревьев. Треплет густые кедровые кудри. Тормошит лес. Вот и апрель торопится взять эстафету. Зазвенели в логах ручьи, запели синицы, затрещала берлога под мощными лапами.
            Проснувшийся медведь с удовольствием поковылял в обход своей территории, разминая кости и набивая лапы. Ничто не ускользало от его чуткого носа.
            Шли недели. Оставшийся жирок быстро таял. Срочно требовался серьезный харч. Ион без труда нашел его. Деревенские коровы и телки ходили в свободном доступе. Приглядев подходящую, он в тот же вечер привел в исполнение коварный план. Он не знал еще тогда, что это собственность людей и ему придется нести за свой поступок ответ, а пока, утащив добычу в кусты, принялся с жадностью поглощать мясо.
            Его угодья были за рекой. Днем он отлеживался у себя, а вечером, переплыв реку, шел доедать добытое бандитским путем.
            В этот вечер он, как обычно форсировав реку, не спеша шел по набитой им же тропе к останкам. Уже виднелась небольшая полянка – столовая, как он вдруг услышал тихий щелчок. Сработал врожденный инстинкт. Прыжок в сторону и выстрел произошли почти одновременно, но он на секунду оказался быстрее. Дернуло и обожгло предплечье. Второй выстрел только подстегнул его. Отскочив, он остановился на мгновенье. Вдруг где-то совсем рядом захлопали двери машин, и лес наполнился лаем собак. Это было его первым серьезным столкновением с отрядом псовых. Они догнали его. Наседали со всех сторон, не давали бежать. Стоило только повернуться к ним спиной, как они тут же хватали его за «штаны», заставляя снова и снова останавливаться. Их было много. Они захлебывались в лае, призывая охотников. Он уже слышал их торопливые шаги. В рывке он достал одну из собак. Страшный удар оставил ее на месте корчиться в предсмертной агонии. А он, пока не опомнились другие, ринулся в непролазный черемошник. Собаки, потеряв внезапно преимущество открытого пространства, тут же отстали. Медведь в это время, не останавливаясь ни на секунду, напролом пробивался к реке. Сходу, с крутоярья бросился в спасительную воду.
            Остановился только на другом берегу, в кустах. Ниже по течению на широкий плес выскочили ненавистные собаки. Потом появились люди. Они медленно пошли вдоль берега, что-то высматривая на земле. Только сейчас он заметил, что с предплечья по шкуре капает алая кровь. Пуля прошла скользом, не задев кость. Люди дошли до места, где он прыгнул в воду. Долго о чем0то переговаривались, потом ушли. Тогда он стал зализывать рану. Шерсть слиплась. Получилось нечто похожее на повязку. Здесь лежал долго, ждал терпеливо, будет ли преследование.
            Убедившись в безопасности, побрел к ближайшему болоту и, вырыв во мху яму, упал в спасительную прохладу. Рана перестала гореть нестерпимым огнем. Неделю он жил здесь, приходя в себя. Больше он так не подставится никогда, как, собственно, и драть домашний скот пропала вся охота.
            Собак же почуяв или услыхав, он стремительно покидал опасную территорию. Преследовать опытного, стрелянного медведя было делом бессмысленным.
            Глубокой осенью, делая огромный крюк к берлоге, он совершенно случайно нарвался на охотников с собаками. Вовремя учуяв т отскочив, он утащил их к таежной речке. Путая следы, он переплывал с берега на берег, держа собак на расстоянии. Пока те, уткнув носы в землю, разбирались в следах на одной стороне, он на махах уже уходил по другой. Преследование было не долгим. Люди быстро поняли с кем имеют дело и потому, отозвав собак, удалились. Он еще долго выжидал. В ночь начавшийся первый снег завалил его толстым слоем. А он так и лежал неподвижно, повернувшись под след, положив огромную голову на свои лапы.
            И непонятно было: спит ли он, или готов к внезапному прыжку. Поднявшись утром, оставил огромное черное пятно на первом белом покрывале. Он растает еще, этот первый пушистый снег, но сейчас медведь без особого удовольствия наблюдал, как оставляет отпечатки огромных лап на предательском белом ковре.
            Фыркая от раздражения, он потянул дальше свой маршрут. Он подолгу отдыхал. Лежа он вспомнил как летом нашел дохлого быка. Тот, видимо, чем-то траванулся или помер с пережору, но лежал давно, потому как раздуло быка как жабу, и казалось, что он вот-вот лопнет.
