EvvaNevva25

В последнее время, я всё чаще начала задаваться вопросом, в чем смысл любви? Это определенно самое сильное и безумное из всех испытываемых человеком чувств, но для чего оно? Мы боимся, чтобы научиться справляться со своими страхами, и освободиться от наших больных и назойливых мыслей. Мы плачем, чтобы очистить себя от боли и умыть свою душу. Мы кричим, чтобы напугать тьму и чтобы выпустить наружу своих демонов. Но зачем мы любим? Почему, мы так стремимся познать её, ту самую, настоящую любовь? И почему нам так страшно обознаться, и перепутать её с другими чувствами? – голос Ии обволакивал тишину и уносился каплями звуков в потолок, отталкиваясь от которого, проливался дождем на кожу До. От её музыки у него всегда появлялись мурашки, она пробирала его насквозь.
- А зачем ей смысл? Она есть, и этого достаточно. Мы любим, потому что можем любить. Любовь – это не чувство разлуки, не чувство желания и сжигающей страсти, это даже не чувство благодарности или привязанности, это чувство единения, это стремление двух быть одним, понимаешь? – До был спокоен и мягок. Бархатный воздух с цепляющимся за рецепторы запахом апельсинов и сандала в их комнате был согрет пламенем расставленных всюду свечей. Они лежали голышом на ворохе лиловых, золотистых, пшеничных и изумрудных подушек, собранных по всему дому, прижавшись друг к другу и излучая какое-то тихое, едва различимое бронзовое сияние. А за окном бушевала ночь. По-январски звездная, полная звенящих вопросов и оглушающих ответов черная и необъятная ночь.
- Понимаю… Но выходит, что мы созданы для того, чтобы не быть собой? А для того, чтобы быть с кем-то?
- Нет, совсем не так. Мы для вселенной – словно атомы химических элементов. Чтобы стать чем-то большим, мы ищем связи. Вода – это соединение кислорода и водорода. Только вместе они становятся чем-то осязаемым. Вода – дарует нам жизнь. Но ты только представь, что было бы, не доверься один элемент другому?
- Значит, растворившись друг в друге мы способны создать что-то новое и настоящее? Нечто большее чем человек?
- Выходит, так оно и есть. – и До прижал Ию к себе.
Они лежали, закрыв глаза. Блики свечей отражались на кончиках длинных ресниц Ии, а тонкие и выразительные, словно у дирижера этой ночи, пальцы До скользили по её будоражащим воображение изгибам. Тело Ии, красивое, стройное, было подобно музыке, а До был силен и дерзок. Они слились в поцелуй. Долгий, пронзительный и настоящий. Ия дрожала от его прикосновений, а До наполнялся первобытной, неудержимой силой. Они любили друг друга так, как ни любили ни одни герои ни одной из написанных прежде книг. Они были друг другом. Ия чувствовала, что в них бьётся одно на двоих сердце. Наполненное светом и теплом сердце. Их мысли перепутались. Или они просто думали об одном и том же. Возвышенность и величественность этого момента заставляла пространство меркнуть, превращала всё, существующее в этом физическом мире в буквальное ничто. Они любили друг друга, они были друг для друга. Волна неконтролируемого, непредназначенного для человеческих глаз света накрыла их, словно одеялом.
- Так вот, что значит счастье, - где-то в мыслях пронеслось голосом Ии и гулким эхом разнеслось в голове До.
Они стали одним. Светом, волной, радостью, болью, страхом, улыбкой, смехом, слезой, горечью, объятьями, первым прикосновением, первым снегом, дождём, ночью, днём, звездой, луной, солнцем…. Они стали всем. Они стали вспышкой вселенной. Они освободились от тела, от мыслей. Они стали частью вас.