            Он первым делом оттащил тушу в небольшой лесистый ложок и там, вспоров брюхо, принялся поедать внутренности. Отдохнув после обильного чревоугодия, он без труда выкопал яму и, стащив туда быка, завалил лесным хламом. Наложив таким образом на все это свою тяжелую медвежью лапу, завалился неподалеку завязывать жирок. Несколько дней он выжидал, чтобы туша дошла. Что тут скрывать, любят медведи мясо с душком. А тут еще овсы поспели. Медведь чередовал поедания мяса с растительной пищей. Жир, так необходимый зимой, стремительно нарастал. Лоснилась шкура. Даже при легкой ходьбе запас перекатывался по телу солидными волнами.
            Однажды он задержался на овсах. Было нестерпимо жарко, и он спасался в болотце. Ночью он кормился, а потом весь день валялся между больших кочек в прохладной болотной воде. Решив поменять рацион, он не спеша побрел к своей кладовке. Не доходя до места, он вдруг  остановился. Все было как всегда, но все-таки что-то тревожило его. Он обошел свою столовую так осторожно, что ни один сучок не хрустнул под его лапами. Вот оно. Еле уловимый запах человека. Медведь лег и стал ждать. Тянулись часы. Стало светать. И вот к изумлению медведя, на дереве близь падшего быка произошло какое-то движение и шум. Откуда-то сверху стал спускаться человек. Резанул в нос знакомый запах оружия. Спустившийся человек тихо ушел, постоянно озираясь и держа наизготовку ружье. Он тоже тихо ушел  и больше туда не возвращался. Он хорошо запомнил то место. Весной оно ему пригодится, а пока он почти дошел до места зимовки. Повалявшись еще пару дней на кедровой гриве, он не спеша залез в свою берлогу.

Этой зимой, ночью, когда молчаливая тайга вся переливалась в лунном свете, в теплой, ухоженной берлоге появился ещё один представитель медвежьего семейства. Это очень большая редкость, когда в берлоге скапливается такое количество косолапых родственников.
К весне подросший и окрепший медвежонок не давал покоя никому. Конец марта выдался неожиданно тёплым. В берлоге стало жарко и медведица решила покинуть зимнее жилище чуть-чуть пораньше. Было бы любопытно увидеть столь массовый выход. Первой как всегда вышла мать, держа в зубах маленького хулигана, за ней вылез наш герой. Потом друг за другом выскочили два пестуна. Маленькая лесная полянка в мгновение заполнилась медведями. От такой ошеломляющей картины затрещала на весь лес кедровка, сорвалась с ветки и понесла тревожную весть в тайгу.
Снег еще не сошел. Он сел, но лежал в лесу плотным покрывалом. Захрустела под лапами корка. Медведица даже замотала головой от этих звуков. Весь лес будет их слышать. Зато малыш быстро понял свое преимущество. Занастившийся снег легко держал малый вес. Он нарезал галопом круги вокруг семьи, всячески демонстрируя свое преимущество. Медведица быстро навела порядок. Все выстроились в цепь и пошли след в след, чтобы как можно меньше шуметь. К вечеру вышли на бывшее овсяное поле. Здесь снега почти не было. Люди с осени не убрали один заусынок, вклинившийся в лес. Перезимовавшие колоски дербанили все кому не лень. Хватило заморить червячка и медвежьему семейству.
Поведение матери круто изменилось к своему первенцу. Она стала гнать его прочь. Он ещё не понимал, почему так ведет себя родительница. Отскочив, сидел долго в раздумье. Потом снова шел за всеми. Опять и опять отгоняла его медведица, порой даже больно прикусывала. Прошлогодняя парочка тоже не понимала, что происходит. Только самый маладший ничего не видел. Он любил всех подряд, кто даст еды. А случилось то, что должно было произойти - пришел срок начать самостоятельную жизнь. И вот после очередной взбучки он, опустив голову и не желая больше терпеть такого к себе отношения, заковылял прочь.
Вот так и начался у двухгодовалого медведя свой путь. От матери он унаследовал богатый опыт, отец передал мощь дикого зверя во всей его красе.