В этой уютной, разогретой пламенем десятка свечей комнате пахло апельсинами и сандалом. На разбросанных лиловых, пшеничных, золотистых и изумрудных подушках не было никого, а за окном царила и властвовала загадочная, не по-январски светлая ночь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ "ДВА". #1
Знаешь, а я врала себе все эти полгода. Врала каждую секунду, не запятнанную твоим именем и каждую мысль, не оскверненную твоим присутствием. Но теперь я себе призналась, и воздух от этого стал горьким и тяжелым.
Ты мне снился сегодня.
Мы были гостями дикого первобытного племени. Они считали нас своими Богами. Они ждали от нас чуда. Мы молчали, мы не творили чудес. Мы собирали горстями сухие иголки секвойи и бросали их в костер. Ты смотрел мне в глаза. Я плакала. Они начали нам молиться. Сначала завыли женщины. Они падали на землю, неистово хлестали себя по щекам, впивались в почву не-стриженными ногтями и обсыпали себя грязью. Мы не сдвинулись с места. Мы не проронили ни слова. Тогда к ним присоединились и мужчины. Они запускали свои огромные руки в искрящееся пламя и умывались огнем. Они орали от боли. Их кожа краснела и покрывалась волдырями. Они падали к нашим ногам и рыдали. Мы собирали горстями сухие иголки секвойи и бросали их в костер. Ты смотрел мне в глаза. Я плакала. Тогда они привели детей. Они стянули с них набедренные повязки и стали хлестать тонкими прутьями. Взрослые визжали и свистели, дети сдержанно терпели боль и подставляли свои худые бронзовые тела под удары. Мы не сдвинулись с места. Мы не проронили ни слова. Тогда вождь подозвал к себе свою женщину и приказал ей привести дочь. Женщина бросилась на него, женщина расцарапала ему грудь. Вождь ударил её по лицу. Женщина упала. Женщина поднялась и отправилась выполнять приказ.
Она привела к нам девчушку лет трех. Белую, нетронутую солнцем. Её волосы разлетались каштановыми кудрями. На её запястьях звенели кольца разноцветных стеклянных браслетов. Они собирались принести её в жертву. Вождь приготовил каменный белый нож, вождь расстелил на земле шкуру. Девочка смотрела на нас. Ты сказал, что у неё мои глаза. Ты сказал, что она достойна жить хотя бы поэтому. Ты крепко сжал мою руку. Ты вслух произнес мое имя. Мы поднялись с замшелых брёвен. Мы подошли к девочке. Я бросила остатки иголок секвойи на землю, я перестала плакать. Ты держал меня за руку. Окровавленные дети скалили на нас свои зубы. Ты сказал мне, что они улыбаются. Обугленные мужчины сверкали белыми глазами, ты сказал мне, что они ждут чуда. Грязные женщины тянули к нам свои руки, ты обходил их, и вел меня за собой. Ты сказал мне, что мы увезем эту девочку в Шим. Ты сказал, что мы купим ей платье. Ты сказал, что мы подарим ей куклу. Я улыбалась.
Мы взяли её за руки. Ты - справа, я - слева. Ты кричал на вождя. Я смеялась глазами. Мы ушли в горы. Мы вышли за границы зеленого. Пламя гасло. Вокруг нас были камни. В камнях вили гнёзда багровые змеи. Девчушка смеялась глазами. Я - боялась. Ты - молчал. Мы поднимались всё выше и выше. Я слышала шум бежавшей рядом реки. Девочка плакала. Ты - молчал. Мы были Богами, за нами не гнались, нас - ждали. Мы - уходили. Мы шли долго. Девочка - боялась. Ты - плакал. Камни стёрли наши ноги. Мне хотелось жить, мы выли. Мы услышали шум лопастей. Мы поняли - нас ждали. Девочка - плакала. Ты рассказал ей про вертолет. Я - смеялась глазами. Ты улыбался. Мы чувствовали искусственный ветер. Мы видели пыль, которую он поднимал в воздух. Девочка думала - Боги. Мы понимали - люди.
Знаешь, а я врала себе все эти полгода. Врала каждую секунду, не запятнанную твоим именем и каждую мысль, не оскверненную твоим присутствием. Но теперь я себе призналась, и воздух от этого стал горьким и тяжелым.