Даже сейчас, будучи еще молодым, он выглядел довольно внушительно. Первым делом он прошелся по всем прошлогодним точкам. Он не голодал. Тонкий нюх и мощные лапы делали свое дело. Однажды, в логу он набрел на барсучий городок. Те уже проснулись и чистили свои норы, о чем свидетельствовала свежая земля у входа внутрь. Он знал, что барсуки не ходят в туалет в норе, а всегда выходят наружу и бегут эти чистюли в одно и то же место по одной и той же тропе. Найти это место не составило труда. Выбрав удобную позицию для засады, он лег с подветренной стороны, чтобы ветер не выдал его, и стал караулить. Умение не спешить и, часами не шевелясь, ждать, было в крови от отца. В будущем это ещё не раз спасет его.
А пока, упав на брюхо и закрыв глаза, он терпеливо лежал. Двигались только уши и нос. И вот - он услышал тихий шелест. И только потом в нос ударил резкий запах. Тропинка полностью растаяла. Барсук бежал по влажной прошлогодней листве рывками. Немного протрусив, он вдруг резко останавливался и начинал нюхать. Убедившись в безопасности, опять начинал движение. Медведь лежал за пушистой елочкой совершенно неподвижно. Только подрагивающий нос выдавал охотничий трепет. И вот барсук поравнялся с засадой. Молниеносный удар лапой – и уже через пару секунд он шел с добычей в зубах.
В последующие дни он добыл здесь еще одного полосатого коротышку. После этого «лесные поросята» затаились в своих норах. Он не стал больше тратить на них время и побрел подыскивать себе приличное место обитания. Пройдет совсем немного времени, и он превратится в огромного зверя. Территория его владычества будет огромна, а пока он только примерялся к меткам, оставленными другими медведями.
Как-то раз, найдя пихтушку, всю исполосованную когтями, он встал на задние лапы и, убедившись, что его отметины вдвое выше, изодрал все дерево и основательно потерся об него спиной, заявляя, что хозяин с этих пор здесь он, и безбоязненно вторгся в чужие владения. Но они были настолько бедными, что он сам покинул их.
Почти все лето шлялся он по тайге в поисках своего угла. Ближе к осени нашел небольшой участок. Запах старого хозяина был еле уловим, и потому, обойдя и пометив территорию, он приступил к более детальному осмотру местности. Здесь была и большая река, и кедровники, даже клюквенное болото. Одним краем угодья выходили на овсяные поля. Обходя раз за разом территорию, он наметил, где будет берлога. С каждым днем прибывала сила. Он без труда крушил пни. Так, из озорства, дурачась, мог бороться с какой-нибудь неподъемной корягой. Упав на спину и оказавшись под тяжеленным сотунком, он вдруг резко всеми лапами отпихивал его от себя. Как щепка летела в небеса увесистая игрушка. Бурлила кровь.
Видел он и людей. Они собирали, однажды, на его болоте клюкву. Ему это страшно не понравилось. Сначала он порычал для порядка. Потом для пущей важности поломал сухостой. Люди на болоте напряглись, но не ушли. Тогда он просто на них побежал. Бешеными скачками. Те заорали, стали стучать в ведра и махать куртками. А он мчался на них с решимостью разъяренного зверя. Крик перешел в визг, какофония звуков была ужасной. Не добежав совсем немного, он резко свернул в сторону и также стремительно умчался. Остановившись в лесу, он с удовлетворением стал наблюдать, как люди спешно покидают его болото. Потом он стал делать так всегда.
Гонял людей и с черничных, и с голубичных болот. А малину охранял особо ревностно. Там ему и преподнесли урок. Жахнули по нему из ружья утиной дробью из обоих стволов разом. Долго он еще потом чесал спину о деревья. Но это произвело интересный эффект. В следующий раз, прежде чем выгнать людей с ягоды, он обходил их несколько раз и, если не было запомнившегося запаха оружия, смело и без проволочек выдворял гостей. Но стоило людям взять с собой ружье – тишина была на ягодниках необычайная. Дошло до того, что некоторые бабульки просили у охотников стрелянные ружейные гильзы, чтобы сходить за ягодкой. Так и ходили люди по болоту с ожерельями из гильз. А нашему герою, скрепя всем медвежьим сердцем, приходилось терпеть непрошенных конкурентов.
Остаток осени прошел тихо и спокойно, и с первыми заморозками он, как учила его мать, запутав следы, ушел на зимнюю квартиру, любовно и заранее приготовленную под огромным поваленным кедром. Следующее лето будет не менее насыщенным, но это уже будет другая история.