Оу застал её лежащей на полу, рассматривающей свое отражение в маленькое зеркальце
серебряной пудреницы. Два потухших карих глаза, опухшие красные веки, дрожащие от
отчаяния искусанные губы, - в её сегодняшних чертах едва можно было узнать девушку
с фотографий, развешанных по обшарпанным серым стенам. Она была уверенна, что
мертва, и не замечала его. Неровный белый потолок с желтыми пятнами, одинокая
лампочка на черном шнурке провода, красный тюль не подшитых штор, серый кафель
пола, усыпанный сигаретным пеплом, пустые стекляшки бутылок на столе, опрокинутый
деревянный стул и невыносимый, застоявшийся воздух. Клетка в многоэтажном индустриальном склепе.

- Эй, Эйб, ты жива? – Оу поставил рядом с ней стул и взял её за руку. Одним движением он выхватил у неё зеркальце и захлопнул его. Она подняла на него свои пустые глаза.

- Поднимайся. Знаю, ты будешь меня отговаривать, но я всё обдумал. Я не смогу жить, зная, что убил тебя, – он подхватил её под руки и заставил встать с пола.

Эйб подошла к столу и взяла в руки стакан с мутной розовой жидкостью. Оу выхватил
его и вылил все содержимое в раковину. Она села на стул, опустила голову на колени,
закрыла её руками и со стоном выдохнула. Он снял свой пиджак и кинул его на
подоконник. Трехлитровая банка с четырьмя странного вида угольками со звоном
разбилась. Угольки рассыпались в пепел. Эйб вздрогнула, испуганно повернулась в
сторону звука и с невероятной скоростью подлетела к осколкам. Забирая горстями битое
стекло, припудренное черной пылью, она начала рыдать. Из её рук сочилась кровь. Эйб
прижала их к своему лицу. Оу пытался оттащить её, но она билась в истерике и выла.
Тогда, он достал из заднего кармана своих джинсов завернутый в белую тряпочку
блестящий хирургический скальпель и силой уложил её на пол.
Оу разорвал её футболку, и перед его глазами предстала мертвенно бледная грудь. Эйб
замолчала и закрыла глаза. Тонкая красная полоса разделила её тело надвое. Оу занес свои
руки ей под ребра и открыл грудную клетку. Он долго что-то нащупывал там, а потом,
резко и с выдохом, достал наружу черный, холодный уголек. Он положил его на стол,
снял с себя рубашку и аккуратно повесил её на спинку стула. Взяв то самое маленькое
зеркальце, в которое Эйб час назад смотрела на себя, Оу поднес скальпель к своей груди, и
растущие на ней волосы слиплись от крови. Держа в одной руке зеркальце, другой рукой
он, стиснув зубы, вырвал свое сердце. Живой, дрожащий красный кусок мяса пульсировал в его руке. Оу подошел к Эйб, и вложил его в её грудь. Его труп упал рядом с ней.

Её развороченное тело, окровавленное, все в царапинах и осколках лицо, посиневшие
руки и ноги вдруг содрогнулись, а её мертвые губы скривились в едва заметную улыбку.
Эйб открыла глаза. Они сияли. Руками сдвинув ребра на место и поддерживая их в таком
положении, она встала. Через пять секунд от вскрытия не осталось и следа. Эйб подошла
к Оу и поцеловала его в губы. Он не ответил. Она разжала его руку и взяла зеркальце.
Живой, блестящий, горящий взгляд. Она вернулась. Эйб открыла окно и пустила в
комнату прохладный ночной воздух. Она глубоко вдохнула и, взяв новую банку из-под
стола, положила в неё маленький истлевший черный уголек.